Православная Российская Церковь и Советское государство 1917–1922

Отречение от престола императора Николая II и образование Временного правительства знаменовали собой начало нового периода в государственно-церковных отношениях в России.

«Под эгидой Временного правительства, – писал профессор А.В. Карташев, – и с его помощью Русская Православная Церковь вернула себе присущее ей по природе право самоуправления по ее каноническим нормам».

Благодаря сочувствию Временного правительства был созван Поместный Собор Православной Российской Церкви, восстановивший систему соборного церковного управления, состоящую из самоуправляющегося прихода, выборных органов епархиального управления, выборного епископата, органов Высшего Церковного Управления, находящихся под контролем периодически созываемого Собора. Эта система церковного управления, по словам Карташева, спасла Церковь «насколько это было возможным» от грозившего ей в условиях гонений «глубокого внешнего и внутреннего распада»¹. Сохранение церковной организации в СССР стало возможным во многом благодаря исповедническому подвигу мирян, призванных Собором 1917–1918 гг. к активному участию в церковной жизни.

Последующие десятилетия советской истории прошли под знаком гонения на Церковь. Однако под влиянием внешних и внутренних обстоятельств власть была вынуждена корректировать свою религиозную политику, не отказываясь от своей главной стратегической цели – ослабления и последующего полного уничтожения Церкви в СССР.

К изучению истории отношений Церкви и государства в последние годы обращаются не только историки и богословы, но и политологи, философы, юристы, представители других отраслей знаний. Такой интерес специалистов нельзя назвать праздным, потому что тема эта весьма актуальна в наши дни. Можно сказать, что ее изучение имеет большое практическое значение для формирования новой модели государственно-церковных отношений в России.

Исторический опыт, почерпнутый из истории Церкви в нашей стране в XX столетии, будет важен и для установления нормальных взаимных отношений между государством и Церковью на Украине, а также в новообразованных государствах на прибалтийских территориях, где власти зачастую грубо вмешиваются во внутренние церковные дела, стремясь получить утилитарную, сиюминутную политическую выгоду. История показывает, что вмешательство государства во внутреннюю жизнь Церкви, как правило, приводит к нежелательному для властей результату и, прежде всего, к падению авторитета самой государственной власти, а также к ослаблению нравственности в обществе. Об этом свидетельствует история Российской Церкви синодального периода и история государственно-церковных отношений в СССР. Опыт существования Церкви в тоталитарном государстве убедительно доказывает, что такие методы борьбы с канонической Церковью, как, например, лишение ее права юридического лица или насильственное отобрание храмов² не лишают ее нравственной силы. Более того, в условиях гонений церковный авторитет значительно возрастает. Очевидно и то, что авторитарное вмешательство светских органов управления во внутрицерковную жизнь никак не согласуется с принципами демократии, провозглашаемыми в качестве непререкаемой ценности правящими кругами в Прибалтике и на Украине.

С другой стороны большой опасностью и явным соблазном для Церкви является стремление некоторых церковных людей к достижению привилегированного («господствующего») положения церковной организации в государстве. Авторитет Церкви в обществе не может зиждиться на уголовных законах или внешнем принуждении.

В связи с актуальностью и многогранностью темы «Церковь и государство в СССР в XX веке» большой интерес представляет сопоставление результатов исследований светских и церковных историков, имеющих различные подходы к изучаемому вопросу. Автор предлагаемой читателям книги – светский историк Анатолий Николаевич Кашеваров родился в 1952 г. в г. Белеве Тульской области. В 1974 г. он окончил исторический факультет Ленинградского государственного университета, с 1975 г. преподавал в университете, затем защитил кандидатскую и в 1998 г. – докторскую диссертацию. В 1979–1993 гг. – А.Н. Кашеваров преподаватель Высшей профсоюзной школы, с 1993 г. – Санкт-Петербургского государственного Политехнического университета. С 2002 г. – профессор факультета журналистики Санкт-Петербургского государственного университета. А.Н. Кашеваров является автором более 60 научных статей и четырех монографий³.

Диакон Илья Соловьев

В многовековой истории Отечества Православная Церковь играла огромную и многообразную роль. На особую значимость православия в исторической судьбе России указывали выдающиеся русские мыслители, общественные деятели и писатели XIX–XX в.: Н.В. Гоголь, А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, В.С. Соловьев, К.Н. Леонтьев, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, И.А. Ильин, Г.П. Федотов и др. Изучение этой темы являлось устойчивой и плодотворной традицией дореволюционной историографии в лице ее крупнейших представителей: Н.М. Карамзина, Н.И. Костомарова, В.О. Ключевского, Е.Е. Голубинского и др. Советской наукой вопросы истории Церкви и ее взаимоотношений с государством рассматривались односторонне, с позиций воинствующего атеизма. Исследование этой темы без идеологических предубеждений и политических пристрастий позволит продолжить лучшие традиции отечественной историографии, а также восполнить определенный пробел в изучении истории нашей Родины.

Автор настоящей работы старался учитывать и значительно возросший в наше время общественный интерес к религии и Церкви. Ныне, когда устранены искусственные преграды, разделявшие общество на верующих и неверующих и отношения государства и Церкви вступили в новый этап, в самых различных слоях и группах населения распространены представления о том, что возрождение страны невозможно без опоры на традиционные духовные ценности, сформировавшиеся под влиянием православия.

Выработка современной российской государственностью новой модели религиозной политики пойдет тем успешнее, чем полнее и объективнее будет учтен исторический опыт, включая уроки взаимоотношений Советского государства и Русской Православной Церкви.

Особый интерес представляют государственно-церковные отношения 1917–1922 гг. В этот период Православная Российская Церковь подверглась такому основательному погрому и гонениям, каких не испытали на себе в XX в. конфессии в других странах Восточной Европы с враждебными религии коммунистическими режимами. Для отмеченного этапа религиозной политики Советского государства характерна общая стратегия, направленная на полное вытеснение Церкви из всех сфер жизни общества с перспективой ее полной ликвидации. В соответствии с этими целями властью были выработаны и применялись особые, главным образом, репрессивные приемы «регулирования церковной жизни».

Новое наступление на Церковь, развернувшееся в конце 20-х гг., имело целью полностью ликвидировать религиозные организации в советском обществе. Но Церковь возродилась в годы Великой Отечественной войны. Вызванные войной обстоятельства вынудили советскую власть пойти на частичную нормализацию государственно-церковных отношений. Однако и на новом этапе религиозной политики остался неизменным ее основной принцип – строгое ограничение и всеохватывающий контроль церковной деятельности со стороны государственных органов, были смягчены лишь некоторые формы и методы его осуществления.

Важнейшей задачей церковной политики Советского государства вплоть до конца 80-х годов оставалась поддержка антирелигиозной борьбы, проводимой коммунистической партией и различными общественными организациями. В одном из своих последних программных идеологических произведений – статье «О значении воинствующего материализма», опубликованной в марте 1922 г. в журнале «Под знаменем марксизма», – В.И. Ленин назвал борьбу с религией «нашей государственной работой»⁴. По мнению современного историка проф. Д.В. Поспеловского, это делает бессмысленными попытки отличать антирелигиозную политику компартии от антирелигиозной политики государства. Поэтому он предлагает рассматривать антирелигиозную борьбу в СССР как дело Советского правительства⁵.

Предлагаемая вниманию читателей работа посвящена исследованию основных особенностей государственно-церковных от ношений в период становления религиозной политики советской власти: 1917–1922 гг. Этот период совпадает с переломными этапами в истории государства и общества: установлением в стране власти большевиков, гражданской войной и военной интервенцией, началом новой экономической политики. Такое совпадение не случайно, поскольку церковная политика государства всякий раз по-своему отражает его внутреннюю политику в целом; со своей стороны, Церковь, которая с января 1918 г. была юридически отделена от государства, никогда не отделяла себя от интересов общества и служения народу.

Важнейшая задача современных исследователей состоит в том, чтобы полностью преодолев стереотипы «партийного подхода» к изучению темы, разработать объективно научную концепцию истории взаимоотношений Советского государства и Православной Российской Церкви. Это будет значительным вкладом не только в отечественную историографию, но и в восстановление исторической справедливости по отношению к Церкви.

К сожалению, до сих пор в исторической литературе по ряду вопросов темы преобладают прежние представления, унаследованные от советских работ атеистического характера. Одной из основных задач данной работы является преодоление подобных стереотипов и представлений об истории Российской Церкви.

В первую очередь, это касается вопроса об отношении духовенства к Белому движению. Начиная с 20-х гг., советские авторы, доказывая, что Церковь была «вдохновляющей силой Белого движения и стояла в центре всех контрреволюционных заговоров и выступлений против рабоче-крестьянской власти», чаще всего ссылались на деятельность временных Высших церковных управлений Сибири и юго-востока России, «всемерно поддерживавших белогвардейские армии и интервентов»⁶. Представление о «задушевном союзе попа, буржуя и генерала» настолько прочно вошло в общественное сознание, что перешло и в настоящее время, став на этот раз уже предметом идеализации в некоторых общественных и политических кругах.

До сих пор ряд отечественных исследователей, касаясь деятельности временных Высших церковных управлений (далее – ВВЦУ) на территориях, занятых белыми, продолжают следовать установкам атеистической литературы 20–30-х гг. о «симфонии» Белого движения и ВВЦУ.

«Созданные на «белой» территории церковные структуры выполняли роль политических организаций, – пишет М. И. Одинцов, – воспитывая паству в нужном для правительства духе»⁷.

Вслед за литературой 20-х гг. некоторые исследователи утверждают, что само образование ВВЦУ преследовало сугубо политические цели – обеспечение поддержки Белого движения. Например, В.А. Алексеев полагает, что иерархи, находившиеся на территории, занятой армией А.И. Деникина, «решили организационно оформиться, демонстративно обособившись от Московской Патриархии», поскольку «Тихон категорически отказался от поддержки как белых, так и красных войск»⁸. Эту же точку зрения разделяет и М.Ю. Крапивин⁹.

В связи с подобным утверждениями важно специально изучить, используя недавно опубликованные в нашей стране воспоминания руководящих деятелей ВВЦУ, различные аспекты истории этих церковных учреждений, в том числе степень их политизированности и способность оказать эффективную поддержку Белому движению.

В данной работе освещен также ряд до сих пор мало изученных вопросов темы. В их число входит выяснение реакции духовенства и мирян на первые декреты и шаги атеистической власти в области религиозной политики. В работах советских авторов считалось, что «благожелательное или по меньшей мере индифферентное отношение со стороны трудящихся к декрету об отделении церкви от государства и школы от церкви было правилом», в то время как «духовенство организовывало борьбу против этого декрета, являвшуюся частью контрреволюционных заговоров в отношении диктатуры пролетариата»¹⁰.

В середине 90-х гг. такой подход к этому вопросу в отечественной литературе был в целом преодолен¹¹. Однако, некоторые аспекты его до сих пор изучены мало. Так, в различных исследованиях, посвященных государственно-церковным отношениям новейшего времени, фрагментарно упоминается о деятельности особой делегации, которая от имени сначала Поместного Собора, а затем от Высшего церковного управления (далее – ВЦУ) представляла и защищала перед правительством интересы Православной Церкви в первые годы советской власти¹².

В исторической литературе пока отсутствует целостное представление о составе, полномочиях и деятельности этой делегации. Между тем, именно в делегацию поступал основной поток писем и жалоб с мест о гонениях и притеснениях духовенства и мирян, адресованных в Высшее церковное управление. Наиболее важные вопросы, касающиеся отношений с новой властью и ее крупных антицерковных акций, делегация вносила на обсуждение высшего церковного руководства (например, об аресте патриарха 23 декабря 1919 г.). Специальное изучение деятельности делегации по защите прав и интересов Православной Церкви позволит конкретизировать официальную позицию Церкви к мероприятиям, проводимым в религиозной политике, а также выявить специфику отношения к ним различных органов центральной власти – Совнаркома, ВЦИКа, VIII отдела Наркомюста, к которым с соответствующими ходатайствами обращалась эта делегация.

Первая попытка специального изучения указанного вопроса была осуществлена автором в статье «Делегация Православной Церкви для сношений с советским руководством в 1918–1920 гг.»¹³.

В работе подробно рассматриваются также вопросы, долгое время не являвшиеся предметом специального изучения исторической науки. К ним относится кампания советской власти по вскрытию святых мощей, начатая осенью 1918 г. Сложилось так, что светские современные ученые и публицисты, освещая государственно-церковные отношения начала 20-х годов, основное внимание уделили кампании по изъятию церковных ценностей в связи с голодом в Поволжье¹⁴. Упор на изучение антирелигиозной кампании 1922 г. был характерен и для советских исследований, написанных традиционно в духе воинствующего атеизма¹⁵. Поэтому результаты изучения кампании по вскрытию святых мощей в отечественной историографии до выхода в 1995 г. нашей монографии¹⁶, были скромны: обстоятельно рассмотрены лишь ее начало и ход в некоторых религиозных центрах (события осени 1918 г. в Александро-Свирском монастыре, весны-лета 1919 г. в Троице-Сергиевой Лавре и т.п.)¹⁷, а также реакция на нее Высшей церковной власти¹⁸.

Автор разделяет общую оценку кампании по вскрытию мощей, данную проф. Д.В. Поспеловским. По его определению, «мощнейшая эпопея» относится к ряду запретительных мер советской власти, направленных на явное унижение достоинства Русской Православной Церкви и знаменующих собой государственное вмешательство в сакральную жизнь Церкви¹⁹. Это общее положение требует конкретизации и уточнения. Для полного представления о результатах и последствиях кампании по вскрытию мощей важно выяснить ее связь с другими антирелигиозными мерами советской власти.

В советских работах был распространен тезис, высказанный впервые одним из лидеров обновленцев А.И. Введенским о том, что Высшее церковное управление по главе с патриархом Тихоном, занимаясь преимущественно контрреволюцией, и тем самым довело Церковь до разрухи²⁰. Общая оценка, данная советскими авторами деятельности «тихоновского» ВЦУ, в целом воспроизводила точку зрения обновленческого Синода, обнародованную им в ряде своих документов, в том числе в особом послании в августе 1923 г. В этом послании «тихоновское руководство» обвинялось в непризнании нового государственного строя и советской власти, а также в приведении в полное расстройство всех церковных дел²¹. Некоторые современные церковные историки считают, что к концу 1920 г. за убылью своих членов распались Священный Синод и Высший Церковный Совет и поэтому с 1921 г. в сущности высшая церковная власть осуществлялась единолично патриархом, опиравшимся на помощь своих ближайших советников²².

В зарубежных, а также современных отечественных исследованиях много внимания уделено выяснению позиции патриарха Тихона в 1918–1922 гг., особенно его посланиям, касавшимся отношения Церкви к общественно-политическим событиям того времени и акциям советской власти²³. Однако, несмотря на то, что патриарху было дано право Собором, на случай невозможности созывать Собор или Синод, управлять Церковью единолично, важнейшие решения принимались в соединенном присутствии Синода и Высшего Церковного Совета, заседавших под председательством патриарха. Деятельность этих органов Высшей церковной власти в бурные 1918–1922 гг., т.е. с начала работы и до вынужденного ее прекращения, до сих пор специально не изучена. Восполнение указанного пробела в историографии позволит вскрыть влияние революционных потрясений и гражданской войны на механизм функционирования Высшей церковной власти, а также проследить эволюцию ее позиции от бойкота религиозной политики советской власти до защиты интересов Церкви путем аппеляции к советскому законодательству и призывов к власти строго придерживаться и не нарушать ею же принятые декреты и нормативные акты в отношении религиозных организаций.

Отмеченная выше проблема функционирования Высшей церковной власти в 1918–1922 гг. была рассмотрена автором в двух статьях, посвященных специальному изучению деятельности ВЦУ в условиях гражданской войны²⁴.

Лишение Церкви экономической основы являлось особо важной задачей власти, исходившей из марксистского положения о религии, как о надстройке над материальным базисом. Считалось, что подрыв экономической основы Церкви резко ускорит ее распад²⁵. В соответствии с этими представлениями был составлен ленинский декрет от 23 января 1918 г., отнявший у Церкви не только все ее имущество и банковские вклады, но и само право приобретать имущество.

Несмотря на важность изучения финансово-экономического положения Церкви в результате первых же соответствующих мероприятий советской власти эта проблема осталась малоизученной²⁶.

Основная цель данной работы – изучить характер, особенности и эволюцию отношений государства и Церкви, главным образом, на уровне центральных органов светской власти и высшего церковного руководства. Данная работа является первым опытом комплексного исследования, обобщения и осмысления этих отношений в указанном аспекте.

При написании работы ставились следующие задачи:

– изучить характер первых мероприятий Советской власти в религиозной политике (ноябрь 1917 – сентябрь 1918 гг.) и подлинную реакцию верующих, духовенства и, прежде всего, высшей церковной власти на них

– выявить особенности антицерковных кампаний 1918–1922 гг., их взаимосвязь и влияние на процесс становления и осуществления религиозной политики государства

– осветить специфику подхода различных властных органов, в первую очередь VIII отдела Народного комиссариата юстиции и ВЧК–ГПУ, к осуществлению религиозной политики в условиях гражданской войны и первых лет НЭПа, а также показать складывание системы органов центральной власти по проведению такой политики; – исследовать положение и механизмы функционирования органов высшей церковной власти в послесоборный период, т.е. с октября 1918 по май 1922 гг.

– финансово-экономическое состояние, выработку и эволюцию официальной позиции в отношении религиозной политики государства и новой власти, меры по налаживанию канонически правильной церковной жизни, насколько это было возможно в условиях революционных потрясений и гражданской войны

– проанализировав деятельность временных Высших церковных управлений на территориях, занятых белыми, конкретизировать и уточнить взаимоотношения между этими церковными учреждениями и белыми правительствами.

Задачи исследования обусловили и его структуру. Работа построена по проблемно-хронологическому принципу и состоит из введения, четырех глав, заключения.

Хронологические рамки монографии обусловлены тем, что 1917–1922 гг. представляют чрезвычайно важный, во многом ключевой и относительно целостный период, как в религиозной политике Советского государства, так и в истории Русской Православной Церкви.

Для советской власти это было время становления ее религиозной политики, важнейшим средством осуществления которой стали открытые гонения и террор против духовенства и верующих. Именно в эти годы сложились основные особенности «церковной» политики государства, были определены ее принципы и методы на долгие годы вперед. С 1917 г. религиозная политика государства была направлена на разрушение церковной организации, которая воспринималась коммунистическим руководством как «последнее живое наследие царизма», и вытеснение Церкви из основных сфер жизни общества. В результате осуществления декретов и нормативных актов советской власти, а также различных антицерковных кампаний и акций к исходу 1922 г. эти задачи, в значительной степени, были выполнены: Церковь была лишена права собственности и юридического лица, подорвано ее финансово-экономическое положение, расколото белое духовенство и расстроено церковно-административное управление и, прежде всего, его высшие органы.

Примечательно, что один из руководителей «церковной» политики Советского государства в 20–30-е годы Ем. Ярославский выделял 1917–1922 гг. как самостоятельный период «штурма и натиска» в отношении религиозных организаций²⁷. Выступая в 1923 г. перед московским партактивом, он подчеркивал необходимость перехода к «религиозному нэпу»²⁸. Согласно документам центральных советских и партийных органов, с весны 1923 г. начался тактический поворот в религиозной политике в сторону внешнего смягчения государственно-церковных отношений: были осуждены явные «перегибы» (шумные демонстрации антирелигиозных чувств при проведении «комсомольского рождества» и «комсомольской пасхи», массовое закрытие церквей под административным нажимом), постепенно прекратились массовые судебные процессы над духовенством и мирянами, нередко заканчивавшиеся смертными приговорами их участникам, патриарх Тихон был освобожден из-под стражи, активизированы усилия по созданию юридической базы существования религиозных объединений²⁹.

В истории Российской Церкви исследуемый период был связан с деятельностью Поместного Собора и первыми попытками Высшей церковной власти наладить церковную жизнь на основе его определений и постановлений. Другая важнейшая задача избранных Собором органов Высшего церковного управления со стояла в выработке и проведении официальной позиции Церкви в связи с междоусобной войной и по отношению к новой власти и ее религиозной политики. В 1922 г. попытки наладить канонически правильную церковную жизнь были прерваны – Высшее церковное управление было вынуждено прекратить свое функционирование, а всю Церковь поразил обновленческий раскол.

Методологическую основу монографии составили принципы историзма и научной объективности. При изучении темы автор стремился к наиболее полному изучению источников и использовал традиционные в историографии сравнительно-исторический и проблемно-хронологический методы. Проведен всесторонний анализ широкого круга источников, отражающих характер и особенности взаимоотношений Советского государства и Русской Православной Церкви в 1917–1922 гг. Эти источники как выявленные в архивах, так и уже опубликованные. Полученные сведения сопоставлялись с данными разных источников и оценивались с точки зрения их достоверности и значимости. Особое внимание уделялось тем историческим фактам, которые при сопоставлении их с другими, позволяли уточнить, дополнить, а в некоторых случаях и воссоздать важнейшие, узловые моменты истории Церкви исследуемого периода и определить особенности, принципы и методы осуществления религиозной политики советской власти в 1917–1922 гг.

Научная новизна работы заключается в том, что в ней впервые в отечественной и зарубежной историографии проведен комплексный анализ становления и особенностей государственно-церковных отношений в первые годы советской власти. В рамках избранного периода выделены этапы и характеризующие их черты.

В работе исследованы поставленные в историографии, но мало изученные проблемы. Во-первых, подлинная реакция верующих и духовенства, в первую очередь, высшего церковного руководства на первые декреты и шаги атеистической власти в области религиозной политики. Во-вторых, состав, полномочия и работа делегации Православной Церкви для сношений с советским руководством в 1918–1920 гг. Все это позволило конкретизировать официальную позицию Церкви к мероприятиям, проводимым советской властью в религиозной политике.

В третьих, деятельность временных церковных управлений на территориях страны, занятых белыми, что позволило впервые изучить такие важные для темы аспекты истории этих церковных учреждений, как степень их политизированности и способность оказать эффективную поддержку Белому движению. При рассмотрении этой проблемы впервые специально использованы опубликованные мемуары активных деятелей ВВЦУ – протопресвитера Георгия Шавельского и митрополита (в изучаемое время – епископа) Вениамина (Федченкова).

В-четвертых, специфика подхода таких центральных властных органов как VIII отдел Народного комиссариата юстиции и ВЧК–ГПУ осуществлению религиозной политики в условиях гражданской войны и первых лет НЭПа.

В данной работе автор продолжил начатое им впервые в историографии специальное изучение кампании по вскрытию святых мощей, что позволило выяснить ее связь с другими антирелигиозными мерами советской власти – закрытием монастырей, разрушением православного обряда погребения, а также с антицерковной кампанией 1922 г. Исследование антицерковных кампаний 1918–1922 гг. также позволило вскрыть их роль и значение в становлении религиозной политики государства, а также в складывании системы органов центральной власти по проведению такой политики

В работе исследованы проблемы, которые еще не были поставлены и не рассматривались в историографии:

– финансово-экономическое положение Церкви в условиях революционных потрясений и гражданской войны

– состояние и деятельность органов Высшего церковного управления в первые годы советской власти

– процесс выработки и эволюции позиции высшего церковного руководства по отношению к советской власти и ее мероприятиям в религиозной политике.

При изучении этих проблем в научный оборот введено много неопубликованных документов, которые стали доступны исследователю лишь сравнительно недавно. Автором выявлены ранее неизвестные факты и сделаны выводы, позволяющие по-новому оценить ряд важных моментов в религиозной политике Советского государства и церковной истории исследуемого периода.

Научная и практическая значимость работы состоит в том, что содержащиеся в ней сведения и выводы могут быть использованы для дальнейшего исследования истории Церкви в XX в. и религиозной политики Советского государства. Работа восполняет определенный пробел в изучении отечественной истории. Специальное изучение отмеченных выше вопросов является существенным вкладом в выяснение ключевой проблемы рассматриваемого периода: почему Православная Церковь в ходе революционных потрясений и гражданской войны не смогла выполнить своей традиционной стабилизирующей и консолидирующей нацию и общество роли. Кроме того, изучение складывавшейся в первые годы советской власти модели взаимоотношений государства и Церкви позволяет лучше представить механизм становления репрессивных методов управления государством и обществом в целом.

Содержание работы может быть учтено в процессе вузовского преподавания отечественной истории – при подготовке общих и специальных курсов, материалов к семинарским занятиям, а также при подготовке документальных публикаций по истории Церкви новейшего времени.

Работа может быть использована и в процессе преподавания истории Русской Православной Церкви в духовных учебных заведениях.

Выводы монографии применимы при разработке современной государственной «церковной» политики, чтобы избежать ошибок и «перегибов» прошлого.

Новейшая история Русской Православной Церкви и религиозная политика Советского государства привлекали и привлекают внимание отечественных и зарубежных исследователей. Советская историография рассматривала историю государственно-церковных отношений с антирелигиозных и антицерковных позиций, согласно которым Церковь представлялась реакционным, антинародным институтом, а органы государственной власти освещались только положительно. Основные установки и положения советской историографии сложились еще в 1920-е гг. и в целом без изменений переносились из одной работы в другую.

Первые советские работы, появившиеся в самом начале 1920-х гг., невозможно считать научными, так как они в основном носили резко обличительный характер. Советские авторы тех лет – П. Бляхин, Е.Ф. Грекулов, А. Кагорницкий, Б.П. Кандидов, Н.М. Лукин, С. Худяков и др. – выполняли «партийный заказ» в прямом смысле этих слов. Так, в отчетном докладе Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) в Политбюро от 12 декабря 1922 г. особо отмечалось, что «ощущается острый недостаток в литературе, освещающей с марксистской точки зрения историю российской Церкви и взаимоотношений между Церковью и государством. При полном отсутствии литературных сил могущих теперь же взяться за заполнение этого пробела, комиссия не видит другого выхода из положения кроме обращения к институту красной профессуры, которому предполагается заказать ряд монографий»³⁰. Уже 1 января 1923 г. комиссия докладывала в Политбюро ЦК РКП(б) о ходе выполнения этого решения³¹.

В связи с готовившимся в 1922–1923 гг. судебным процессом над патриархом Тихоном руководящие партийные органы – Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) и Политбюро, планировали «обвинение против Тихона и его ближайших сотрудников поддерживать по четырем пунктам:

а) активная борьба против проведения декрета об отделении церкви от государства

б) противодействие вскрытию мощей

в) противодействие изъятию церковных ценностей;

г) систематическая контрреволюционная деятельность»³².

Авторы большинства изданных в тот период работ стремились всячески обосновать указанные пункты обвинения³³.

Примечательно, что некоторые авторы, писавшие в 1920–1930-х гг. разоблачительные брошюры и статьи о Российской Православной Церкви, до революции 1917 г. являлись православными священнослужителями (например, И. Брихничев, М. Галкин). Выполняя политический заказ, некоторые из них зарабатывали себе право на жизнь. Примером подобного рода можно считать написанную перед началом Великой Отечественной войны (издана в 1961г.) работу обновленческого митрополита Н.Ф. Платонова, который в 1938 г. вынужденно порвал с религией и стал «воинствующим атеистом»³⁴.

Работы по истории Церкви, вышедшие в 1920–1930-х гг. и представлявшие всякую религию как политического и идеологического противника советской власти, во многом характеризуют особенности и этапы антирелигиозной борьбы, которую в тот период вело атеистическое государство. Современные исследователи могут использовать приводимые в указанных работах материалы лишь с учетом идеологической заданности, субъективности и пристрастности авторов.

Установки и положения литературы 1920–1930-х годов в значительной степени определили подходы к изучению темы всей последующей советской историографии. Именно с тех лет в советской исторической литературе утвердилось мнение, что в 1917г. Православная Церковь придерживалась исключительно промонархических позиций, «верой и правдой стояла за интересы самодержавия» и враждебно относилась к антицаристским настроениям в обществе³⁵. После падения царизма Церковь якобы противилась преобразованиям в обществе, а ее Поместный Собор, начавший работу в августе 1917 г., рассматривался лишь как «штаб церковной контрреволюции»³⁶. Позднее, в 1980-х годах, к этим положениям добавилось обвинение в том, что Церковь неспособна была ни перестроиться, ни обновиться³⁷.

Советские авторы посвятили немало работ первым мероприятиям атеистической власти в религиозной политике. Достоинством этих исследований является обстоятельное изучение истории подготовки и утверждения ленинского декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Были уточнены даты подписания декрета и издания инструкции Народного комиссариата юстиции о порядке его осуществления³⁸.

Однако атеистическая литература на эту тему поддерживала миф об агрессивной и антинародной сущности Русской Православной Церкви в первые годы советской власти и о классовой злобе духовенства во главе с патриархом Тихоном. В работах 1920–1930-х гг. было сформулировано исторически недостоверное положение о том, что массы поддержали декрет от 23 января 1918 г., а против него были лишь отдельные выступления, спровоцированные контрреволюционными церковниками³⁹. Примечательно, что этот вывод безоговорочно повторялся и в работах 1950–1980-х гг., авторы которых нередко весьма тенденциозно стремились привлечь некоторые архивные материалы, касающиеся проведения в жизнь декрета об отделении Церкви от государства⁴⁰.

Атеистические авторы стремились всячески оправдать антирелигиозную практику советской власти и прежде всего антицерковные кампании 1918–1922 гг. Изучение кампании по вскрытию святых мощей 1918–1920 гг. в основном ограничивалось общими положениями о том, что «мощейная эпопея» проводилась по требованию самих трудящихся и имела одну цель – «разоблачить вековой обман со стороны церкви». Главное внимание при таком подходе обращалось на использование в антирелигиозной пропаганде искаженных результатов осмотра мощей. Написанные еще в 1920-х гг. на основе материалов осмотра останков православных святых «разоблачительные» опусы антирелигиозников издавались и переиздавались, составив целую библиотеку «антимощейной» литературы⁴¹.

С начала 1920-х гг. в советской историографии была распространена официальная версия, согласно которой инициатором изъятия церковных ценностей в 1922 г. являлось страдавшее от голода население, а духовенство обвинялось в нежелании помочь голодающим в Поволжье и в организации сопротивления изъятию ценностей⁴².

Масштабы и подлинные причины террора против духовенства и мирян советской историографией замалчивались или искажались. Атеистически настроенные авторы утверждали, что в советской России гонения на религию никогда не было и нет, а «отдельные репрессивные акции в отношении церковников осуществлялись исключительно за то, что они, прикрываясь рясой и церковным знаменем, вели антисоветскую работу»⁴³.

Русская Церковь включалась в выстроенную партийными идеологами схему контрреволюционного заговора против «рабоче-крестьянской» власти. Вывод о крайне реакционной роли Церкви в период гражданской войны и интервенции основывался, главным образом, на утверждении большевиков, что ее представители целиком, всеми помыслами стояли на стороне Белого движения⁴⁴. Вместе с тем следует отметить, что советские историки собрали определенный фактический материал, свидетельствующий о том, что представители духовенства, оказавшиеся на территориях, занятых белыми, нередко им сочувствовали и поддерживали их. Однако упор лишь на подобного рода примеры исключал возможность выяснения различий в общественно-политической позиции иерархов Православной Церкви, которые почти все огульно были зачислены в лагерь «монархистов-черносотенцев», «апологетов гражданской войны против рабоче-крестьянской власти, скрытно или явно поддерживавших белогвардейскую контрреволюцию».

Вот что, например, писал один из наиболее плодовитых антирелигиозников конца 1920–1930-х гг. Б.П. Кандидов о видном члене сибирского временного Высшего церковного управления епископе Уфимском Андрее (Ухтомском). «В лице Ухтомского церковь высказалась за создание союзов от черносотенцев до меньшевиков включительно, и эта желтая коалиция в союзе с иностранными оккупантами по плану мракобесов противоставлялась Советской власти»⁴⁵.

Примечательно, что, приведя нижеследующую выдержку из выступления епископа Андрея в 1919 г., Б.П. Кандидов по существу опроверг свое же утверждение. «С кем могут блокироваться приходские советы? Может ли быть блок приходских советов с кадетами? Невозможно... Возможен ли блок приходских советов с социал-революционерами? Должен оговориться, что эта партия для меня [епископа Андрея.– А.К.] из всех остальных самая близкая. Церковно-приходские советы и партия с.-р. должны составлять единое неразрывное целое...

Что касается русских социал-демократов, то они, вероятно, скоро убедятся, что Церковь для них – родная мать, а не враг, что Церковь имеет основание не в классовой борьбе, а в братской взаимопомощи...»⁴⁶.

Характерной чертой многих советских работ, особенно 1920–1930-х гг., являлось тенденциозное отношение к рассмотрению церковных документов, когда вырванные из контекста цитаты подгонялись под заранее заданные положения и выводы. Например, в ряде антирелигиозных работ, трактовавших позицию Православной Церкви в гражданской войне, в доказательство активной антисоветской и антинародной деятельности сибирского ВВЦУ упоминалось его послание к руководителям христианских Церквей с описанием гонений на верующих в советской России. Содержавшуюся в этом послании просьбу к главам христианских Церквей помолиться вместе со своей духовной паствой «о столь страждущих за имя Христово исповедников XX столетия на северо-востоке Европы» антирелигиозники представляли как «обращение за военной помощью к империалистам»⁴⁷.

Соответствующей разоблачительным задачам советской литературы 1920–1930-х гг. была и тенденциозно используемая источниковая база: декреты Советской власти, труды руководителей государства и ведущих партийных идеологов, официальная советская и коммунистическая печать.

Одним из основных источников подавляющего большинства работ, посвященных истории Церкви в первые годы советской власти, являлось составленное и подписанное в 1923 г. А.Я. Вышинским «Обвинительное заключение по делу граждан: Беллавина Василия Ивановича, Феноменова Никандра Григорьевича, Стадницкого Арсения Георгиевича и Гурьева Петра Викторовича по 62 и 119 ст. ст. Уголовного кодекса». Советские историки дословно воспроизводили основные положения этого документа⁴⁸, зачастую посвященного выявлению и описанию «контрреволюционных действий» обвиняемых со времени Поместного Собора 1917–1918 гг. Однако этот документ был крайне тенденциозным и содержал грубые искажения действительности. Например, в обвинительном заключении утверждалось, что постановление Собора от 27 января 1918 г. по поводу декрета Совнаркома об отделении Церкви от государства и патриаршее послание от 19 января того же года с осуждением гонений за веру и зверств в отношении мирного населения якобы «содержат в себе прямые призывы к мятежу и убийству»⁴⁹. Составители обвинительного заключения допустили также ряд фактических неточностей, например, назвав членом Собора 1917–1918 гг. некую «графиню Трубецкую»⁵⁰.

Важно отметить, что обвиняемые отрицали «в своих действиях цель свержения Советской власти»⁵¹. Обвинительное заключение было напечатано отдельной брошюрой в 1923 г., а в 1994 г. переиздано в сборнике церковно-исторических актов с фиксацией всех помет, сделанных патриархом Тихоном при ознакомлении с обвинением⁵². В связи с этим следует подчеркнуть, что весьма существенные оговорки, сделанные патриархом Тихоном в формуле признания своей вины и зафиксированные в следственном деле, были полностью проигнорированы в тексте обвинительного заключения.

В целом для этого обширного заключения присуще умелое перемешивание действительных фактов резких обличений патриархом богоборческой власти (главным образом, в 1918 г.) с замалчиванием или квалификацией в качестве лицемерного обмана всех попыток патриарха Тихона в 1919–1921 гг. вывести Церковь из политического противостояния и найти основы ее легального существования в Советском государстве. С тех же позиций обвинение излагало историю попыток Церкви организовать действенную помощь голодающим в 1921 – начале 1922 г.: основные документы Церкви по этому поводу либо скрыты, либо изложены крайне тенденциозно. Так например, скрыт факт обсуждения в Политбюро ЦК РКП(б) и одобрения воззвания патриарха о помощи голодающим от 19(6) февраля 1922 г. Для обвинительного заключения характерно также приравнивание религиозных обрядов, действий и идей к контрреволюционным.

Постатейное рассмотрение всех фальсификаторских приемов обвинения, ставшего для советских авторов одним из основных источников изучения темы, – предмет особого исследования⁵³. Необходимо отметить, что 22 июля 1992 г. Генеральная прокуратура Российской Федерации установила отсутствие состава преступления в деяниях патриарха и проходивших по его делу лиц, т. е. обвинительное заключение признано ложным⁵⁴.

При оценке внутреннего положения патриаршей Церкви советские исследователи использовали полумемуарного характера работы обновленческих деятелей (А.И. Введенского, Б.В. Титлинова и др.), обвинявших Высшее церковное управление при патриархе Тихоне в развязывании борьбы с советской властью и приведении в полное расстройство всех церковных дел⁵⁵.

В отличие от пропагандистов атеизма 1920–1930-х гг., авторы послевоенного периода в соответствии с изменившимися партийными установками считали, что борьба против религии и Церкви в целом приобрела характер идеологической борьбы за торжество научного мировоззрения⁵⁶.

Особо следует выделить попытки отдельных историков в 1970–1980-х гг. выйти за рамки господствовавшего подхода к изучению темы. Здесь следует назвать монографию А.А. Шишкина, посвященную обновленческому расколу в Российской Церкви⁵⁷. Некоторым советским историкам в ряде случаев удалось критически переосмыслить традиционные представления и уточнить факты, касающиеся государственно-церковных отношений первых лет советской власти

Долгое время в советской историографии было распространено мнение о том, что создание монастырских коммун и артелей началось по указанию Высшей церковной власти. Так, Р.Ю. Плаксин полагал, что, «потерпев поражение в открытой борьбе против декрета об отделении церкви от государства, церковники решили обойти революционное законодательство» и в целях «спасения монастырских хозяйств стали с благословения патриарха создавать фиктивные трудовые артели и коммуны». Эти объединения, в состав которых входила вся монастырская братия, вплоть до игумена, претендовали на передачу им монастырских земель, сельскохозяйственного инвентаря и т.д. Однако, по мнению Р.Ю. Плаксина, против монашеских лжекоммун советская власть сравнительно быстро приняла соответствующие меры (объединения, преследовавшие религиозные цели, регистрировать не стали)⁵⁸. Следует отметить, что в данном случае Р. Ю. Плаксин почти дословно повторил версию, изложенную в обзоре VIII отдела Народного комиссариата юстиции, опубликованном еще в 1922 г.⁵⁹ Еще раньше Р.Ю. Плаксина – в конце 1930-х гг. – эту точку зрения поддержал Н.Ф. Платонов⁶⁰.

В.Ф. Зыбковец в своей монографии, вышедшей в 1975 г., убедительно показал, что уже с весны 1918 г. на территории советской России начался стихийный – «без благословения патриарха Тихона» – процесс «самоорганизации монастырей в трудовые артели и коммуны»⁶¹.

Советские историки Я.Е. Володарский и В.Ф. Зыбковец выявили и уточнили количество православных монастырей в России к началу 1918г.⁶²

Несмотря на отмеченные положительные тенденции, отечественная историография вплоть до конца 1980-х гг. основное внимание уделяла изучению процесса становления, развития и утверждения атеистических воззрений в СССР, а также партийного руководства атеистическим воспитанием⁶³.

Большое внимание в советских работах 1970–1980-х гг. уделялось опровержению выходивших в основном в Западной Европе и США зарубежных исследований, которые были объявлены фальсификаторскими⁶⁴.

Вплоть до конца 1980-х гг. подход советских историков к изучению темы был в основном односторонне-упрощенным и идеологически заданным. Так, деятельность государственных органов по осуществлению религиозной политики оставалась вне критики и, естественно, не подвергалась серьезному научному анализу. Историки ничего не могли писать о деятельности ВЧК-ГПУ-ОГПУ по проведению «церковной» политики государства в 1920-е гг. Не исследовались и документы органов высшего церковного управления, отражавшие официальную позицию Церкви, а не ту, которую ей приписывали.

Основные установки советской историографии о том, что Церковь как контрреволюционная политическая сила препятствовала освобождению угнетенных трудящихся от господства эксплуататоров и активно боролась против рабоче-крестьянской власти, особенно в первые годы ее существования, оставались неизменными.

Таким образом, при обилии разнообразной рассмотренной выше литературы фундаментальная проблема взаимоотношений Советского государства и Православной Российской Церкви являлась одной из наименее изученных в исторической науке.

Наступившие в начале 1990-х гг. изменения в обществе и открытие исследователям ранее недоступных источников открыли качественно новый этап в отечественной историографии.

К числу первых попыток преодолеть стереотипы «партийного подхода» и определить новые методы исследования следует отнести работы В.А. Алексеева и О.Ю. Васильевой⁶⁵.

Однако и в 1990-х гг. некоторые историки продолжали противопоставлять «ленинскую традицию решения религиозного вопроса» «сталинскому форсированному изживанию религии» с конца 1920-х гг.⁶⁶ По нашему мнению новое наступление на религиозные организации, начавшееся в конце 1920-х гг., во многом исходило из опыта осуществления антицерковной политики в первые годы советской власти⁶⁷.

Сравнительная узость источниковедческой базы и, в частности, недостаточная изученность церковных документов, вызвали в ряде случаев фактологические неточности при изложении материала. Так, В.А. Алексеев и М.Ю. Крапивин полагали, что арест патриарха лишил Собор дееспособности, и после этого он фактически перестал работать⁶⁸. Однако последнее заседание Собора состоялось 20 (7) сентября 1918 г., а патриарх Тихон впервые был подвергнут домашнему аресту лишь 24 (11) ноября того же года⁶⁹.

К середине 1990-х гг. исследователям удалось значительно расширить источниковую базу, раздвинуть границы в постановке проблем темы и конкретизировать ее отдельные аспекты. М.И. Одинцов одним из первых ввел в научный оборот значительное число ранее неизвестных документов партийных и государственных органов власти, а также материалы следственного дела патриарха Тихона. Этот же исследователь проанализировал конституционно-правовую базу государственно-церковных отношений в советском обществе⁷⁰.

В своей второй монографии В.А. Алексеев выявил и проследил особую роль комсомола в осуществлении антирелигиозных кампаний и акций, планировавшихся центральными органами власти. В книге убедительно показано, что комсомольские лидеры (особенно в первые годы советской власти), представляли себе борьбу с религией на весьма примитивном уровне: путем «богоборства» и «попоедства», не исключавших физических расправ с духовенством, угроз верующим насилием и т.п.⁷¹ Руководство комсомола во главе с П. Смородиным проводило в 1921–1923 гг. особую «комсомольскую» антирелигиозную пропаганду, в которой главный упор делался на внешне эффектные формы «противоцерковной борьбы», оскорблявшие религиозные чувства верующих⁷².

Особое внимание стало уделяться взаимоотношению органов государственной власти и Православной Церкви на местах⁷³. Среди работ, касающихся этой проблемы, следует выделить монографию М.В. Шкаровского, которая написана почти целиком на основе ранее неизвестных архивных материалов и раскрывает важнейшие моменты истории Петроградской (Ленинградской) епархии, остававшейся и в 1920–1930-е гг. в определенном смысле церковным центром страны⁷⁴.

В связи с введением в научный оборот ранее недоступных исследователям документов ЦК РКП(б) впервые предметом специального изучения стала деятельность по руководству и проведению религиозной политики таких высших партийных инстанций как Политбюро и Антирелигиозная комиссии ЦК. Так, работе Антирелигиозной комиссии было посвящено несколько публикаций, основанных на протоколах ее заседаний⁷⁵. Исследованию политики коммунистической партии, главным образом, ее руководящего органа – Политбюро ЦК – в отношении Российской Православной Церкви в 1922–1925 гг. на основе открытых в последние годы документов ЦК РКП(б) и ГПУ посвящена монография Н.А. Кривовой⁷⁶. В работе убедительно показано, что руководство антицерковной кампанией 1922 г. осуществляло непосредственно Политбюро ЦК РКП(б) при самом активном участии ГПУ, хотя жесткий партийно-чекистский контроль тщательно прикрывали ВЦИК и Комиссия Помгола⁷⁷.

Во введении к нашей работе уже отмечалось то большое внимание, которое уделяли кампании по изъятию церковных ценностей в 1922 г. как советские авторы, так и современные исследователи. Благодаря интенсивному изучению событий того периода историкам в последние годы удалось установить подлинные цели кампании 1922 г. (терроризировав Церковь, сломить в первую очередь ее духовное сопротивление и, расколов, подорвать влияние на народ), а также проанализировать ход этой кампании и карательно-репрессивные методы ее осуществления⁷⁸.

В некоторых работах обращалось внимание на то обстоятельство, что всестороннее изучение изъятия церковных ценностей в 1922 г. невозможно без учета предшествовавших указанной кампании акций советской власти по экспроприации имущества религиозных организаций. По мнению В.А. Алексеева, инструкция Наркомюста от 30 августа 1918 г. о проведении отделения Церкви от государства явилась первым нормативным документом, в котором определялся порядок изъятия из церквей ценностей⁷⁹. Н.Н. Покровский в обстоятельном предисловии к публикации документов Политбюро ЦК РКП(б) 1922–1925 гг. отмечает, что в1918–1920 гг. процесс закрытия нескольких сотен монастырей сопровождался конфискацией монастырского имущества. Однако, как правило, проследить дальнейшую судьбу изъятых в то время монастырских ценностей по источникам невозможно⁸⁰.

Изучение документов Политбюро ЦК РКП(б) позволило исследователям установить общую денежную оценку всего изъятого у Церкви имущества в 1922 г., которая составила 4 650 810 руб. 67 коп. (в золотых рублях). Если исходить из того, что В.И. Ленин в письме от 19 марта 1922 г. надеялся на получение многих сотен миллионов или даже нескольких миллиардов золотых рублей, а Л.Д. Троцкий также считал возможным добыть церковных сокровищ на несколько миллиардов золотых рублей, то Советское государство получило лишь тысячную долю ожидаемого⁸¹.

Сделаны первые шаги в исследовании распродажи изъятых церковных ценностей⁸².

Современные исследователи убедительно опровергли устоявшееся мнение о том, что весть об изъятии церковных ценностей духовенство якобы повсеместно встретило «в штыки» и стало «отчаянно сопротивляться» решению властей. В действительности же священнослужители во многих случаях старались удержать мирян от столкновения с властями на этой почве⁸³. Разумеется, не обошлось без эксцессов.

Из одной работы в другую по новейшей церковной истории переходит свидетельство активного участника событий 1922 г., лидера «живоцерковников» протоиерея В.Д. Красницкого о том, что в ходе изъятия церковных ценностей в стране произошло 1414 кровавых инцидента⁸⁴. Известно, что В.Д. Красницкий в борьбе со своими противниками – «тихоновцами», не исключал использования таких средств, как клевета, политические доносы и угрозы применения репрессий с помощью гражданских властей⁸⁵. Уже одно это обстоятельство ставит под сомнение названное В. Д. Красницким количество эксцессов в период изъятия церковных ценностей.

До сих пор остается дискуссионным вопрос о точном числе жертв в антицерковной кампании 1922 г. В литературе часто приводятся сведения бежавшего из советской России священника М. Польского о том, что в 1922 г. общее число жертв, погибших при столкновениях и расстрелянных по суду, составило 8 100 человек. В литературе встречаются и упоминания о прошедшем 231 судебном процессе, на которых были вынесены приговоры 732 лицам⁸⁶. Согласно исследованиям Д. Волкогонова, в указанный период было репрессировано около 20 000 священнослужителей и наиболее активных мирян⁸⁷. Важно отметить, что для документальной проверки всех этих цифр необходимо погубернское выявление и сопоставление всех свидетельств, сохранившихся в центральных и местных архивах.

В последние годы вышло в свет несколько исследований церковных авторов, посвященных истории Российской Церкви в 1920-е годы⁸⁸. Правда последние пока еще не приступили к специальному изучению ряда наиболее существенных проблем жизнедеятельности Церкви в первые годы советской власти. Так, в предисловии к книге протоиерея Владислава Цыпина, подчеркивается, что ее автор описывает преимущественно историю епископата и Высшего церковного управления⁸⁹. Однако в разделах о 1917–1922 гг. протоиерей В. Цыпин весьма лапидарно упоминает о Священном Синоде и Высшем Церковном Совете, не раскрывая конкретно их деятельность и влияние как на состояние внутрицерковных дел, так и на официальную позицию Церкви по общественно-политическим вопросам.

Значительную публикаторскую и исследовательскую работу проводят в настоящее время Православный Свято-Тихоновский Богословский институт и Крутицкое патриаршее подворье. Здесь подготовлены и изданы важные и разнообразные материалы по истории Церкви новейшего времени – церковные документы, дневники, воспоминания и т.д.⁹⁰ Православным Свято-Тихоновским Богословским институтом при участии светских историков сделана попытка составить статистику гонений на Церковь в первые годы советской власти⁹¹. Значительная информация о преследованиях верующих содержится в специально посвященных этому вопросу трудах иеромонаха Дамаскина (Орловского)⁹².

Большое внимание в исследованиях церковных историков уделяется жизнеописаниям видных церковных деятелей, особенно сподвижников патриарха Тихона⁹³.

Взаимоотношения Советского государства и Русской Православной Церкви привлекали и привлекают внимание зарубежных ученых. В изучении этой проблемы за рубежом значительный вклад внесли русские эмигрантские исследователи.

Заслугой представителей первой волны эмиграции явился сбор документальных материалов о положении Церкви после прихода большевиков к власти, в условиях гражданской войны и наступления на Церковь в 1922 г. В 1925 г. в Париже вышел подготовленный А.А. Валентиновым при участии П.Б. Струве сборник документальных данных под названием «Черная книга» (Штурм небес)». Особую ценность этого сборника составляют материалы церковной печати, свидетельства и воспоминания очевидцев о судьбах сотен священнослужителей – жертв «красного террора»⁹⁴.

Сведения из указанного выше сборника были широко использованы протопресвитером М. Польским при составлении жизнеописаний «новых мучеников российских»⁹⁵. Следует отметить, что М. Польский некритически отнесся к субъективным суждениям и даже слухам, которые привезли за рубеж церковные активисты второй волны эмиграции. Это обстоятельство снижает фактологическую ценность рассмотренного труда.

Особенностью целого ряда работ, написанных эмигрантами являлось то, что они носят полумемуарный характер. Их авторы – свидетели и участники описываемых событий: А.В. Карташев – министр вероисповеданий Временного правительства и член Поместного Собора 1917–1918 гг., протоиерей В.П. Виноградов – член Московского епархиального совета в начале 1920-х годов и один из ближайших сотрудников патриарха Тихона в 1923–1925 гг., М. Польский – «священник, бежавший из советской России», как он писал о себе, и др.⁹⁶

Некоторые мемуары современников изучаемого периода можно считать в определенной степени также и исследованиями. Составлявшие уже в эмиграции свои воспоминания митрополиты Евлогий (Георгиевский) и Вениамин (Федченков), протопресвитер Г.И. Шавельский пытались сделать свои выводы и заключения о позиции священноначалия Российской Церкви в период революционных потрясений и кровавой междоусобицы⁹⁷.

Заслугой исследователей из числа первой волны эмиграции явился сбор и введение в научный оборот писем и посланий известнейших деятелей новейшей церковной истории, а также составление биографических сведений о них⁹⁸.

Уделяя особое внимание деятельности патриарха Тихона, некоторые авторы – И.А. Стратонов, С.В. Троицкий – переоценивали действенность проводимой патриархом Тихоном позиции по невнесении политики в Церковь⁹⁹. Оценивая последствия выражавшего такую позицию послания патриарха к церковному обществу от 8 октября (25 сентября) 1919 г., И.А. Стратонов писал: «Имевшие место до этого политические выступления церковных деятелей с этого момента совершенно прекращаются. Это требование патриарха с замечательной последовательностью было выполнено всем церковным обществом»¹⁰⁰. Однако свидетельства участников событий 1918–1920 гг. – видных церковных деятелей того времени – опровергают это утверждение и позволяют сделать вывод, что значительная часть православной иерархии на территории, занятой белыми, вопреки посланию патриарха не отошла от политики¹⁰¹.

Следует отметить, что философско-исторические очерки, эссе и публицистические выступления наиболее ярких представителей русской эмиграции (особенно преподавателей Православного Свято-Сергиевского Богословского института в Париже – прот. С.Н. Булгакова, Г.П. Федотова и прот. Г.В. Флоровского и др.) о положении религии и церкви в СССР способствовали возникновению за рубежом движения в поддержку гонимой Церкви¹⁰². В некоторых из этих работ особо подчеркивался антирелигиозный характер кампаний советской власти по вскрытию святых мощей в 1918–1920 гг. и по изъятию церковных ценностей в 1922 г. Так, Г.П. Федотов в журнале «Путь» писал, что целью первой кампании была ликвидация одних из самых почитаемых православных реликвий русских святых, у огня которых вся Русь зажигала свои лампадки¹⁰³.

Труды русских эмигрантов, написанные в 1920–1930-е годы и посвященные взаимоотношениям Советского государства и Русской Православной Церкви, заложили традицию изучения этой темы, продолженную в послевоенный период зарубежными исследователями, ряд которых принадлежал уже ко второй волне эмиграции.

Наибольший отклик в научных и общественных кругах русского зарубежья в 1960-е годы получила объемная (около 400 страниц текста) книга протоиерея Д. Константинова «Гонимая церковь (Русская православная церковь в СССР)», выпущенная Всеславянским издательством в Нью-Йорке в 1967 г. к 50-летию октября 1917 г. Получив положительные отклики в различных эмигрантских изданиях как «капитальный научный труд», «ценный справочник о религиозной жизни в СССР» и «призыв к защите гонимой Церкви», монография Д. Константинова была зарегистрирована в Библиотеке Конгресса США¹⁰⁴. За свою жизнь Д. Константинов написал десятки статей и ряд книг, посвященных положению религии в СССР, постоянно участвовал в международных конференциях и симпозиумах 1960–1980-х годов на эту тему¹⁰⁵. Монография «Гонимая церковь» – своеобразное обобщение написанного Д. Константиновым за все послевоенные годы. Эта книга в отличие от других работ тех лет, вышедших в русском зарубежье и посвященных государственно-церковным отношениям в СССР, имела более широкую источниковую базу, включавшую, в частности, «рукописные оригинальные материалы, полученные от лиц, недавно посещавших СССР», и была снабжена большим справочным аппаратом.

Основная часть книги посвящена событиям 1945–1967 гг. Период 1917–1922 гг. весьма кратко отражен в первой главе, содержащей обзор истории Русской Церкви с начала XX века. Характеризуя состояние Церкви в первые годы советской власти, Д. Константинов в основном повторил положение эмигрантской литературы 1920–1930-х годов о том, что «гонения на Церковь начались сразу же после прихода большевиков к власти». Д. Константинов также указывал, что «все же в 1920-е годы, в продолжение «НЭПа» Церковь как-то могла существовать, хотя и в ущербном виде...»¹⁰⁶.

Более подробную характеристику религиозной политики государства в первые годы советской власти пытались дать А.А. Боголепов, Г. Рар (А. Ветров), П. Соколов в своих работах, вышедших в тот же период, что и рассмотренная выше монография Д. Константинова. Они опирались в основном на источники, выявленные, собранные и опубликованные в 1920–1930-е годы представителями первой волы русской эмиграции и следовали уже известным в русском зарубежье выводам и положениям.

Например, Г. Pap (А. Ветров) писал, что аполитичность позиции Высшей церковной власти в период гражданской войны в значительной степени являлась продолжением курса, намеченного Поместным Собором 1917–1918 гг., и имела твердый и последовательный характер¹⁰⁷. По мнению Г. Papa, «окончание гражданской войны развязывает Советской власти руки для усиления давления на Церковь, но это давление остается чисто внешним. Церковь подвергается открытым гонениям, но никто не заставляет ее представителей выступать с «опровержениями» фактов гонений»¹⁰⁸. В заключение своего краткого обзора религиозной политики первых лет советской власти Г. Рар приводит вывод А.В. Карташева о том, что в результате этих гонений «Русская Церковь зажила, мученически просветилась, духовно выросла, может быть, как никогда, в полном отделении от государства»¹⁰⁹. Такую точку зрения разделяли в 1950–1970-е годы А. Боголепов, Н. Зернов, П. Соколов¹¹⁰. Однако положение о том, что в 1920-е годы «Русская Церковь зажила в полном отделении от государства», не соответствует действительности¹¹¹.

Значителен вклад русских зарубежных исследователей в изучение антицерковной кампании 1922 г. В 1970 г. в «Вестнике русского студенческого христианского движения» было помещено «строго секретное» письмо В. И. Ленина «товарищу Молотову для членов Политбюро», написанное 19 марта 1922 г. по поводу событий в Шуе 15 марта, с изложением плана дальнейших антицерковных действий¹¹². В этом же журнале в 1970-е годы было опубликовано несколько статей о ходе изъятия церковных ценностей и их реализации за границей¹¹³.

Определенный вклад в выявление размаха и последствий гонений атеистической власти на Церковь внесла изданная в 1970–1980-е годы за рубежом диссидентская литература. Так, большой фактический материал, собранный на основе церковной печати, о массовых арестах и расстрелах духовенства и верующих, осквернении православных святынь, закрытии и уничтожении монастырей и храмов приведен в книге В. Степанова (Русака)¹¹⁴.

В указанной выше группе работ следует также выделить монографию Л. Регельсона, вторая часть которой содержит документы с оценками православными иерархами положения Церкви в советском обществе в 1920-е годы и предложениями по нормализации церковно-государственных отношений¹¹⁵. В этой же книге помещены некоторые сведения об изменениях в составе епископата за годы советской власти¹¹⁶. Л. Регельсон широко использовал тогда еще неопубликованные рукописи, среди которые важное место занимает шеститомный словарь русских епископов, составленный митрополитом Мануилом (Лемешевским)¹¹⁷.

В основу своих исторических и канонических оценок Л. Регельсон положил указ патриарха Тихона, изданный 20 (7) ноября 1920 г., т.е. еще во время гражданской войны. Этот указ допускал возможность временного независимого существования епархии (или групп епархий), если она вынужденно «окажется вне всякого общения с Высшим церковным управлением или само Высшее церковное управление почему-либо прекратит свою деятельность»¹¹⁸.

По мнению Л. Регельсона, ошибка митрополита Сергия (Страгородского), возглавившего патриаршее управление после ареста в декабре местоблюстителя Петра (Полянского) заключалась в том, что он не последовал указу 1920 г., а все свои усилия направил к тому, чтобы «сохранить церковный центр, которому бы подчинялись епископы». Однако в советских условиях сохранение такого «центра» было возможно только путем фактического допущения государственного контроля над его деятельностью. Церковной политике митрополита Сергия Л. Регельсон противопоставил попытки некоторых иерархов установить фактические временные «автокефалии» в соответствии с указом 1920 г.

Действия лидеров обновленцев по подготовке церковного раскола и захвату высшей церковной власти в 1922 г. впервые в исторической литературе были обстоятельно освещены в книге А. Левитина и В. Шаврова, посвященной истории обновленчества¹¹⁹.

Наряду с отмеченными выше достоинствами, в целом для зарубежной эмигрантской и диссидентской литературы 1920–1980-х годов характерна ограниченность Источниковой базы (материалы российских архивов в ней почти не использованы) и отсутствие обобщающих аналитических работ по теме.

В начале 1960-х годов А. Кишковский, преподаватель университета в Лос-Анжелесе писал, что «несмотря на существование многочисленных изданий, советская политика в отношении религии и церкви со всеми связанными с нею проблемами и событиями является наименее исследованной областью «советологии»¹²⁰. Именно с этого периода начинается интенсивная разработка темы зарубежными исследователями, пишущими на английском, немецком и французском языках – Д. Поспеловским, У. Коларжем, У. Флетчером, Г. Фризом, Д. Депманом, Р. Реслером, Г. Шульцем, И. Хризостомусом, Н. Струве и др.¹²¹ Для ряда этих исследователей характерны попытки, опираясь на источниковедческий и историографический опыт авторов из русского зарубежья, создать аналитические работы. Однако эта задача не могла быть ими полностью выполнена из-за определенной ограниченности Источниковой базы, когда материалы российских архивов использовались весьма скудно¹²², а также неспособности порой адекватно оценить происходившие в советской России и СССР политические и церковные процессы. В связи с последним замечанием следует отметить, что западная точка зрения о относительно сложного комплекса проблем государственно-церковных отношений, как известно, существенно отличается от православной, которая, следуя византийскому принципу «симфонии», всегда стремилась к гармонизации указанных отношений, а на практике это сводилось в конечном счете к подчинению Церкви государственной властью.

По мнению почти всех зарубежных исследователей, доминантой политики Советского государства было стремление уничтожить религиозную жизнь в стране, поэтому антирелигиозную борьбу в СССР они рассматривали как дело Советского правительства. Ряд исследователей – например, Н. Струве, У. Флетчер, Г. Фриз – ставили основной целью своих работ изучить процесс так называемого превращения «атеистической доктрины» в государственную политику, направленную на ликвидацию религиозных организаций, изоляцию верующих и физическое уничтожение по крайней мере значительной части духовенства.

Главный смысл первых же мероприятий советской власти в религиозной политике Н. Струве и У. Флетчер усматривали в подрыве имущественных устоев Церкви и лишении ее юридических прав.

«Уже с декабря месяца 1917 г., – писал Н. Струве, – появились первые декреты, ограничивавшие свободу и имущественные права Церкви»¹²³.

У. Флетчер особо подчеркивал, что после 25 октября 1917 г. Церковь не относилась враждебно к новой власти, а выжидала. Однако отсутствие у нее какой-либо конкретной позиции длилось до тех пор, пока Советское правительство не издало ряд декретов, касающихся религии. Сделав это, новая власть вызвала оппозиционность со стороны Церкви, впервые открыто заявленную в послании патриарха Тихона от 19 января 1918 г.¹²⁴

Большинство зарубежных авторов рассматривали деятельность Поместного Собора 1917–1918 гг. как направленную, главным образом, на рассмотрение и решение религиозных и церковных вопросов. В связи с этим показательна оценка работы Собора И. Хризостомусом, автором двухтомного труда под названием «История Русской Православной Церкви в новейшее время». В первом томе этого труда, посвященном периоду первосвятительства патриарха Тихона (1917–1925 гг.) и изданном в Западной Германии в 1965 г., автор писал: «Если же их [определения Собора. – А.К.] внимательно прочитать, то создается ясное представление о том, что религия в гораздо более значительной степени находилась в центре внимания Собора, чем политика»¹²⁵. По оценке Д. Поспеловского, на Соборе присутствовали как правые, так и левые силы. Однако для большинства из них интересы Церкви были выше их политических предубеждений и человеческих симпатий¹²⁶.

Некоторые зарубежные исследователи особо выделяли подъем религиозности среди населения России в конце 1917–1918 гг. и связывали это явление с народной поддержкой Православной Церкви и протестом против разворачивавшихся на нее гонений. Недовольство православных рабочих политикой подавления Церкви было поддержано интеллигенцией. В итоге «Русская Церковь стала моральной силой, и в таком масштабе, в который раньше она едва ли могла даже поверить»¹²⁷.

Значительное внимание зарубежные исследователи уделили жизнедеятельности патриарха Тихона. Р. Реслер, И. Хризостомус, Г. Фриз рассматривали его личные качества как действенный фактор формирования официальной позиции Церкви по отношению к советской власти. Подавляющее большинство авторов считали патриарха сторонником умиротворения и консолидации Церкви, смягчения ее разногласий с кем бы то ни было. Так, И. Хризостомус писал о том, что Тихон в силу личных качеств не мог быть одним из инициаторов и руководителей так называемой церковной контрреволюции, вдохновителем сопротивления духовенства и верующих советской власти¹²⁸. Имеющиеся в зарубежной литературе различия в оценке деятельности патриарха касаются, главным образом того, насколько предстоятель оказался на высоте возложенных на него историческими условиями и обстоятельствами задач. Так, Р. Ресслер полагал, что высшее церковное руководство можно упрекать не в политизированности, а скорее в том, что оно вовремя не осознало бесповоротности изменений в государстве. Однако такое осознание было затруднено обстановкой все более разгоравшейся кровавой междоусобицы, исход которой было трудно предугадать¹²⁹.

Проблему насилия как важнейшего средства религиозной политики Советского государства затрагивали почти все зарубежные авторы. Например, X. Андич отмечал следующие тенденции в применении насилия в первые годы Советской власти: компрометация религии и Церкви, закрытие монастырей и храмов, угнетение и физическое уничтожение духовенства. При этом угнетение и физическое уничтожение духовенства составляли «стержень регулирования» поведения священнослужителей и религиозных организаций¹³⁰.

В работах зарубежных исследователей весьма кратко упоминается о кампании советской власти по вскрытию святых мощей в 1918–1920 гг. Так, Н. Струве и И. Хризостомус в своих работах отвели «мощнейшей эпопее» всего лишь по одному абзацу, отметив, что вскрытие мощей носило массовый характер. Если И. Хризостомус писал, что «это вызвало многочисленные протесты», то, по мнению Н. Струве, «верующие восприняли с покорностью это новое посягательство на их религиозные чувства и на свободу культа»¹³¹.

Сравнительно большее внимание зарубежные авторы уделили кампании по изъятию церковных ценностей в 1922 г. Исследователям, писавшим свои труды в 1960–1980-х годах и не имевшим доступа к засекреченным в советских архивах важнейшим документальным материалам, все же удалось внести определенный вклад в выяснение подлинной цели, хода и последствий кампании 1922 г. Характеризуя ее цели, Р. Конквест, Н. Струве, У. Флетчер, И. Хризостомус справедливо указывали, что начавшийся голод в Поволжье явился предлогом для провокаций против Церкви, что бы ее разделить и обезглавить¹³². Указанные авторы единодушны в том, что в ходе антицерковных акций 1922 г. репрессивные меры дополнялись широкой кампанией дискредитации Церкви и патриарха Тихона. Реакция патриарха на декрет об изъятии церковных ценностей послужила объектом шумной и тенденциозной пропаганды, представлявшей «отныне патриаршую Церковь как враждебную народу, которая не имеет чувства сострадания к нуждающимся людям»¹³³. Анализируя итоги этой кампании, У. Флетчер писал, что «государству удалось одержать над Церковью бесподобную пропагандистскую победу», мобилизовав против нее «неудовлетворенное общественное мнение» и дезориентировав значительную часть верующих в отношении действий патриарха¹³⁴.

Исследователи, обращавшиеся к изучению антицерковной кампании 1922 г., полагали, что произошедший в ее ходе раскол Церкви был инспирирован властями, которые, сыграв на личных качествах будущих лидеров обновленчества, сделали их исполнителями далеко идущих планов советского руководства по развалу Церкви¹³⁵. Следует отметить, что вывод о причастности государственных органов к организации раскола Церкви зарубежные историки, писавшие в 1960–1980-х годах, сделали на основе анализа мероприятий советского руководства в 1922 г. Конкретные документы, подтверждающие этот вывод, зарубежным исследователям в то время были еще неизвестны. В связи с этим советские авторы, разоблачавшие «буржуазных фальсификаторов положения религии и церкви в СССР», не без сарказма замечали, что «советоведы» не могут отыскать прямых доказательств действий советских учреждений, направленных на поддержку раскольников»¹³⁶. Лишь с публикацией в 1990-е годы рассекреченных документов ЦК РКП(б) – Политбюро и Антирелигиозной комиссии, отмеченные выше положения зарубежных исследователей получили прямое подтверждение.

Основной вывод зарубежных исследователей, касавшихся государственно-церковных отношений первых лет советской власти, заключался в том, что Русская Православная Церковь не являлась контрреволюционной силой и не вела борьбы против советского строя, а лишь вынужденно защищалась от разворачивавшихся гонений. Если же позиция Церкви не всегда полностью соответствовала принципу аполитичности, то это вызвано было в первую очередь политикой «государственного атеизма», которая с помощью неприкрытого насилия вынудила Церковь к защите своего существования и ценностей веры.

Таким образом, зарубежные исследователи из-за ограниченности Источниковой базы своих работ высказывали в основном общие оценки и положения, хотя порой в целом и верные, но не подкрепленные анализом важнейших источников и, следовательно, убедительными аргументами. Вместо конкретно-исторического изучения вопросов темы зарубежные авторы нередко оставались в плоскости их общей постановки и сравнительно поверхностного освещения. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что зарубежные историки высказали отдельные идеи, подтверждение которым на архивном материале нашел автор (например, об аполитичности официальной позиции Церкви в период революционных потрясений и гражданской войны).

До сих пор как в отечественной, так и в зарубежной историографии недостаточно разработан вопрос о периодизации государственно-церковных отношений в советском обществе. Советские исследователи специально его не рассматривали. Однако, освещая с атеистических позиций новейшую историю Церкви, они выделяли три больших этапа, связанных с «социально-политической переориентацией русской православной церкви»: церковной контрреволюции (1917–1922 гг.); падения авторитета Церкви в СССР и обновленческого раскола (1922–1927 гг.); становления лояльного курса по отношению к Советскому государству (1927–1941 гг.)¹³⁷.

В связи с этой периодизацией следует отметить, что в широком круге монографий, научных статей и брошюр советских авторов особое место занимала характеристика государственно-церковных отношений конца 1920-х годов. Считалось, в 1927 г. была достигнута нормализация отношений между государством и Церковью вследствие поражения последней в противостоянии новому общественному строю и ее вынужденной переориентации на позиции лояльности по отношению к советской власти¹³⁸. В действительности с конца 1920-х годов государственные органы приступили к полной ликвидации Церкви.

Для современных зарубежных и российских историков в основном характерно выделение продолжительных по времени этапов государственно-церковных отношений. Так, немецкий исследователь Г. Штриккер выделил в особый период 1917–1943 гг., российский ученый М.И. Одинцов – 1917–1938 гг.¹³⁹ Некоторые зарубежные исследователи (Р. Реслер, И. Хризостомус), а также церковные историки Московской Патриархии (протоиерей Владислав Цыпин) делят периоды новейшей истории Церкви в соответствии со временем служения ее первоиерархов. Наиболее плодовитые исследователи 1990-х годов – В.А. Алексеев и Д.В. Поспеловский, вообще этот вопрос специально не затрагивали. Некоторые отечественные историки все-таки разрабатывали более дробную периодизацию¹⁴⁰.

Наибольший интерес представляет периодизация одного из ведущих отечественных специалистов по истории государственно-церковных отношений в советское время М.В. Шкаровского. В рамках изучаемого автором периода он выделяет два этапа: 1917–1921 гг. как время «жестокого, но бессистемного преследования Московской Патриархии» и 1922–1928 гг., когда «введение нэпа потребовало изменения религиозной политики в сторону ее смягчения»¹⁴¹. Однако следует отметить, что и до 1922 г. государство активно вводило элементы «систематического преследования Церкви», что особенно проявилось в закрытии большинства православных монастырей и кампании по вскрытию мощей в 1918–1920 гг. Наконец, в 1922 г. масштабы жестокостей и насилий в отношении духовенства и верующих превзошли все предшествовавшее ему время и даже поэтому указанный год никак не может быть связан с периодом «некоторого смягчения религиозной политики». Таким образом, предложенная М.В. Шкаровским периодизация, заслуживая внимания, нуждается в некоторой корректировке¹⁴².

На основании обзора литературы можно сделать вывод, что в отечественной и зарубежной историографии пока отсутствуют работы обобщающего характера, в которых бы избранная автором тема рассматривалась в качестве предмета изучения как в теоретическом, так и конкретно-историческом аспектах.

Данная работа написана на основе привлечения широкого круга различных видов источников как опубликованных, так и архивных.

Первостепенное значение для изучения темы имеют декреты и другие нормативные акты советских высших законодательных и исполнительных органов власти (прежде всего ВЦИК и СНК РСФСР), определявшие государственную политику по отношению к религии и Церкви. Эти документы были опубликованы как отдельными изданиями в виде тематических сборников¹⁴³, так и в официальной печати. Особое место в указанной группе источников занимают регулярно публиковавшиеся в журнале «Революция и церковь» инструкции и циркуляры VIII (с 1922 г. – V) «ликвидационного» отдела Народного комиссариата юстиции РСФСР, непосредственно проводившего политику государства в отношении церкви в первые годы советской власти.

Публикации последних лет открыли исследователям целый пласт документов по сравнению с теми, на которых строились работы советских историков. В этом ряду ведущее место занимают рассекреченные материалы ЦК РКП(б) – Антирелигиозной комиссии, координировавшей и направлявшей с конца 1922 г. соответствующую деятельность различных ведомств и учреждений, и Политбюро. Привлечение этих источников имеет важное значение в связи с той ролью, которую играло Политбюро ЦК как высшая инстанция в партийно-государственной системе власти¹⁴⁴. Особую ценность для изучения темы имеют опубликованные постановления Политбюро, а также предложения Л.Д. Троцкого в этот орган, касавшиеся плана антицерковной кампании 1922 г.

Следует отметить различный уровень археографической подготовки публикаций документов Политбюро и Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б). Так, при издании документов четырех тематических дел фонда Политбюро ЦК из Архива президента Российской Федерации, посвященных важнейшим вопросам религиозной поли тики в 1922–1925 гг., публикаторы Н.Н. Покровский и С.Г. Петров сопроводили каждый источник подробной легендой, а также примечаниями и комментариями, содержащими подготовительные материалы и сопроводительные письма к документам, которые изданы без каких-либо пропусков и сокращений. Все это позволяет исследователям представить как обстоятельства и историю создания документов, так и подготовительную работу по их публикации¹⁴⁵.

Иная археографическая подготовка характерна для публикации документов в сборнике материалов «Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917–1991», изданном Библейско-богословским институтом святого апостола Андрея в 1996 г. Публикаторы поместили ряд протоколов заседаний Политбюро ЦК РКП(б) с сокращениями. В сборнике допущены некоторые неточности. Так, при публикации выдержки из протокола № 5 заседания Политбюро от 4 мая 1922 г. вместо Красина, который вел переговоры о реализации изъятых церковных ценностей за границей, ошибочно указан Красиков, являвшийся в то время заместителем наркома юстиции. Подобная путаница произошла в легенде к другому документу сборника, в которой П.А. Красикову приписали инициалы Л.Б. Красина¹⁴⁶. Без всяких пояснений доклады Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) в Политбюро опубликованы с нарушением их хронологической последовательности¹⁴⁷. Несмотря на эти недостатки, следует отметить, что в указанном выше документальном сборнике впервые был издан ряд важных документов ЦК РКП(б), касающихся религиозной политики первых лет советской власти.

Особую группу источников составляют материалы ВЧК-ГПУ-ОПТУ, опубликованные в различных вышедших в последние годы документальных сборниках. Уникальны по широте хронологического охвата, объему материалов документы следственного дела патриарха Тихона, которые освещают не только следствие в отношении патриарха, но и некоторые важные вопросы истории Церкви в исследуемый период. Благодаря открытию архивов КГБ СССР ряд материалов следственного дела патриарха Тихона был опубликован М.И. Вострышевым и М.И. Одинцовым¹⁴⁸. Однако до сих пор исследователям известны лишь отдельные документы дела¹⁴⁹.

Основное внимание при изучении отмеченных выше групп источников было обращено на исследование законодательных и нормативных актов, определявших направления, задачи, формы и методы проведения государственной религиозной политики в масштабах страны, а также на документы, освещающие роль различных органов в осуществлении курса центральной власти по отношению к Православной Российской Церкви.

Одним из главных источников, использованных в работе, явились материалы и документы органов высшей церковной власти: опубликованные еще в 1918 г. «деяния», определения и постановления Поместного Собора 1917–1918 гг., а также акты патриарха Тихона, которые приведены в своде церковно-исторических документов, составленном М.Е. Губониным¹⁵⁰. Рассматривая их в контексте исторических событий, автор стремился полнее учесть вероучительные и канонические особенности Православной Церкви, в первую очередь при изучении посланий патриарха и соборных определений¹⁵¹.

В процессе подготовки данной работы изучен целый комплекс важнейших церковных материалов, которые хранятся в недавно рассекреченных фондах Священного Собора Православной Российской Церкви (ф. 833) и канцелярии патриарха Тихона и Священного Синода (ф. 831) Российского государственного исторического архива (РГИА). Документы, содержащиеся в указанных фондах, наиболее полно характеризуют деятельность патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета в первые годы советской власти и в этом аспекте автором специально исследованы впервые в исторической науке. Привлечены прежде всего журналы заседаний, постановления и циркулярные указы Высшего Церковного Управления (далее – ВЦУ), которые содержат важные сведения о финансово-экономическом положении как Церкви в целом, так и самого ВЦУ, а также о составе и основных направлениях деятельности последнего и отражают отношение высшего церковного руководства к главным общественно-политическим событиям того периода.

Автором выявлены ценные архивные документы, характеризующие не только внешнюю обстановку, в которой осуществляла свою работу высшая церковная власть, но и официальную позицию ВЦУ по важнейшему для жизнедеятельности Церкви вопросу – отношению к советской власти. Особую значимость представляет сделанное 26(13) декабря 1919 г. на заседании ВЦУ членом Высшего Церковного Совета протопресвитером Н.А. Любимовым сообщение о длившемся около двух часов допросе патриарха в секретном отделе ВЧК заместителем Ф.Э. Дзержинского М.И. Лацисом¹⁵². Очевидно, Н.А. Любимов, курировавший в органах высшей церковной власти вопросы взаимоотношений с государством, составил свой доклад со слов самого патриарха, так как сведений о присутствии протопресвитера на допросе в документах ВЦУ нет. В пользу такого предположения говорит и форма изложенного им доклада, например: «пришлось, по словам Святейшего...» и т.п.

Согласно этому документу, ответы патриарха свидетельствуют о его стремлении сохранить политический нейтралитет Церкви в гражданской войне. Следует отметить, что патриаршие послания от 18 (5) марта 1918 г. с призывом к прекращению междоусобной брани и от 8 октября (25 сентября) 1919 г. о невмешательстве священнослужителей в политическую борьбу, а также отказ патриарха Тихона, по свидетельствам современников – А.В. Карташева, князя Г.И. Трубецкого, митрополита (в рассматриваемый период – епископа) Вениамина (Федченкова) и др., благословить Белое движение и его вождей отражают позицию аполитичности и гражданской лояльности высшей церковной власти по отношению к Советскому государству¹⁵³.

Однако в некоторых работах последнего времени такая позиция патриарха поставлена под сомнение. Их авторы пишут о том, что в Омске на богослужении 1 сентября 1919г. епископ Камчатский Нестор (Анисимов) якобы передал следующий призыв патриарха: «Скажи народу, что если они не объединятся и не возьмут Москву опять с оружием, то мы погибнем и Святая Русь вместе с нами»¹⁵⁴. Приводимые ниже ответы патриарха на допросе в ВЧК 23 (10) декабря 1919 г. доказывают безосновательность подобного рода ссылок на епископа Нестора, а также сомнений в аполитичности позиции Тихона в тот период.

«Решительно заявляю, – говорил патриарх, – что никакого благословения Колчаку с епископом Нестором я не посылал, да и послать не мог, т.к. епископ Нестор скрылся с нашего московского горизонта еще в начале сентября 1918 г. до окончания Собора, и я, по крайней мере, с тех пор его и не видал, а Колчак появился на политическом горизонте позднее, и, следовательно, я никак не мог поручить епископу Нестору благословить дело Колчака, которое тогда еще совсем не имело место. Это – явная неправда и я ее решительно отвергаю».

На вопрос М.И. Лациса, почему патриарх не сделал никакого опровержения в газетах, в которых сообщалось о «заявлении, сделанном Колчаку епископом Нестором», патриарх Тихон отвечал следующее: «По очень простой причине: никогда такого опровержения моего в газетах не напечатали бы, а если и напечатали, то опять, как это и бывало прежде, с новыми нападками на меня и вообще на высшую церковную власть. Да, наконец, я и не считаю это заявление каким-либо официальным, требующим какого-либо официального опровержения»¹⁵⁵.

Таким образом, ответы патриарха убедительно свидетельствуют о том, что он не давал и не мог дать епископу Нестору, отправлявшемуся в дальний путь, вообще никакого «напутствия»¹⁵⁶. Важно также подчеркнуть, что были безуспешны и просьбы А.В. Колчака, обращенные к патриарху через посредников (без участия Нестора), благословить адмирала на «дело борьбы с красными»¹⁵⁷.

Значительный массив церковных документов из указанных выше фондов РГИА – рапорты и отчеты правящих и викарных архиереев, епархиальных советов, донесения руководства духовных учебных заведений, а также многочисленные обращения рядовых клириков и мирян в адрес Поместного Собора, патриарха и Священного Синода – освещают подлинную реакцию духовенства и верующих на различные мероприятия советской власти в религиозной политике, а также обстановку внутри Церкви, вызванную революционными потрясениями и гражданской войной (аресты и расстрелы духовенства, закрытие храмов и монастырей, реквизиция церковного имущества, тяжелое материальное положение священно-церковнослужителей, финансово-экономические трудности в епархиях, приходах, монастырях и духовных учебных заведениях и т.д.). При изучении внутреннего положения Церкви в 1917–1922 гг. использованы материалы и других фондов РГИА – канцелярии заведующего придворным духовенством (ф. 805) и Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры (ф. 815), а также документы фонда Петроградской духовной академии (ф. 277), хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб).

Влияние гражданской войны на положение церковных организаций и духовенства особенно сказалось на территориях, которые неоднократно переходили от одной противоборствующей стороны к другой. Определенный интерес в связи с этим представляют подготовленные к изданию Ю.Г. Фельштинским и опубликованные в 1992 г. в Лондоне материалы «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженными Силами на юге России», которые хранятся в архиве Народно-трудового союза во Франкфурте и в архиве Гуверовского института при Стэнфордском университете в Калифорнии. Эта комиссия, согласно ее положению, утвержденному 4 апреля 1919г. генералом А.И. Деникиным, была создана «для выявления перед лицом всего культурного мира разрушительной деятельности организованного большевизма». Комиссия руководствовалась уставом уголовного судопроизводства 1914 г. и имела право «вызывать и допрашивать потерпевших свидетелей, производить осмотры, обыски, выемки, освидетельствования и другие следственные действия», а протоколы, составленные комиссией, имели силу следственных актов. Программа деятельности «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков» включала сбор сведений о гонениях «против Церкви и ее служителей»¹⁵⁸.

Результатом работы комиссии явились обвинительные акты. Так, советской власти вменялось в вину ликвидация «принципа свободы совести и наряду с этим гонение против Церкви и ее служителей (поругание храмов, глумление над мощами, иконами, священными предметами, разгон и расстрел крестных ходов, уничтожение духовенства)»¹⁵⁹. Собранные комиссией материалы полны подробностей о надругательствах над христианскими святынями, насилиях и терроре в отношении православных священнослужителей.

В одном сборнике с документами «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков» также помещены материалы «отделы пропаганды Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами на юге России А. Деникине» в виде «сводок сведений о злодеяниях и беззакониях большевиков». При использовании этих «сводок» необходимы особое критическое отношение и тщательная дополнительная проверка сообщаемых в них сведений по другим источникам. Анализ этих «сводок» свидетельствует, что их составители часто включали непроверенные слухи, «сгущая краски» для описания «злодеяний и беззаконий большевиков» в советской России

Так, в «сводке № 10» от 22 апреля 1919 г. отдела пропаганды вопреки фактам сообщалось о том, что в Петрограде «Казанский собор превратился в кинематограф, иконы в нем завешены... Вообще, все духовенство Петрограда частью взято на рытье окопов, частью расстреляно или разбежалось». В «сводке № 16» от 10 июня 1919 г. отмечалось, что при вскрытии мощей Митрофана Воронежского и Тихона Задонского в Воронеже якобы «красноармейцы эти мощи надевали на штыки». В этой сводке также неверно была указана дата вскрытия мощей – 20 апреля 1919 г., в то время как в действительности они были обследованы 28 января 1919 г.¹⁶⁰

Следует отметить, что материалы, опубликованные Ю.Г. Фельштинским, переизданы в нашей стране в различных сборниках, посвященных гонениям на духовенство в советское время¹⁶¹.

Другим источником, использованным при подготовке данного исследования, являлась светская и церковная пресса (газеты, журналы и различные прибавления к ним). Важное место среди этого вида источников занимают материалы, помещенные в журнале «Революция и церковь». Этот журнал, издававшийся с 1919 г. по 1924 г. VIII («ликвидационным») отделом Народного комиссариата юстиции РСФСР, в первые годы советской власти был единственным периодическим изданием антирелигиозного характера. Он сыграл огромную роль как в идеологическом обеспечении, так и в непосредственном проведении различных антирелигиозных кампаний. Так, в семи из десяти постоянных отделов журнала почти регулярно публиковались под общим заголовком «Мощи» различные материалы, подробно освещавшие с позиций воинствующего безбожия причины, ход и результаты вскрытия мощей. О значительной роли журнала в политической жизни 1920-х гг. свидетельствует тот факт, что в редакцию входили не только ответственные сотрудники VIII отдела НКЮ – П.А. Красиков, М.В. Галкин (М. Горев), И.И. Степанов, но и влиятельные партийные и советские руководители – В.Д. Бонч-Бруевич, А.М. Коллонтай, Д.И. Курский, Е. Ярославский и даже большевистские вожди – В.И. Ленин и Н.И. Бухарин. Следует отметить, что журнал, разоблачая «церковную контрреволюцию», нередко публиковал явно неверные сведения.

Например, в № 1 журнала утверждалось, что «сведения белогвардейских газет о том, что труп Тобольского епископа Гермогена найден в селе Покровском Тюменского уезда и перевезен для похорон в Тобольск, неверны. Епископу, отправленному в Екатеринбург, удалось ускользнуть от зорких глаз екатеринбургских рабочих, и он объявился на Дону»¹⁶². В действительности же епископ Тобольский Гермоген (Долганов) был утоплен в Сибири в реке Туре в ночь со 2 на 3 июня 1918 г.¹⁶³

Разнообразные сведения о подготовке и проведении государственными и партийными органами мероприятий в религиозной политике содержат советские и партийные (коммунистические) газеты, издававшиеся в изучаемый период как в центре («Правда», «Известия»), так и на местах («Коммунар», «Красная газета», «Курская правда», «Петроградская правда» и др.).

Информацию об откликах различных слоев общества на первые антицерковные акции советской власти помещали на своих страницах газеты, отражавшие оттенки политических настроений, которые традиционно существовали в российской обществе с 1917 г. («Вперед», «Дело Народа», «Московский листок», «Новые Ведомости», «Петроградское Эхо», «Русское слово» и др.). Следует отметить, что выход подобных изданий был постепенно прекращен после прихода большевиков к власти.

Официальные сообщения о положении Церкви в условиях революционных потрясений, об основных церковных и общественно-политических проблемах, обсуждавшихся наиболее авторитетными священнослужителями и высшим церковным руководством, содержатся в синодальных «Церковных ведомостях» и «Прибавлениях» к ним, выходивших до середины 1918 г. Конкретные факты из православной провинциальной жизни сообщала епархиальная печать («Енисейские епархиальные ведомости», «Кубанский церковный вестник», «Московские церковные ведомости», «Петроградский церковно-епархиальный вестник», «Тобольские епархиальные ведомости и т.д.).

В данной работе использована и публицистика того времени, представленная главным образом брошюрами, статьями и выступлениями Н.И. Бухарина, М.В. Галкина (М. Горева), П.А. Красикова, Е. Ярославского и других государственных и партийных деятелей, в которых всячески разоблачалась «церковная контрреволюция» и обосновывалась религиозная политика Советского государства¹⁶⁴.

Привлечена также мемуарная литература, дневники и письма современников исследуемого периода. Некоторые из этих источников следует охарактеризовать особо.

При анализе таких аспектов деятельности временных Высших церковных управлений (далее – ВВЦУ) на территориях, занятых белыми, как взаимоотношения этих церковных учреждений с Белым движением и, в частности, их способность эффективно поддержать это движение, впервые в историографии специально привлечены воспоминания активных деятелей ВВЦУ – протопресвитера Г.И. Шавельского и митрополита (в исследуемый период – епископа) Вениамина (Федченкова). В их мемуарах большое внимание уделено вопросам, связанным с положением Церкви на занятых белыми территориях.

«Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота» Г.И. Шавельского впервые вышли в 1954 г. в нью-йоркском издательстве Чехова. Они написаны человеком несомненно одаренным и умным, со смелыми и независимыми суждениями. В последние годы перед революцией 1917 г. в силу своего служебного положения Г. И. Шавельский находился в высших эшелонах власти, имел доступ к царской семье, министрам и членам Св. Синода, в работе которого сам принимал участие. 27 ноября 1918г. приказом генерала А.И. Деникина он был назначен «протопресвитером Добровольческой армии и флота» и затем выступил одним из инициаторов оформления Высшего временного церковного управления на юго-востоке России. Все это вместе с хорошим литературным стилем делают воспоминания Г.И. Шавельского чрезвычайно ценным историческим источником.

Свидетельства Г.И. Шавельского выпадали из искусственно созданного в определенных кругах русской эмиграции представления о церковном и государственном благополучии, будто бы царившем в бывшей императорской России. Так же критически, порой в весьма резких выражениях, протопресвитер оценивал религиозно-нравственный уровень Белого движения и представителей «духовно окормлявшего» его военного духовенства¹⁶⁵. Большое внимание Г.И. Шавельский уделил рассказу о настроениях местного православного духовенства, оказавшегося в тылу белых.

Если воспоминания протопресвитера Г.И. Шавельского в целом давно известны исследователям, то мемуары митрополита Вениамина (Федченкова) «На рубеже двух эпох», долгие годы хранившиеся в Свято-Успенском Псково-Печерском монастыре, в котором митр. Вениамин жил на покое с 1958 г., были изданы лишь в 1994 г. Являясь представителем ВВЦУ в Совете министров при бароне П. Н. Врангеле, а затем возглавив по предложению последнего военное духовенство «Русской Армии» (так стали называться остатки «Вооруженных Сил юга России»), епископ Севастопольский Вениамин был свидетелем крушения «белого дела» в России. На страницах своих мемуаров он представил ряд ценных наблюдений и фактов о попытках ВВЦУ «сделать что-нибудь внушительное, особое для поднятия духа армии и населения».

Важно подчеркнуть, что и протопресвитер Г.И. Шавельский и митрополит Вениамин, размышляя о причинах и последствиях постигшей страну кровавой междоусобицы, а также о позиции Православной Церкви в тот период, в разное время и независимо друг от друга пришли к одному выводу о том, что Церковь не имела серьезного авторитета и влияния в Белом движении и не могла воодушевить к борьбе участников этого движения.

Сведения о состоянии Церкви при советской власти пополняют привлеченные в данном исследовании воспоминания священнослужителей и активных мирян – митрополита Евлогия (Георгиевского), архимандрита Феодосия (Алмазова), А. Краснова-Левитина, С.А. Волкова и др.¹⁶⁶ Учитывая особенности мемуарной литературы, авторы которой описывали события прошлого в основном спустя целые десятилетия, наиболее важные сведения, сообщаемые мемуаристами, я стремился проверить другими источниками.

Среди мемуаристики, касающейся положения Церкви в первые годы советской власти, исключительное место занимают воспоминания о Московской духовной академии 1917–1920 гг. С.А. Волкова. Их автор, учившийся в то время в академии, оказался единственным, кто оставил воспоминания о последних годах этого крупнейшего духовного центра России. Ядро воспоминаний составили портреты-характеристики маститых профессоров и преподавателей академии – Илариона (Троицкого), Е.А. Воронцова, С.С. Глаголева, Д.С. Рождественского, П.А. Флоренского. С.А. Волков также подробно описал вскрытие мощей Сергия Радонежского и выселение монахов из Троице-Сергиевой Лавры в 1919 г. В ряде случаев в тексте можно обнаружить факты, взаимно исключающие друг друга¹⁶⁷. Для автора мемуаров, оконченных в 1964 г. и тогда же переданных в библиотеку Московской духовной академии, характерна аполитичность и стремление несколько смягчить остроту и трагизм описываемых событий.

Другим источником, который необходимо выделить особо, является дневник настоятеля Сухумского кафедрального собора протоиерея Георгия Голубцова. Дневнику суждено было пережить сложную судьбу. Начат он был в январе 1918 г. в Сухуме, продолжен во время пребывания протоиерея Георгия Голубцова на Поместном Соборе в январе–апреле 1918 г. в Москве, а завершен после возвращения из Москвы в Сухуми в апреле того же года. Эмигрируя из советской России в начале 1920-х гг., протоиерей Георгий Голубцов вместе с рядом документов и материалов по новейшей истории Церкви вывез и свой дневник. Спустя некоторое время он был передан на хранение в Русский зарубежный исторический архив в Праге. После окончания второй мировой войны Чешское правительство передало это богатейшее собрание документов по истории России и русской послереволюционной эмиграции правительству СССР. Дневник протоиерея Георгия Голубцова подготовлен к публикации М.И. Одинцовым и издан Крутицким патриаршим подворьем в 1995 г.¹⁶⁸

В своем дневнике протоиерей Георгий Голубцов описал настроения участников Поместного Собора в то время, когда это высшее церковное собрание обсуждало первые шаги новой власти в отношении религиозных организаций. Следует отметить, что протоиерей Георгий Голубцов старался быть предельно аккуратным и точным при фиксировании обсуждаемых Собором вопросов и принимаемых там же решений. В дневнике также отражены впечатления протоиерея Георгия Голубцова от встреч с патриархом Тихоном, поездок по московским приходам, посещения поврежденного артобстрелом Кремля. Дневник важен прежде всего при анализе вопроса о реакции высшей церковной власти на первые декреты и меры Советского правительства в религиозной политике.

При изучении состояния духовных академий в первые годы советской власти использована переписка преподавателей этих заведений с профессорами Петроградской духовной академии Н.Н. Глубоковским и И.С. Пальмовым, которая хранится в личных фондах последних (ф. 194 и 558) Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Содержащиеся в письмах сведения освещают главным образом то тяжелое материальное положение, в котором оказалась целая категория лиц, обслуживавших важнейшие нужды Православной Церкви, – бывших преподавателей закрываемых Советской властью духовных школ.

Таким образом, привлечение указанного выше обширного комплекса различных видов источников позволяет провести всесторонний анализ новых и мало изученных вопросов темы и выполнить исследовательские задачи, отмеченные во введении данной работы.

Православная Российская Церковь вступила в тяжелейший для нее и для всей страны период революционной ломки и хаоса, каким явился 1917 год, внешне мощной организацией. По данным 1914 г., в империи было 117 млн. православных, 48 тыс. приходских храмов, свыше 50 тыс. священников и диаконов и 130 архиереев в 67 епархиях¹⁶⁹. Несмотря на эти количественные показатели, без преувеличения можно отметить, что Церковь оказалась в весьма неблагоприятном для нее внешнем и внутреннем положении. Широко распространенные среди правящих кругов царской России представления о непоколебимости Церкви и о народе как ее прочной опоре оказались иллюзией.

Исследователи, как отечественные, так и большинство зарубежных, единодушны в своих выводах о том, что к 1917 г. авторитет Церкви среди широких слоев населения значительно упал¹⁷⁰. С 1906 г. в Синод поступали докладные записки из епархий о наблюдавшемся отходе рабочего люда от Церкви. По мнению профессора Д.В. Поспеловского, антирелигиозная пропаганда и агитация против официальной Православной Церкви, которую десятилетиями вела среди рабочих и крестьян радикальная интеллигенция в воскресных и земских школах, а также через различные кружки, начала давать свои плоды. Полуобразованная рабочая и крестьянская молодежь стала отходить от Церкви, увлекаясь обещаниями социалистического рая на земле¹⁷¹.

Первая мировая война ускорила рост антиклерикализма среди тех слоев населения, которые традиционно считались главной опорой Православной Церкви. По мере усиления недовольства кровопролитной и непонятной для масс войной среди крестьянства нарастали антицерковные настроения. Официальную информацию о войне деревенское население получало главным образом через приходских священников, в обязанности которых входило с амвона зачитывать важнейшие государственные постановления и т. п. Православная Церковь, особенно сочувствовавшая единоверной Сербии, на стороне которой Россия вступила в войну, была настроена патриотически. Таким образом, в представлениях многих крестьян духовенство олицетворяло собой сторонников продолжения непопулярной войны до победного конца¹⁷². Эти широко распространившиеся в деревнях настроения нашли отражение в солдатской массе, большинство которой составляли бывшие крестьяне. Согласно отчетам военных духовников, после освобождения Временным правительством православных солдат от обязательного соблюдения церковных таинств, процент причащающихся среди них упал с почти 100% в 1916 г. до 10 и меньше процентов в 1917 г.¹⁷³

Важнейшим фактором падения авторитета официальной Церкви накануне революции явились церковно-государственные отношения, присущие Синодальному периоду. Введенная Петром I синодальная система, означавшая подчинение Церкви бюрократическому аппарату, вплоть до назначений и перемещений иерархов по архиерейским кафедрам, и лишение ее собственных позиций в обществе – права печалования перед государем за гонимых и т.п., ввергла Церковь в ложное положение¹⁷⁴. Оно заключалось в том, что формально это была государственная Церковь и поэтому ее критикам и противникам легко было возлагать на нее долю ответственности за все несправедливости государственной системы. В результате такого положения мирское общество в целом оставалось далеким от Церкви и ее интересов, привыкнув рассматривать ее как специфическое ответвление государственности, «православное ведомство»¹⁷⁵.

В не меньшей степени отрицательные последствия синодальной системы отразились на внутреннем состоянии Русской Православной Церкви¹⁷⁶, в котором она оказалась к 1917 г. Бюрократическая синодальная система без обратной связи и какой-либо самостоятельности низших звеньев церковного устройства – приходов, сковывала Церковь и не давала возможности для полного участия в ее жизни мирян. Отмеченные обстоятельства понижали не только авторитет Церкви и ее нравственное влияние на народ, но и ее возможности выступить в качестве реальной консолидирующей силы нации и всей страны в переломный для истории России период. Вместо этого Церковь вынуждена была заняться самоотстройкой и перестройкой самой себя.

Передовое духовенство осознавало всю неадекватность обюрокраченной Церкви задачам наступившего времени. Раздражение нежеланием царя предоставить Церкви самоуправление, распутинщиной (некоторые епископы получили сан по протекции Распутина) и некомпетентностью правительства достигло в церковном руководстве такой остроты, что даже всегда послушный Синод ответил отказом на просьбу последнего царского обер-прокурора Н.П. Раева выступить накануне отречения Николая II с воззванием к народу поддержать монархию. Более того, Синод приветствовал решение великого князя Михаила отказаться от престола. Из зала заседаний Синода был вынесен царский трон. 9 марта 1917 г. Синод принял обращение, в котором призвал народ оставить «всякие распри и несогласия» и довериться Временному правительству¹⁷⁷. Значительная часть рядового духовенства встретила падение монархии с надеждой на улучшение церковного и общественного устройства. Вспоминая это время революции, епископ Селенгинский Ефрем (Кузнецов) в выступлении на заседании Поместного Собора 22 января 1918 г. отмечал, что «духовенство в массе... легко поддалось революционному психозу, в котором продолжает оставаться доселе»¹⁷⁸. По епархиям образовались либеральные и лево-народнические союзы духовенства. На ведущую роль среди них претендовала группа, возникшая в Петрограде 7 марта 1917 г. под названием «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян» и провозгласившая передачу земель земледельцам, социальную справедливость, свободу совести и культа¹⁷⁹.

Таким образом, распространенное в атеистической литературе утверждение о том, что падение царского режима Церковь оплакивала как величайшую трагедию¹⁸⁰, требует существенного уточнения. Однако не следует и преуменьшать монархических симпатий определенной части духовенства. Весной 1917 г. некоторые священнослужители были арестованы «по распоряжению местных комитетов, а иногда и по инициативе частных лиц... ввиду исключительно бывшей принадлежности их к монархическим организациям и вытекающих из сего действий в отношении к прежнему государственному строю»¹⁸¹. Синод был вынужден 12 апреля образовать специальную комиссию под председательством архиепископа Новгородского Арсения (Стадницкого) «по вопросу о мероприятиях по предупреждению случаев несостоятельных арестов священнослужителей и о порядке разбора дел в случае состоявшегося ареста их»¹⁸².

В связи с продолжавшимися на местах арестами священнослужителей Синод в определении от 29 апреля выразил мнение, что «прежнее служение тех или иных членов духовенства монархическому строю не может служить предметом преследования, если таковые лица подчиняются новому государственному строю...»¹⁸³. Следует отметить, что далеко не во всех случаях аресты производились лишь за «прежнее служение монархическому строю». Некоторые приходские священники, особенно в деревнях, в проповедях и поучениях, произносившихся с амвонов, не скрывая своих политических симпатий, сожалели о падении монархии и осуждали новые порядки¹⁸⁴.

Итак, внутри самой Церкви воздействие революционных событий сказалось, прежде всего, в том, что среди духовенства произошло своеобразное расслоение – выявились и начали организационно оформляться различные общественно-политические тенденции и настроения – от консервативно-охранительных до призывавших к всестороннему обновлению общественного строя и церковной жизни. Несмотря на такое многообразие и поляризацию мнений, преобладающими оказались настроения в сторону коренной реорганизации внутрицерковной жизни и существенных корректив в области церковно-государственных отношений.

С падением самодержавия в епархиях образовались исполнительные епархиальные комитеты из духовенства и мирян, без согласия которых в ряде мест архиереи были фактически лишены права совершать какие-либо административные акты и распоряжения. По инициативе таких комитетов созывались епархиальные съезды из представителей клира и мирян с целью преобразования бюрократического строя церковного управления. Прежде всего, вводился выборный порядок замещения духовных и особенно духовно-административных должностей, начиная с епископской кафедры, продолжая членами епархиальных управлений, благочинными и завершая приходским духовенством. Епархиальные съезды стремились утвердить по существу коллегиально-представительное начало на всех ступенях церковного управления: по благочиниям были учреждены благочиннические советы из выборных представителей клира и мирян, по приходам – приходские советы также из клира и мирян и, наконец, приходские общие собрания. Эти реформы осуществляли то, чего в продолжение более чем десяти лет передовые церковные деятели в самой скромной форме добивались от царского самодержавия: ограничение черного духовенства и, прежде всего, епископского всевластия и введение принципа выборности духовных должностей. Такие изменения обсуждались на Предсоборном Присутствии (8 марта–15 декабря 1906 г.), а также в церковной и светской печати в 1905–1906 гг. Таким образом, все, кто интересовался жизнью Церкви и ее проблемами, знали об этих проектах церковных реформ. Эти обстоятельства объясняют, почему изменения строя церковной жизни происходили почти во всех епархиях России «снизу», спонтанно и сравнительно быстро, поставив церковную власть перед свершившимся фактом¹⁸⁵.

Начавшееся возрождение Церкви по инициативе «низов» министр исповедания Временного правительства, впоследствии профессор Православного Богословского института в Париже А.В. Карташев назвал «революцией».

«Нужно было «канализировать» революцию в Церкви, – писал он, – дать правильные формы выражения общественного мнения»¹⁸⁶.

По замечанию церковного историка Б. Бакулина, отмеченные реформы, при всей их радикальности, проводились в епархиях в общем мирно, без особых потрясений церковной жизни на местах¹⁸⁷. Поэтому, указывая на задачу «канализировать революцию в Церкви», А.В. Карташев имел в виду, в частности, необходимость санкционировать реформы со стороны высшей власти, т.е. Синода. В противном случае некоторые епархиальные съезды грозились даже отделением от него.

Зимняя сессия Синода, руководимая митрополитом Киевским Владимиром (Богоявленским), предприняла после Февральской революции некоторые меры по оздоровлению Церкви. В марте 1917 г. были уволены на покой епископы, являвшиеся ставленниками Распутина, – митрополит Петроградский Питирим, митрополит Московский Макарий, архиепископ Тобольский Варнава и др.¹⁸⁸ Однако адекватно воспринимать и санкционировать совершавшиеся изменения церковного строя Синод в своем старом составе оказался неспособен. Это вынудило нового обер-прокурора Синода В.Н. Львова ходатайствовать перед правительством об ускорении роспуска зимней сессии и назначении, согласно действовавшим в то время еще прежним законам, на летнюю сессию нового состава Синода.

«Синод решил, – вспоминал В.Н. Львов, – что к нему перешла вся полнота власти, пользуясь этим, он может еще более усилить свою власть... Церковь могла бы отделиться от епископата. Ничего другого не оставалось, как распустить прежний Св. Синод и составить новый... Тверской епархиальный съезд постановил было отделиться от Св. Синода; но когда узнал о новом составе Св. Синода, все это движение от Синода прекратилось само собой»¹⁸⁹.

Новый состав Синода был образован указом Временного правительства от 14 апреля 1917 г. На летнюю сессию из прежнего состава было решено оставить лишь одного «присутствующего ныне в Синоде члена оного архиепископа Финляндского Сергия»¹⁹⁰. Досрочный роспуск зимней сессии и образование нового состава Синода по существу означали, что реформы, начавшиеся снизу – с приходских и епархиальных съездов, дошли и до высшего церковного управления.

29 апреля Синод в новом составе обратился с посланием, в котором особо подчеркивалось, что «при изменившемся государственном строе Российская Православная Церковь не может уже оставаться при тех порядках, которые отжили свое время». Далее Синод санкционировал введение выборного начала «во все доступные для него формы церковного управления», подчеркнув, что «широкое участие всех членов Церкви (т.е. низших ступеней клира и мирян) в делах церковных должно сделаться основой церковного устроения»¹⁹¹. Тогда же Синод под энергичным напором церковных «низов» восстановил право епархиальных съездов духовенства и мирян выбирать себе епископов.

«В те дни, – вспоминал митрополит Евлогий (Георгиевский), бывший в 1917 г. архиепископом Волынским, – по всей России пробежала волна «низвержений епископов»; Синод был завален петициями с мест с требованиями выборного епископата... Мы все теперь [очевидно, имеются в виду архиереи. – А.К.] жили в панике»¹⁹².

С весны 1917 г. вакантные епископские кафедры замещались в порядке свободного избрания тайным голосованием представителей клира и мирян на епархиальных съездах. Были избраны весной-летом 1917 г.: на Московскую кафедру архиепископ Тихон (Беллавин) (впоследствии патриарх), на Петроградскую – архиепископ Вениамин (Казанский) (в 1922 г. будет расстрелян по ложному обвинению в сопротивлении изъятию церковных ценностей в связи с голодом в Поволжье), на Владимирскую – архиепископ Сергий (Страгородский) (впоследствии патриарх), на Харьковскую – бывший на покое архиепископ Антоний (Храповицкий) (впоследствии глава Русской Зарубежной Церкви). Каждый из этих архиереев, избранных «свободным голосованием клира и мирян своих епархий», сыграл по-своему важную роль в истории Русской Церкви новейшего времени. В некоторых епархиях, где при повторных выборах ни один из кандидатов не набрал требуемого большинства голосов (две трети от голосующих), Синоду пришлось назначать епископа. Так например, так было в Рязани¹⁹³.

5 мая Синод принял определение «о привлечении духовенства и паствы к более активному участию в церковном управлении», в котором особо подчеркивалось, что «выборные начала могут получить свое осуществление и в церковно-общественной жизни». Комиссия под председательством архиепископа Новгородского Арсения (Стадницкого) выработала к тому времени «ряд положений об избрании прихожанами на освобождающиеся в приходе вакансии священно-церковнослужителей, об устройстве духовенством приходских, благочиннических, уездных и епархиальных собраний и съездов и о предоставлении названным съездам прав избрания членов церковно-административных учреждений»¹⁹⁴. 20 июня Синод наделил приход статусом самоуправляющейся основной демократической (соборной) единицы Церкви с широкой активизацией мирян (с правом участия в выборе священно-церковнослужителей и т.д.)¹⁹⁵.

В условиях революционных событий еще актуальней стал вопрос о созыве Всероссийского Поместного Собора для всестороннего обсуждения давно назревших церковных проблем и их канонического решения. 29 апреля 1917 г. Синод принял решение об организации специальной комиссии по подготовке Собора – Предсоборного Совета, открывшего свое заседание 11 июня. Для участия в работе Совета были приглашены представители иерархов, духовенства и русской богословской науки. Совет, учитывая предсоборные труды 1905–1914 гг. (отзывы епархиальных архиереев в 1905 г. по вопросу о церковной реформе, журналы Предсоборного Присутствия 1906 г. и т.д.) разработал порядок выборов членов Собора и программу его заседаний¹⁹⁶.

В предсоборный период летом 1917 г. весьма интенсивной была церковно-общественная жизнь. Созывались епархиальные съезды, которые не только выбирали новых архиереев, но и решали вопросы текущей церковной жизни, вырабатывали наказы предстоящему Собору. Появлялись все новые союзы и организации духовенства и мирян, которые наряду с уже существовавшими устраивали съезды и собрания как епархиальные, так и всероссийские. В ходе этих мероприятий, привлекших к себе широкие круги русского духовенства и мирян, были подняты многие вопросы церковной и общественной жизни, ставшие впоследствии предметом обсуждения на Поместном Соборе.

В числе важных подготовительных мероприятий к Собору по инициативе известного церковно-общественного деятеля протоиерея Н.В. Цветкова в июне 1917 г. в Москве был созван «Всероссийский съезд духовенства и мирян». По своему составу и структуре этот съезд отличался от будущего Собора лишь отсутствием полного представительства епископата. По количеству своих членов съезд превышал состав Собора более чем вдвое: 1268 и соответственно 564. Среди членов съезда было много деятелей будущего Собора. Сформулированные съездом предложения, касавшиеся изменений церковной жизни, явились, по признанию А.В. Карташева, активно участвовавшего в его работе, «поддержкой и стимулом для официального «Предсоборного Совета» смело готовить проекты реформ»¹⁹⁷. Постановления этого съезда во многом предопределили программу Собора, обстоятельно разработанную затем Предсоборным Советом.

Характерно, что «съезд отверг идею отделения Церкви от государства и постановил, чтобы Православная Церковь осталась на положении «первенствующей», чтобы Церковь получала от государства правовую и материальную поддержку, чтобы Закон Божий был обязателен в школах и чтобы в руках Православной Церкви оставались руководимые ею народные школы»¹⁹⁸. Положение об отдалении, а не отделении Церкви от государства легло в основу соборного определения об отношениях между Церковью и государством

Анализ решений съезда свидетельствует о том, что «революция в Церкви» ограничилась необходимыми для нормальной церковной жизни реформами, оставив Церковь в целом в рамках привычных традиций.

Поместный Собор открылся 15 августа 1917 г. в Москве. Он состоял из 564 членов, в их числе было 265 духовных лиц и 299 мирян¹⁹⁹. Таким образом, более половины членов Собора были мирянами. Такое положение не было случайным. Собору предстояло выработать и принять решения принципиального значения для будущего всей Русской Православной Церкви. Поэтому Собор был призван явиться выразителем воли всей Церкви, всех слоев церковного общества.

Важнейшим вопросом Собора стал – быть или не быть патриаршеству. Левое крыло Собора, состоявшее в основном из академически образованного городского белого духовенства и некоторых профессоров духовных академий – мирян, желало ослабления монашеско-епископской власти и было против возрождения патриаршества. Представители этого крыла рассматривали патриаршество как монархическую систему, противоречащую церковному принципу соборности и демократическим устремлениям наступившего времени. Вместо патриаршества они предлагали некую демократически-коллегиальную систему управления, в которой голос белого духовенства был бы равен архиерейскому.

Сторонниками патриаршей системы были, в первую очередь, консерваторы и церковный центр (профессор С. Н. Булгаков, архимандрит Иларион (Троицкий) и др.). Согласно их мнению, после падения монархии и отмены обер-прокурорства заменить их должны подлинные выборные представители от православного народа в органах управления Церковью при патриархе. Именно такой и стала структура высшего церковного управления по канонам, разработанным Собором²⁰⁰.

В начале обсуждения вопроса о высшем церковном управлении одним из основных аргументов за патриаршество был тот, что Временное правительство, как плюралистическое по составу и воззрениям, будет далеко от нужд Церкви. Поэтому для защиты ее интересов необходимо сильное церковное руководство – личность, которая олицетворяла бы собой Церковь в глазах народа и перед государством. Следует подчеркнуть, что сторонники восстановления патриаршества стали преобладать лишь с угрозой большевистского переворота²⁰¹. Члены Собора все больше осознавали, что в случае прихода к власти воинственно антирелигиозной партии ее конкретным вождям должна противостоять не безликая коллегиальность, а Церковь, возглавляемая духовным вождем – патриархом.

5 ноября 1917 г. после нескольких туров тайного голосования и жеребьевки патриархом Московским и всея России стал митрополит Тихон (Беллавин). Если бы не жеребьевка, то предстоятелем был бы крайне правый по своим политическим убеждениям архиепископ Антоний (Храповицкий), выступавший на Соборе против выборного начала при замещении духовных должностей. Когда выяснился перевес «патриаршей партии», значительная часть противников патриаршества покинула Собор, усилив тем самым правое крыло, голосовавшее за архиепископа Антония. Так, в последней баллотировке он получил 159 голосов, в то время как митр. Тихон только 125²⁰².

По отзывам современников, митр. Тихон, ставший патриархом, был скромным, доброжелательным архипастырем, пользовавшимся большим уважением у духовенства и верующих, о чем, в частности, свидетельствовало его избрание летом 1917 г. на митрополичью Московскую кафедру. Управляя с 1898 по 1907 гг. миссионерской Северо-Американской епархией, он показал себя способным администратором. Митр. Тихон ввел в епархии каноническое соборное устройство намного раньше, чем его получила Церковь в России, а также открыл в Америке первые православные семинарию и монастыри. Он же разработал проект превращения епархии в автокефальную (самовозглавляемую, т.е. независимую) Американскую Православную Церковь²⁰³. «О нем в политическом смысле, – указывает профессор Д.В. Поспеловский, можно говорить как о человеке центра, а вернее, человеке в принципе аполитичном»²⁰⁴. Эту характеристику следует дополнить, отметив важнейшую черту святителя, особенно проявившуюся в советское время, – твердое стояние в вопросах веры.

По уставу, принятому Собором, при патриархе учреждались архиерейский Синод и Высший церковный совет из представителей белого духовенства и мирян. Эти два учреждения становились постоянными органами Высшего церковного управления в период между созывами Поместных Соборов. Патриарх вместе с указанными органами был подотчетен Собору²⁰⁵.

В общей сложности состоялось три сессии Собора: первая – с 15 августа по 9 декабря 1917 г.; вторая – с 20 января по 20 апреля 1918 г.; третья – со 2 июля по 20 сентября 1918 г., когда заседания вынужденно пришлось прекратить. Советская власть отобрала здания, где проходили сессии Собора и квартировали приехавшие с мест депутаты. Кроме того, было прекращено финансирование работы Собора, так как власти в соответствии с декретом от 23 января 1918 г. конфисковали все церковные капиталы и средства в банках²⁰⁶.

Несмотря на то, что программа работы не была доведена до конца, Собор успел обсудить и принять решения по таким важнейшим вопросам, как уставы новой соборной структуры всей Церкви – от патриарха и учреждений Патриархии до монастырей и самоуправляющихся приходов, основанной на началах широкой инициативы снизу и выборности. Предусматривалось, что каждый приход посылает своих представителей на уездно-епархиальные собрания и в епархиальный совет. Следующей стадией представительства с мест должны быть архиепархиальные съезды и советы при архиепископе и, наконец, митрополичий совет, который вместе с митрополитом управлял бы фактически автономным округом. Поскольку Церковь предполагалось отстраивать административно снизу – от самоуправляющегося прихода как первичной ячейки, то указанная выше система, согласно выводам ведущих зарубежных исследователей этого вопроса, лучше всего обеспечивала принцип соборности на практике²⁰⁷.

Выборность священников и епископов – соответственно приходскими собраниями и епархиальными съездами, позволяла ограничить гегемонию черного духовенства, переходившую нередко в деспотизм и вызывавшую много жалоб и нареканий со стороны простого клира и мирян. На ненормальность положения епископата, когда архиерей был чем-то недоступным и далеким не только от верующих, но и от рядовых приходских священников, неоднократно указывал в своих очерках о представителях высшего духовенства, составивших затем книгу «Мелочи архиерейской жизни», глубокий и тонкий знаток церковного быта, выдающийся русский писатель второй половины XIX в. Н.С. Лесков²⁰⁸.

Собор придал особое значение проповедничеству, определив меры по повышению качества и интенсивности проповедей. Отныне их предлагалось произносить во время каждого богослужения, а не только по воскресеньям. При епархиях было решено создавать братства проповедников. В помощь духовенству в этом деле создавался особый институт благовестников из мирян, в том числе женщин.

На заседании Собора было принято решение о создании Всероссийского братства ученого монашества, члены которого должны были жить в монастырях и соблюдать все аскетические монашеские правила. Так как новые семинарии предполагалось открывать тоже в монастырях, указанная выше мера имела цель установить узы духовных связей между монашеством и будущим белым духовенством, которое формировалось бы в этих монашеских семинариях. Таким образом предполагалось ликвидировать взаимное отчуждение белого и черного духовенства.

Специальные определения Собора были посвящены активизации женщин в церковной жизни. Женщины получали право сверх занятия должностей церковных старост и полноправного участия в приходских собраниях и советах также участвовать в благочиннических и епархиальных собраниях, занимать должности почти во всех епархиальных просветительных, благотворительных, миссионерских и церковно-хозяйственных учреждениях (за исключением благочиннического и епархиального советов и учреждений судебных и административных²⁰⁹. Это было последним деянием Собора. Однако оставался еще ряд нерешенных вопросов его повестки: литургическая реформа, вопросы о переходе на новый календарь и введении живых славянских языков вместо малопонятного церковно-славянского.

Давая общую оценку решений Собора по вопросам внутрицерковной жизни, немецкий богослов и историк Церкви Г. Шульц отмечает, что они во многом опережали весь христианский мир²¹⁰. Этот динамизм и способность Церкви откликаться на требования времени особенно проявились при преобразовании приходского и епархиального управлений. Принятые в связи с этим постановления призваны были положить конец жесточайшей централизации и никому не подотчетному контролю сверху, в условиях которых Церковь жила предшествовавшие два века. Исторический характер решений Собора хорошо осознавали его современники из церковной среды.

«Закладываются новые основы церковной жизни, – писал в центральном журнале, издававшемся Синодом, священник С. Смирнов, – на которых все здание ее будет перестроено сверху и донизу. Шедшая на поводу у государственной власти, власть церковная отныне приступает к самостоятельному строительству церковной жизни... Необходимым требованием настоящего момента является то, что миряне привлекаются к широкому по возможности участию в делах церковных. Только таким путем несомненно будет крепнуть дело церковного строительства»²¹¹.

До сих пор речь шла в основном о внутрицерковных проблемах и тех мерах, которые были предприняты Церковью сразу же после Февральской революции 1917 г. по преодолению кризисных явлений и возрождению церковной жизни. Другая важнейшая проблема, которую предстояло решить, заключалась в церковно-государственных отношениях, превращавших Церковь по существу в часть государственно-бюрократической системы – «ведомство православного исповедания».

Временное правительство осуществило некоторые мероприятия, направленные на значительное ослабление государственного подчинения и контроля за Православной Церковью. Накануне Собора, сознавая, что синодальной системе наступает конец, 5 августа 1917 г. Временное правительство ликвидировало должность обер-прокурора Синода и учредило министерство исповеданий. Как было объявлено, «прерогативы министерства со временем должны быть приведены в соответствии с принципами, которые выдвинет настоящий Собор». Министром исповеданий был назначен А.В. Карташев, заменивший ранее, 25 июля, В.Н. Львова на посту обер-прокурора Синода²¹².

14 июля 1917 г. Временное правительство приняло постановление «О свободе совести», где утверждались принцип веротерпимости, возможность беспрепятственной деятельности различных религиозных организаций²¹³. В статье первой подчеркивалось, что «пользование гражданскими и политическими правами не зависит от принадлежности к вероисповеданию и никто не может быть преследуем и ограничиваем в каких бы то ни было правах за убеждения в делах веры». Согласно статье четвертой, «для перехода достигших четырнадцатилетнего возраста из одного исповедания в другое или признания себя не принадлежащим ни к какой вере не требуется ни разрешения, ни подчинения какой-либо власти»²¹⁴. Несмотря на это положение, означавшее свободу трудно осуществимого в царской России перехода из православия в какое-либо другое вероисповедание, Православная Церковь в целом положительно восприняла постановление «О свободе совести».

Временное правительство так и не решилось полностью снять государственный контроль за деятельностью Церкви, доходивший нередко до прямого вмешательства в ее внутренние дела. Профессор С.Н. Булгаков, выступая на Соборе, с нескрываемым возмущением говорил о том, «какую конституцию получил наш Собор от правительства. Пункт первый этой конституции гласит: Собор вырабатывает законы, которые он вносит на уважение Временного правительства. Следовательно, правительство может уважить, а может и совершенно не уважить соборных постановлений... Это последнее слово извращенной практики»²¹⁵. Недовольство среди духовенства церковной политикой Временного правительства было столь значительным, что некоторые члены Собора обвиняли его в причастности к начавшемуся разгулу богоборческих настроений среди населения²¹⁶. Однако правительство не собиралось брать на себя инициативы коренного пересмотра отношения государственной власти к Церкви, ожидая решений Собора по этому вопросу²¹⁷.

Со своей стороны, Церковь предприняла заметные усилия, чтобы, перестав быть «православным ведомством», выйти из-под жесткого государственно-бюрократического контроля и определить свои требования и позицию в создании новых церковно-государственных взаимоотношений.

С докладом на тему о правовом положении Церкви в государстве 15 ноября 1917 г. перед Собором выступил профессор С.Н. Булгаков. Указав на «второстепенное значение для Церкви вопроса о политических формах государственной жизни», он вместе с тем подчеркнул «недопустимость возврата к тому... чтобы Церковь была огосударствлена»²¹⁸. Основываясь на религиозно-вероучительном и догматическом положении о боговоплощении Иисуса Христа, докладчик выделил главный принцип отношения Православной Церкви к государству – «Церковь должна вносить в стихию государственности свет, благодать, как и повсюду, и во все стороны человеческой жизни»²¹⁹. Задача Церкви, оставаясь в гуще национальной жизни, пропитывать государство духом христианства. Со своей стороны, гражданская, как и всякая другая власть, должны воспринимать себя как христианское служение, иначе «государственность превратиться в царство зверя».

Из этих положений следовали выводы: во-первых, государство обязано быть внимательным к нуждам Церкви; во-вторых, «должно быть осуждено, отвергнуто и признано абсурдным то, – говорил С.Н. Булгаков, – что называется отделением Церкви от государства, предоставление государству исключительно мирского господства и уход Церкви куда-то в пространство, вне истории и вне жизни... В смысле внутреннем и религиозном нельзя допустить отделения Церкви от государства: Церковь не может отказаться быть светом миру, не изменив себе»²²⁰.

По докладу С.Н. Булгакова Собор принял главное общее положение, «в силу коего Православная Церковь в России должна быть в союзе с государством, но под условием своего свободного внутреннего самоопределения»²²¹.

В соответствии с этим было разработано, подробно обсуждено и затем принято 2 декабря 1917 г. определение «О правовом положении Православной Российской Церкви». Оно содержало следующие основные статьи:

«1. Православная Российская Церковь занимает в Российском Государстве среди других исповеданий публично-правовое положение²²², подобающее ей как величайшей святыне огромного большинства населения и как великой исторической силе, созидавшей Российское Государство.

2. Православная Церковь в России в учении веры и нравственности, богослужении, сношениях с другими автокефальными Церквами независима от государственной власти и... пользуется в делах церковного законодательства, управления и суда правами самоопределения и самоуправления...

4. Государственные законы, касающиеся Православной Церкви, издаются не иначе, как по согласию с церковной властью...

5. Государство признает церковную иерархию и церковные установления в силе и значении, какие им приданы церковными установлениями.

6. Государственные законы по вопросам, касающимся Православной Церкви, издаются не иначе, как по соглашению с церковной властью.

7. Глава Российского Государства, министр исповеданий и министр народного просвещения и товарищи их должны быть православными...

9. Православный календарь признается государственным календарем...

14. Церковное венчание по православному чину признается законной формой заключения брака...

17. Церковные метрические книги ведутся согласно государственным законам и имеют значение актов гражданского состояния.

18. Учреждаемые Православной Церковью низшие, средние и высшие школы, как специально богословские, так и общеобразовательные, пользуются в Государстве всеми правами правительственных учебных заведений на общем основании.

19. Во всех светских государственных и частных школах воспитание православных детей должно соответствовать духу Православной Церкви, преподавание Закона Божия для православных учащихся обязательно как в низших и средних, так и в высших учебных заведениях; содержание законоучительских должностей в государственных школах принимается за счет казны...

21. Священнослужители, монашествующие и штатные псаломщики свободны от воинской и других личных натуральных повинностей. Служащие в церковных учреждениях пользуются правами государственной службы.

22. Имущества, принадлежащие установлениям Православной Церкви, не подлежат конфискации или отобранию, а самые установления не могут быть упраздняемы без согласия церковной власти...

24. Православная Церковь получает из государственного казначейства по особой смете, составляемой высшим церковным управлением и утверждаемой в законодательном порядке, ежегодные ассигнования в пределах ее потребностей, представляя отчетность в полученных суммах на общем основании»²²³.

Все исследователи, как отечественные, так и зарубежные, отмечают нереальный характер в условиях советской действительности большинства статей этого определения²²⁴. Почему же соборное большинство, зная об атеистической природе новой власти, выразило свое пожелание о союзе Церкви с государством, которое должно материально поддерживать Церковь и предоставить ей свободу действий, позволив, в частности, идейно и нравственно воспитывать население в духе, противном устремлениям этой новой власти?

Во-первых, среди широких слоев населения, включая духовенство, не было еще осознания бесповоротности происходивших событий, но имелись представления о временном, преходящем характере новой власти. Выступая при обсуждении доклада С.Н. Булгакова, профессор Н.Д. Кузнецов выразил это настроение большинства членов Собора следующим образом: «Россия находится в состоянии полной анархии, и все еще только кричат о необходимости создания твердой государственной власти, и пока совершенно неизвестно, в какие формы выльется будущий государственный строй»²²⁵.

Во-вторых, Собор возлагал большие надежды на Учредительное собрание. По мнению руководящих церковных кругов, оно примет такую форму правления, при которой Церковь займет положение, соответствующее соборному определению «О правовом положении Православной Российской Церкви». Это определение, по словам члена Собора профессора В.И. Мищенко, «не более как законопроект, подготовленный к предстоящему Учредительному собранию»²²⁶. Обосновывая в своем докладе целесообразность связи между государством и Церковью, С.Н. Булгаков говорил: «Мы твердо должны сказать Учредительному собранию [выделено нами.– А.К.], что Русское Государство исторически обязано Церкви своими устоями и крепостью, поэтому и сейчас не должно порывать связи с нею...»²²⁷.

О значении, которое придавало церковное руководство предстоящему Учредительному собранию, свидетельствует и то, что в октябре 1917 г. Собор принял специальное послание «в виду приближающихся выборов в Учредительное собрание». Призывая «благословение Божие на сей государственный труд», Собор особо предупреждал о том, что «непримиримостью партий и сословным раздором не создается мощь государства, не врачуются раны от тяжкой войны и всегубительного раздора»²²⁸.

Церковь своевременно увидела угрозу грядущей гражданской войны. Предостережения противоборствующим политическим силам от действий, способных развязать кровавую междоусобицу, содержатся во всех четырех посланиях, с которыми Собор обращался к верующим с первых дней своей работы и до Октябрьского переворота 1917 г.

«Не подлежит обращать соревнование партий, сословий, народностей в междоусобную распрю, – говорилось в одном из этих посланий. – Всенародным единением, озаряемым общей верою, просветляемым неподкупной совестью, утверждаются царства, с пошатнувшейся верой, с затемнившейся совестью расточаются силы, рушатся державы. О том вещает мудрость веков, эту истину скорбным путем познает теперь Родина наша, отравленная злобной завистью и лютой корыстью»²²⁹.

Чтобы не допустить гражданскую войну, Собор призывал прекратить губительное для народа и государства противостояние политических сил: «Забудьте партийные ссоры и счеты, простите обиды. Как братья, протяните друг другу руки прощения. Слейтесь в одну дружную семью, могучую любовью к Родине... и готовую на всякие жертвы для спасения ее»²³⁰.

Анализ деятельности Поместного Собора, начавшего свою работу в условиях резкого обострения внутриполитической ситуации в стране, позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, принятые им постановления и определения по вопросам внутрицерковной жизни способствовали возвращению Церкви на путь соборности, активизации мирян и участию Церкви во всех важных процессах жизни общества. Во-вторых, в своих откликах на злобу дня Собор проявил нравственные принципиальность и мужество при соблюдении беспартийности и политического нейтралитета. Таким образом, в новую полосу революционных потрясений Русская Православная Церковь вступала, проявив способность к творческому самообновлению, не затрагивающему, естественно, догматико-канонических и литургических основ православия.

Первые контакты церковного руководства с представителями советской власти имели место в ходе событий октября – ноября 1917 г. в Москве. Известно, что здесь большевикам не удалось взять власть так легко, как в Петрограде. Почти все офицеры гарнизона и юнкера остались верными Временному правительству и созданному в древней российской столице «Комитету общественного спасения». Утром 28 октября юнкера заняли Кремль. В ходе затянувшихся боев рабочие-красногвардейцы и революционно настроенные солдаты несли большие потери. В этой ситуации председатель Замоскворецкого ревкома, профессор астрономии Штернберг потребовал, используя тяжелую артиллерию, начать обстрел Кремля. Исполняя приказ Московского Военно-революционного комитета, большевики мастерских тяжелой осадной артиллерии («Мастяжарт») сформировали несколько батарей, которые в ночь с 1 на 2 ноября открыли огонь по Кремлю из нескольких точек города²³¹.

Пытаясь остановить кровавую междоусобицу, обеспокоенный судьбой кремлевских святынь, Поместный Собор 2 ноября направил делегацию во главе с митрополитом Тифлисским Платоном (Рождественским) к руководителям воюющих сторон с призывом прекратить кровопролитие и проявить милосердие к побежденным, кто бы ими ни оказался. В обращении Собор также просил «не подвергать Кремль артиллерийскому обстрелу»²³².

Это обращение вызвало споры среди членов Военно-революционного комитета. В. Ногин считал недопустимым продолжать обстрел. Позицию других выразил Е. Игнатов: «Раз наши враги считают возможным укрываться за историческими зданиями и оттуда громить нас, то мы должны громить их вместе с историческими зданиями»²³³.

Днем 2 ноября «Комитет общественной безопасности», отдав приказ о прекращении стрельбы, вступил в переговоры с ВРК об условиях сдачи, а вечером подписал договор о капитуляции²³⁴. И тем не менее целую ночь – со 2 на 3 ноября, в кремлевские памятники летели снаряды. Даже получив приказ об окончательном прекращении огня, батарея у Крымского моста выпустила (вероятно, чтобы не везти обратно) оставшиеся восемь снарядов²³⁵.

Установление советской власти в Москве было достигнуто ценой значительных повреждений национальных святынь. Тяжелые снаряды попали во все кремлевские соборы, из которых более всех пострадал собор Двенадцати Апостолов. В нем оказались разбиты алтарная и часть боковой стены. Малый Николаевский дворец получил множество пробоин в стенах, снаряд разорвался в домовой церкви Петра и Павла, разрушив иконостас, сооруженный по проекту крупнейшего архитектора XVIII в. М.Ф. Казакова. Восстановить иконостас не удалось. К счастью, часть снарядов не разорвалась вообще. Например, в Никольской башне таких насчитали двенадцать²³⁶.

С благословения Собора епископ Камчатский Нестор (Анисимов) все повреждения Кремля подробно описал в отдельной брошюре. Изданная в конце 1917 г., она была сразу конфискована советской властью, а ее автор заключен под домашний арест в один из московских монастырей.

«Пусть этот ужас злодеяния над Кремлем, – писал владыка Нестор, – заставит опомниться весь русский народ и понять, что такими способами не создается счастье народное, а наконец разрушается сама когда-то великая и святая Русь»²³⁷.

«На исправление и восстановление кремлевских храмов и прочих исторических святынь, пострадавших от артиллерийской стрельбы во время недавнего московского междоусобия» на заседании Собора 17 ноября был установлен всероссийский сбор пожертвований по подписным листам с привлечением к этому делу церковных принтов и братств²³⁸.

11 ноября Собор обратился к победителям с просьбой не мстить, не проливать братской крови и призвал народ к покаянию за грех братоубийства. В этот же день Собор определил отпевать погибших обеих сражающихся сторон и поручил митрополиту Платону «через сношение с подлежащими организациями выяснить: было ли совершено отпевание над прахом убитых в дни междоусобной брани воинов и рабочих», которые были погребены 10 ноября на Красной площади²³⁹.

12 ноября в храме Христа Спасителя состоялось соборное моление «об упокоении всех без различия павших жертвами народного волнения»²⁴⁰. Поместный Собор призвал всех православных принять участие в этом молении: «Жители Москвы – богатые и бедные, знатные и простые, военные и не военные – все приглашаются, забыв всякую партийную рознь и помня только завет великой любви, объединиться в церковной молитве о блаженном упокоении почивших»²⁴¹.

В ответ на просьбу митрополита Платона к новой власти разъяснить ее позицию «относительно погребения на Красной площади жертв междоусобного столкновения» Военно-революционный комитет принял 16 ноября за № 4662 следующее отношение. «Президиум Совета рабочих и солдатских депутатов считает совершение тех или иных религиозных обрядов делом совести как определенных членов, так и целой религиозной общины и не считает возможным в какой бы то ни было мере вмешиваться в совершение религиозных обрядов над братской могилой захороненных гражданскими похоронами павших за дело революции. Президиум Совета рабочих и солдатских депутатов... вместе с тем обращается к духовенству своевременно дать знать о времени совершения религиозного обряда на братской могиле»²⁴². Здесь почти полностью приведен документ, поскольку он является фактически первой официальной реакцией новой власти на запрос Православной Церкви.

Уже на следующий день, 17 ноября, Собор принял ответное постановление, составленное в весьма резком тоне.

«Кремль Московский и прилегающая к нему Красная площадь... составляют священные для русского народа места. До наших дней там находили место вечного упокоения лишь блаженной памяти строители Земли Русской: благоверные цари и великие святители, многие из которых причтены к лику святых. В преднамеренно совершенном без церковной молитвы погребении под стенами Кремля людей, которые осквернили его святыни, разрушали его храмы и, поднявши знамя братоубийственной борьбы, возмутили народную совесть, Собор видит явное и сознательное оскорбление Церкви и неуважение к святыне»²⁴³.

На этом же заседании Собор поручил Московскому епархиальному начальству «для успокоения смущенной совести верующих и для облегчения загробной жизни самих погребенных» совершить на месте произведенного 10 ноября на Красной площади захоронения положенное по церковному чину заупокойное моление²⁴⁴.

Резко осудив новую власть за ее действия в Москве – обстрел Кремля, захоронение на Красной площади погибших в ходе событий 27 октября–2 ноября красногвардейцев и солдат, Поместный Собор вместе с тем выразил свое принципиальное отношение к ней.

«Для тех, кто видит единственное основание своей власти в насилии одного сословия над всем народом, не существует Родины и ее святыни. Они становятся изменниками Родины, которые чинят неслыханное предательство России... К нашему несчастью, –указывалось в соборном послании 11 ноября 1917 г., – не народилось еще власти воистину народной, достойной получить благословение Церкви Православной»²⁴⁵.

В постановлении Собора 17 ноября «по поводу текущих событий» – начавшихся сепаратных переговоров Советского правительства с Германией – подчеркивалось, что «лица, вступившие от лица Российского государства в международные сношения, не являются свободно избранными представителями населения и выразителями мысли и воли нации, почему и не могут быть признаны правомочными в деле ведения мирных переговоров»²⁴⁶. Отмечая незаконный и преходящий характер установившейся власти, Собор неоднократно характеризовал ее как «группу лиц, силой оружия захвативших власть в Петрограде, Москве и некоторых других городах...»²⁴⁷.

24 ноября Собор принял заявление «для оглашения в печати» с требованием освобождения от ареста министра исповеданий Временного правительства А.В. Карташева. Примечательно, что заявление заканчивалось следующими словами: «Выражаем твердую уверенность, что в деятельности А.В. Карташева не было ничего, что могло бы явиться предметом общественного суда и запятнать его доброе имя, и имея в виду, что многие товарищи его по кабинету, одинаково ответственные за деятельность правительства, давно уже получили свободу, Всероссийский Церковный Собор настаивает на немедленном освобождении А.В. Карташева из Петропавловской крепости»²⁴⁸.

Через некоторое время А.В. Карташев получил свободу и возможность участия в соборных заседаниях.

Вплоть до конца 1917 г. церковное руководство считало, что советская власть слабая, и поэтому, боясь гнева верующего народа, она не предпримет решительных действий, направленных на ущемление интересов Церкви. Так, несмотря на объявленный новой властью декрет о земле, включавший в себя пункт о национализации церковно-монастырских земель, Собор 14 ноября спокойно обсуждал вопрос о переделе причтовых земель и даже установил нормы пользования церковной землей. Соборное большинство рассматривало декрет о земле как лишенную реальных оснований декларацию и исходило из того, что советская власть не рискнет претворить его в жизнь до решения Учредительного собрания²⁴⁹. Такой же подход был проявлен и в оценке решений, принятых советской властью в декабре 1917г.

4 декабря было издано «Положение о земельных комитетах», в распоряжение которых передавались конфискованные земли, в том числе церковные и монастырские. 11 декабря вышло постановление Народного комиссариата просвещения о передаче всех учебных заведений духовного ведомства в ведение Наркомпроса²⁵⁰. Этим постановлением Церковь лишалась своего важнейшего средства религиозно-нравственного воспитания молодого поколения, а также существенно затруднялась возможность подготовки кадров священнослужителей.

В Петрограде перевод духовной академии под опеку Народного комиссариата просвещения вызвал протест ее профессоров и преподавателей. Совет академии заявил, что он «вверяет судьбу академии водительству Церкви и принимает готовность предоставить силы академии на служение ее великим нуждам». Однако «средств для удовлетворения вопиющей неотложной нужды академии» не было. Уже 12 января 1918 г. на заседании Совета академии ее ректор епископ Ямбургский Анастасий (Александров) сообщил: «Приближается время выдачи жалованья за январь месяц 1918 г. Между тем, несмотря на настоятельные просьбы, хозяйственное управление в счет сметных ассигновок на содержание академии в 1918 г. доселе ничего не выслало и в ближайшие дни, во всяком случае, не вышлет»²⁵¹.

После этого заседания профессора Н.Н. Глубоковский и И.Е. Евсеев выехали в Москву к патриарху Тихону «для представления о создавшемся ввиду политических событий критическом положении академии и о средствах для поддержания академии»²⁵². Кроме того, «ввиду полного отсутствия средств к существованию» академия обратилась к епархии за ссудой в счет ассигнований из общецерковной казны²⁵³.

В качестве компромисса, способного приглушить возникшие опасения в кругах столичной интеллигенции по поводу дальнейшей судьбы духовной академии, отдел высших учебных заведений Народного комиссариата просвещения 27 января 1918 г. предложил Совету академии «присоединиться к Петроградскому университету в качестве богословского факультета с оставлением инвентаря и библиотеки в ведении академии»²⁵⁴.

В начале февраля совместно с ректором университета Э.Д. Гриммом и деканом историко-филологического факультета Ф.А. Брауном ректор академии епископ Анастасий и профессор В.С. Серебренников «обсудили вопрос о предполагаемой возможности, с переходом в комиссариат народного просвещения, быть нашей академии в виде богословского факультета при университете, но с сохранением своей академической автономии и всецельного подчинения Церкви и бытии с Церковью»²⁵⁵.

Активную позицию в предполагаемом соединении занимало руководство университета. На заседании Совета духовной академии 10 февраля было решено «выразить глубокую признательность правлению университета в лице ректора, проректора и деканов факультетов за их высоколюбезную готовность войти в более тесное научное взаимообщение с Петроградской духовной академией»²⁵⁶. Академия наук на основании записки, поданной академиком Н.Я. Марром, поддержала ходатайство университета в Совет народных комиссаров о соединении академии и университета «на федеративных началах». Однако такого объединения не произошло. Из-за отсутствия финансовых средств и ввиду того, что здание академии было передано другой организации, Петроградская духовная академия с 1918г. прекратила свое существование²⁵⁷. Важно отметить, что ее руководство неоднократно, начиная с января 1918 г., официально заявляло представителям Советской власти о непричастности академии к политике²⁵⁸.

17 и 18 декабря 1917 г. были изданы декреты о гражданском браке и гражданской метрикации, согласно которым ведение записей браков, рождений и актов смерти изымалось из ведения Церкви и передавалось отделам при городских, районных, уездных и волостных управах. Инструкция об организации таких отделов и порядке передачи им церковных регистрационных книг была опубликована 4 января 1918г. Декреты от 17 и 18 декабря объявляли обязательным лишь гражданский брак, церковный же рассматривался как «частное дело брачующихся»²⁵⁹.

Обосновывая важность сохранения юридических прав церковной метрикации, член Собора профессор Н.Д. Кузнецов на одном из его заседаний говорил: «В массе православного народа секуляризирование ведения актов гражданского состояния... вызвало бы немалое недоумение и во многих случаях едва ли не сопровождалось бы понижением степени религиозности отношения русских людей к событиям рождения, брака и смерти. Таким образом, в интересах религиозно-нравственной жизни народа с его темнотой и безграмотностью нужно быть очень осторожным в таком вопросе, как лишение метрик их церковного характера...»²⁶⁰.

Отмеченные выше первые декреты советской власти в области государственно-церковных отношений никак не соответствовали основным статьям определения Поместного Собора «О правовом положении Православной Российской Церкви», принятого 2 декабря 1917 г., и в частности, статье 6-й, предусматривающей выработку и принятие государственных законов, касающихся Православной Церкви, «не иначе, как по соглашению с церковной властью».

11 декабря 1917 г. на обсуждение в Совет народных комиссаров был внесен вопрос об издании декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Тогда же была образована комиссия для составления его текста, в которую вошли нарком просвещения А.В. Луначарский, нарком юстиции П.И. Стучка, член следственной комиссии по борьбе с контрреволюцией П.А. Красиков, заведующий отделом Народного комиссариата юстиции профессор М.А. Рейснер и петроградский священник М.В. Галкин, рекомендованный управляющим делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевичем как «борец с церковным мракобесием и состоящий в конфликте с руководством епархии в лице митрополита Вениамина»²⁶¹. Разработанный этой комиссией и опубликованный 31 декабря проект декрета об отделении Церкви от государства свидетельствовал о последовательной, бескомпромиссной политике советской власти в отношении религии и Церкви. Ниже мы приводим полностью указанный проект декрета.

«Совет Народных Комиссаров рассматривает в настоящее время проект декрета об отделении церкви от государства. Проект этот будет внесен на утверждение ЦИК в одном из ближайших его заседаний. Декрет состоит из 13 нижеследующих пунктов:

1. Религия есть частное дело каждого гражданина Российской Республики.

2. Запрещается издавать местные законы или постановления, которые могут ограничивать свободу совести.

3. Каждый гражданин может исповедывать какую угодно религию или же никакой.

4. Отменяются официальные обряды во всех государственных учреждениях.

5. Отменяются религиозные клятвы и присяги, вместо них вводится торжественное обещание.

6. Запись рождений, смертей и браков ведется без участия духовных лиц.

7. Церковные и религиозные общества приравниваются к частным обществам.

8. Отменяется всякое преподавание религиозных предметов в учебных заведениях.

9. Не допускается принудительное взыскание церковных сборов.

10. Церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью и не имеют юридического лица.

11. Все имущество церковных и религиозных обществ с момента издания декрета поступает в собственность государства.

12. Имуществом приходов будут ведать волостные, земские и городские самоуправления.

13. Церковные здания для общественных богослужений предоставляются лишь с разрешения представителей по заведыванию религиозным имуществом»²⁶².

Узнав из газет о готовящемся принятии этого декрета, митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин 10 января 1918 г. обратился в СНК с письмом, в котором старался доказать всю, на его взгляд, пагубность предстоящего шага правительства.

«Осуществление этого проекта угрожает большим горем и страданиями православному русскому народу... – писал он. – Волнения могут принять силу стихийных движений... и привести к очень тяжелым последствиям». Прочитав письмо митрополита, В.И. Ленин наложил следующую резолюцию: «Очень прошу коллегию при комиссариате юстиции поспешить с разработкой декрета об отделении церкви от государства»²⁶³.

В начале декабря 1917 г. в местной советской печати появились сообщения о проекте введения нового календаря по образцу западноевропейского. При этом предполагалось пропустить 13 дней – с 24 декабря по 7 января, т.е. время, когда в Православной Церкви празднуются великие праздники Богоявления: Рождество Христово и Крещение Господне. Клир и миряне некоторых провинциальных приходов обратились к патриарху «с почтительнейшей духовно-сыновнею просьбой стать на защиту святых праздников и предупредить могущее быть великое смущение». 25 декабря первосвятитель наложил следующую резолюцию на одном из таких обращений: «Опасения, благодарность Богу, не сбылись. Новый календарь пока еще не введен. Патриарх Тихон»²⁶⁴.

До середины декабря 1917 г. конкретные меры новой власти в отношении Церкви ограничивались в столице в основном закрытием некоторых придворных церквей (в Зимнем и Гатчинском дворцах) и храмов при государственных учреждениях (министерстве внутренних дел, градоначальстве и т.п.)²⁶⁵. Кроме того, Кронштадтский совет рабочих и солдатских депутатов с конца ноября стал демонстративно назначать православных священников на очередное дежурство милиционеров. 28 ноября на общем собрании мастеровых и рабочих городского района № 1 Кронштадта по этому поводу была принята резолюция протеста²⁶⁶.

Отмеченные выше антицерковные действия подробно обсуждались на собрании представителей столичного духовенства и верующих, состоявшемся с участием митрополита 11 декабря в здании Исидоровского епархиального училища. Собрание приняло решение «выступить с протестом против насилий»²⁶⁷.

Со второй половины декабря власть начала решительно осуществлять некоторые принимавшиеся ею постановления, поставившие служение Церкви в жесткие условия разнообразных запретов и ограничений. Первым реальным шагом в осуществлении новой церковной политики явилась реквизиция Народным комиссариатом просвещения синодальной типографии в Петрограде. С сообщением о том, как советская власть подготовила и провела эту акцию, на заседании Собора 22 января 1918 г. выступил редактор «Церковных ведомостей» протоиерей П.Н. Лахостский. По его словам, старосты синодальной типографии, сочувствовавшие большевикам, стремились сначала «национализировать типографию... по желанию самого народа, чтобы в распоряжение рабочих были переданы все машины и весь инвентарь типографии, как составляющий результат их собственного труда». При обсуждении этого вопроса в совете старост «обнаружилось, что представители от рабочих были бы довольны, если бы рабочим Петроградской типографии дали бы те прибавки, которые получили рабочие Московской синодальной типографии»²⁶⁸. По настоянию П.Н. Лахостского вопрос о судьбе типографии в Петрограде был передан на рассмотрение общего собрания рабочих, которое состоялось 21 декабря и, вопреки мнению старост, приняло резолюцию с просьбой к патриарху уравнять их зарплату с жалованьем рабочих Московской синодальной типографии.

Второе общее собрание рабочих было 3 января 1918 г. На него по приглашению старост-большевиков явился член коллегии народного комиссариата просвещения П.И. Лебедев (Полянский), который в течение полуторачасовой речи пытался убедить рабочих изменить позицию.

«Если вы пойдете за нами, – говорил он, – то получите по 300 рублей, а если за попами, то останетесь голодными, т. к. денег у них нет»²⁶⁹.

Однако рабочие стояли на своем. Тогда Лебедев (Полянский) заявил, что он уполномочен в случае сопротивления произвести аресты и увести сопротивляющихся в тюрьму. В ответ на такую угрозу рабочая Ветрова выразила настроения большинства участников собрания следующими словами: «Вот я много лет работаю в типографии, и ни разу не слыхала таких застрашиваний. Очевидно, нам с Вами не ужиться»²⁷⁰. Собрание закончилось вводом красногвардейцев на территорию типографии и последовавшей затем передачей ее в распоряжение технического совета по управлению государственными типографиями при Наркомпросе²⁷¹.

В результате захвата синодальной типографии было фактически прекращено издание центральной газеты – «Всероссийского Церковно-общественного вестника». П.Н. Лахостскому все же удалось найти типографию для печатания журнала «Церковные ведомости», который стал выходить «в увеличенном объеме с расширением неофициальной части»²⁷².

Следует отметить, что еще задолго до захвата советской властью типографии Св. Синода «по распоряжению министра исповеданий А.В. Карташева от 4 августа 1917 г. – ввиду обнаружившихся нестроений в Петроградской синодальной типографии – была образована комиссия по делам этой типографии во главе с председателем издательского совета при Св. Синоде протоиереем А.П. Рождественским²⁷³. В пространном докладе, представленном А.П. Рождественским 4 марта (19 февраля) 1918 г. в Высший Церковный Совет, был сделан следующий вывод. «Уже в сентябре 1917 г. выяснилось, что вследствие анархической дезорганизации, водворившейся в типографской рабочей среде... под влиянием проникшего в эту среду нового, анархически настроенного элемента, которому чужда (чего нельзя сказать о значительной части старослужащих рабочих) идейная сторона деятельности синодальной типографии, последняя была постепенно обречена на совершенное расстройство финансово-экономической части»²⁷⁴.

Захват синодальной типографии вызвал бурную ответную реакцию среди верующих. Начались частные собрания духовенства и представителей приходов, а также общие собрания приходских советов сначала одного Петрограда, а затем и всей епархии. На первом же собрании приходских советов столицы 11 января стало известно, что «разные комиссары приходили и к ректору семинарии, и в духовное училище, и к митрополиту и заявляли, что... решено все достояние Синода объявить собственностью народа»²⁷⁵. С ведома СНК Петроградским Советом была создана специальная комиссия для изъятия синодского имущества, которую возглавил «уполномоченный по ликвидации бывшего Синода» комиссар по делам беженцев А.М. Дижбит. В конце января 1918 г. в специальной записке наркому внутренних дел Г.И. Петровскому он сообщил о том, что «ликвидацию Синода» почти закончил, принял ценных бумаг и счетов на сумму 46 миллионов 15 тысяч 312 рублей²⁷⁶. Таким образом, захват типографии явился частью общего плана новой власти по изъятию имущества Синода в столице.

В связи с этой первой антицерковной акцией Советского правительства собрание приходских советов 11 января приняло следующую резолюцию: «Тысячи верующих рассматривают захват типографии как грабеж, протестуют против него и будут говорить об этом не только в храме, но и в трамваях, на площадях... Приходские советы усматривают явное гонение на Православную Церковь со стороны тех, кто именует себя народной властью»²⁷⁷.

По поручению собрания П.Н. Лахостский дважды безуспешно пытался вручить эту резолюцию А.В. Луначарскому. Нарком просвещения выслал к протоиерею своего помощника П.И. Лебедева (Полянского), обращение которого с П.Н. Лахостским, по свидетельству последнего, «было презрительное и грубое; он [Лебедев.– А.К] ничего не хотел слышать, письменных заявлений не принимал...». На резолюцию собрания приходских советов член коллегии Наркомпроса отреагировал весьма красноречиво: «Хоть к черту посылайте эти бумаги!»²⁷⁸.

Итак, уже к середине января 1918 г. православное духовенство наглядно убедилось в том, что ни на какие переговоры и компромиссы с Церковью Советское государство идти не собирается.

Следующей антицерковной акцией явилась попытка захватить крупнейший духовно-исторический центр русского православия Александро-Невскую Лавру в Петрограде. Еще 30 ноября, по предложению наркома государственного призрения А.М. Коллонтай, СНК под председательством В.И. Ленина рассмотрел вопрос об изъятии у Православной Церкви монастырей. Однако какое-либо конкретное решение тогда принято не было. Все та же А.М. Коллонтай на заседании Совнаркома добилась наконец принятия решения о реквизиции помещений Александро-Невской Лавры для нужд своего наркомата²⁷⁹. Этим решением был создан прецедент для страны. По оценке Петроградского духовенства, «распоряжение принимало характер благовидности: мол де заботимся о благе народном, а монахи ничего для этого не делают...»²⁸⁰.

13 января митрополита Вениамина посетил сотрудник комиссариата призрения Иловайский и передал, что «с сегодняшнего дня Лавра переходит в ведение народа». Он также осмотрел помещения митрополита и признал их наиболее удобными для размещения богадельни. Прибывшие вместе с Иловайским красногвардейцы, осматривая Лаврские храмы, в собор входили в шапках, с ружьями. На замечания богомольцев, что здесь находятся святыни, отвечали: «Для вас святыни, для нас не святыни»²⁸¹.

Известие об этих событиях в Лавре глубоко взволновало духовенство и верующих столицы. Вечером 14 января состоялось многолюдное пастырско-мирянское собрание в зале «Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви» для обсуждения вопроса «о гонениях на Церковь». Заслушав доклад о событиях 13 января в Лавре, собрание приняло «протест Совету народных комиссаров от православного русского народа», в котором реквизиция синодальной типографии и попытка захвата Александро-Невской Лавры рассматривалась как «начало открытых гонений на Православную Церковь и православную веру» [выделено нами.– А.К.]. «Православный верующий народ заявляет власть имущим, чтобы они остановили отобрание церковного достояния и возвратили бы отобранное, вняли бы голосу многих миллионов русских людей, которые такого отношения к святыням перенести не могут»²⁸².

Собрание также приняло резолюцию, в которой для «противления» начавшимся гонениям предусматривались следующие практические меры:

«1) разъяснить всем православным не только в храмах, но и на рынках, площадях и везде, где можно, что Церковь Православная терпит открытое гонение;

2) проводить эту мысль между матросами и солдатами, среди которых есть еще любящие и чтущие Церковь

3) составить и напечатать несколько тысяч протестов против отобрания церковного имущества и раздать их по приходам для подписи, сколько возможно большим количеством лиц, расклеить их снаружи храмов и на других местах...»²⁸³.

Участники собрания предлагали различные меры по охране церковного достояния. Так, одна женщина заявила, что «она ходила по казармам и уговаривала верующих солдат выступить в защиту церкви».

«И эта мера, – сообщал П.Н. Лахостский Собору, – была одобрена и принята собранием»²⁸⁴.

Настоятель Александро-Невской Лавры епископ Прокопий (Титов) направил Собору донесение о событиях 13 января в его обители. Оно было заслушано на первом же после рождественских каникул соборном заседании.

«То, что сообщили нам о Лавре, – говорил при обсуждении этого донесения член Собора князь Е.Н. Трубецкой, – не частное враждебное церкви выступление, а проведение плана уничтожения самой возможности существования Церкви. Сейчас речь идет об упразднении одной обители, это только пробный шаг... Тут открытая война с Церковью, начатая не нами»²⁸⁵.

Оценив события в Петрограде как «первое столкновение со слугами сатаны», протоиерей Н.В. Цветков предложил Собору «послать туда посольство с выражением глубокого соболезнования...»²⁸⁶.

В середине января 1918 г. ситуация вокруг Православной Церкви продолжала обостряться, чему способствовали несколько обстоятельств. Не дожидаясь принятия разрабатываемого проекта об отделении Церкви от государства, власти решили принять ряд сопутствующих ему постановлений. Так, 14 января за подписью комиссара имуществ республики Ю. Флаксермана было принято постановление об упразднении придворного духовенства, реквизиции имущества и помещений придворных церквей. В ведение наркомата имуществ были переданы не только храмовые сооружения и их имущества при бывшем царском дворе в Петрограде и его окрестностях, но и большая часть церквей Кремля в Москве²⁸⁷. Это вызвало недовольство Поместного Собора, считавшего Церковь законной собственницей отмеченного достояния.

Вслед за постановлением от 14 января СНК принял решение о предоставлении наркоматам права закрытия церкви и при государственных учреждениях. Упразднение подобных храмов задевало религиозные чувства многих верующих, так как их посещали не только служащие государственных учреждений, но и жители окрестных домов. Согласно последнему опубликованному «Обзору деятельности Ведомства Православного исповедания за 1915 год», на территории только Петроградской епархии имелось «194 домовых и при казенных заведениях церквей»²⁸⁸. Тяжбы вокруг закрытия церквей при государственных учреждениях, а также домовых церквей длились не один год²⁸⁹. 16 января был принят декрет о ликвидации духовников в вооруженных силах страны²⁹⁰.

Большую обеспокоенность среди духовенства и мирян вызвали лекции «о новых декретах о церкви», с которыми в столице с 13 по 27 января выступал один из авторов декретов от 17 и 18 декабря 1917 г. о гражданском браке и гражданской метрикации член комиссии Наркомюста по подготовке декрета об отделении Церкви от государства И.А. Шпицберг. Церковная печать сообщала, что он – «крещеный еврей, ныне петроградский присяжный поверенный, был не так давно приглашен бывшим обер-прокурором В.Н. Львовом в состав комиссии при Синоде по пересмотру законов о разводе и даже присутствовал в заседаниях Синода»²⁹¹. С установлением советской власти Шпицберг из ревностного христианина обратился в неистового богоборца. Свои лекции он начинал с заявления, что «после упразднения одного идола – царя – необходимо упразднить другого – Бога» и настаивал на необходимости «самых суровых и решительных мер против церкви и духовенства»²⁹². Лектор договорился до того, что, вероятно в пылу запальчивости, сообщил аудитории следующее: «Предстоит издание декрета о том, что запрещается совершение таинства Причащения как колдовского действия, а затем, во-вторых, предстоит декрет о закрытии всех храмов... Будет запрещено богослужение, и будут отобраны церковные сосуды как средства для колдовства; духовенство будет объявлено подозрительным по революции. Все духовные учреждения должны быть реквизированы»²⁹³.

Несмотря на абсурдность и грубо-кощунственный характер некоторых заявлений Шпицберга, первые антицерковные мероприятия власти убеждали верующих, что откровения Шпицберга – не пустые угрозы. Духовенство оценило его лекции как имеющие «чрезвычайное значение». Член Собора М.Ф. Глаголев, выступая с информацией о них на заседании 22 января, подчеркнул: «Собору и всем православным важно знать, что предполагается сделать по отношению к Православной Церкви». М.Ф. Глаголев предложил Собору, основываясь на заявлении И.А. Шпицберга, сообщить во все приходы, что «готовится нашей Святой Церкви»²⁹⁴.

Петроградские верующие были встревожены также угрозами Шпицберга в адрес митрополита Вениамина. Так, Шпицберг заявил, что за неприятие новых декретов о Церкви владыка «будет выселен из Лавры и с 1 февраля лишен жалования»²⁹⁵. На многолюдном собрании духовенства и представителей приходов, состоявшемся 17 января в большом зале «Общества распространения религиозно-нравственного просвещения» на Стремянной улице, попытки священника П. Раевского передать несколько кощунственных отзывов Шпицберга о Церкви вызвали «целую бурю негодующих возгласов». По поводу угрозы выселения митрополита из Лавры собрание заняло твердую позицию – не допустить, чтобы «наш избранник скитался как нищий!»

Собрание приняло резолюцию протеста «против похода на Александро-Невскую Лавру» и решило отправить в Москву к патриарху особую делегацию, чтобы «...осведомить его о том положении, которое создается в Петрограде». По предложению настоятеля Казанского собора протоиерея Ф.Н. Орнатского было принято решение – 21 января «в наступающее воскресенье из всех храмов столицы устроить крестные ходы к Александро-Невской Лавре»²⁹⁶.

Однако ход подготовки к этому «всенародному молебствию» был нарушен новой антицерковной акцией властей. Согласно сообщению церковной прессы, «19 января около часу дня в Александро-Невскую Лавру по распоряжению комиссара призрения Коллонтай, прибыл отряд матросов и красногвардейцев во главе с комиссаром Иловайским. Последний прошел к митрополиту Вениамину, которому предъявил требование очистить митрополичьи покои... Затем комиссар в сопровождении красногвардейцев отправился в собрание духовного собора Лавры, где... потребовал от наместника Лавры епископа Прокопия сдать ему все Лаврское имущество: вещи, капиталы, помещения. Преосвященный Прокопий категорически отказался исполнить это требование. Тогда его объявили арестованным и отвели в келью...»²⁹⁷.

В это время с Лаврской колокольни раздался набат. Оказалось, что находившиеся в Лаврском дворе богомольцы, узнав о появлении красногвардейцев, по собственной инициативе бросились на колокольню и забили тревогу²⁹⁸. К Лавре стали стекаться толпы народа, особенно много было женщин. Слышались крики: «Православные, спасайте церкви». К толпе вышел Иловайский, возле которого находилось несколько матросов, вооруженных винтовками. Сам комиссар все время угрожал собравшимся револьвером, который держал наготове. Толпа обезоружила матросов и комиссара. Красногвардейцы же побросали оружие и разбежались.

Вскоре к группе Иловайского прибыла помощь – отряд вооруженных матросов и красногвардейцев с двумя пулеметами. Прибывшие поставили пулеметы на Лаврском дворе и стали энергично выгонять оттуда богомольцев. «Было произведено несколько выстрелов... Находившийся в это время на Лаврском дворе протоиерей Скорбященской церкви, что за Невской заставой, о. Петр Скипетров обратился к красногвардейцам с увещанием не расстреливать ни в чем не повинный народ, не производить насилий над народными святынями... Один из красногвардейцев выстрелил в отца протоиерея. Пуля попала в рот, раздробила челюсть и засела в шее. На другой день Скипетров скончался от полученных ран в городском лазарете, куда был переведен вскоре после ранения»²⁹⁹. Сразу же после убийства священника красногвардейцы сняли караул и увезли пулеметы³⁰⁰.

Трагические события в Лавре явились первым открытым ненасильственным противостоянием верующих антицерковной политике советской власти. По свидетельству наместника Лавры епископа Прокопия, «настроение народных масс было таково, что больших усилий стоило удержать их от сопротивления вооруженным насильникам»³⁰¹. Так, монахи спасли комиссара Иловайского от угрозы самосуда толпы и успокоили ее.

После случившегося 19 января многие молящиеся стали проводить круглые сутки в Лавре, «готовые всегда встать на защиту поругаемых святынь». 20 января митрополита Вениамина посетила депутация от рабочих Стеклянного, Фарфорового заводов и Экспедиции заготовления государственных бумаг, которые просили разрешить им «участвовать в охране святынь Лавры»³⁰².

В обзоре печати, составленном редакцией «Церковных ведомостей», отмечалось, что «на Лаврские события ежедневная пресса отозвалась с редким единодушием. Газеты всех направлений, исключая, конечно, большевистских, сурово осуждают насильников, посягнувших наконец и на святая святых народной души»³⁰³.

«События, разыгравшиеся в Александро-Невской Лавре, – писала газета кадетского направления «Наш Век», – служат достаточным доказательством того, как не следует делать церковную политику... В данном случае борьба начата не Церковью, а потому, естественно, что как всякий живой организм, она будет реагировать. У Церкви есть уже свои мученики. О. Скипетров скончался от нанесенных ран. Несомненно, число это будет расти»³⁰⁴.

СНК опубликовал по поводу событий в Александро-Невской Лавре два официальных сообщения, коренным образом извращавших происшедшее. В первом из них утверждалось, что большинство Лаврских монахов готово на всякую совместную работу с Народным комиссариатом призрения, а упорствует, дескать, лишь один наместник епископ Прокопий, который «не сдает ни помещений, ни инвентаря». В этом же сообщении подробно говорилось о разоружении комиссара Иловайского как о «зверстве толпы, подстрекаемой монахами», но ни одним словом не упоминалось о том, что в монастыре были расставлены пулеметы и убит протоиерей П. Скипетров³⁰⁵.

Во втором сообщении Совнаркома, специально посвященном убийству П. Скипетрова, лживо – со слов какого-то архимандрита, не названного в этом официальном документе, утверждалось, что красногвардеец, окруженный толпой возбужденно настроенного народа убил священника после того, как последний ударил его посохом³⁰⁶.

21 января в газете «Социал-демократ» Ем. Ярославский поместил заметку «Черные вороны», в которой также искажал события в Александро-Невской Лавре.

«Когда Совет народных комиссаров постановил обратить имение Александро-Невской Лавры на пользу народа, поместить там инвалидов, поместить бедняков, – писал Ем. Ярославский, – черные вороны всполошились. Они чувствуют, что приходит конец их тунеядству и безделью, их сладкой жизни. В защиту митрополита Вениамина они призывают устроить крестный ход. Как же не защищать митрополита, которому предлагают поместиться в 2 комнатах вместо 12! Смиренные монахи в Александро-Невской Лавре однако же оказались вооружены револьверами, когда пришли конфисковать монастырскую казну в общенародное достояние»³⁰⁷.

Раздражение в массах, вызванное попытками красногвардейцев захватить Лавру, было столь сильным, что власти были вынуждены временно приостановить свое наступление на столичную Церковь. Управляющий делами СНК В.Д. Бонч-Бруевич обратился к епископу Прокопию с просьбой успокоить богомольцев и заявил, что Лаврская братия неправильно поняла декрет от 4 января – «в данном случае Совет Народных Комиссаров имел в виду распределение инвалидов по зданиям Лавры». «Действия комиссара Иловайского, – ответил владыка Прокопий, – способны не успокоить богомольцев, а наоборот, вызвать дальнейшие эксцессы. Что касается размещения инвалидов в зданиях Лавры, на это мы с самого начала возникновения инцидента готовы были пойти и предоставить свободные помещения в распоряжение комиссара призрения Коллонтай»³⁰⁸.

Власти пошли на временные уступки. Воскресным утром 21 января по улицам были разбросаны листовки с извещением городской Чрезвычайной Комиссии о том, что «комиссариатам гор. Петрограда предписывается всюду... арестовывать тех, кто обнаружит намерение мешать крестным ходам и таких лиц немедленно доставлять в Смольный»³⁰⁹. Аналогичное распоряжение за подписью В.Д. Бонч-Бруевича, отпечатанное в виде листовок, «разбрасывалось из автомобиля параллельно крестному ходу»³¹⁰. Примечательно, что еще накануне 20 января некоторые газеты сообщали, что Крестный ход запрещен³¹¹.

Между тем в воскресенье, 21 января, с 11 часов утра около двухсот отдельных процессий из различных церквей города и окрестностей начали свой путь к Александро-Невской Лавре, сливаясь в один крестный ход. К ним присоединились тысячи верующих, и людской поток в стройном порядке, с церковными песнопениями устремился к одному пункту. По сообщению церковной печати, «чутко откликнулись на призыв участвовать в крестном ходе окраины, в массе заселенные рабочим людом». Один из корреспондентов определил количество участников крестного хода «до полмиллиона»³¹².

Во всяком случае их было несколько сот тысяч. Настроения участников крестного хода, охваченных чувством высокого религиозного энтузиазма, передавались прохожим на улицах. Многие из них становились на колени на мокрый снег и клали земные поклоны.

В начале третьего часа крестный ход во главе с митрополитом Вениамином начал двигаться от Лавры по Невскому проспекту к Казанскому собору, вся площадь перед которым оказалась запруженной массами народа. Здесь после краткого молебна владыка Вениамин обратился к собравшимся со словами: «Несмотря на тяжелые, очень тяжелые обстоятельства, мы не должны падать духом. Вспомним протоиерея П. Скипетрова... Вот пример для всех, как надо защищать веру православную, храмы святые, своих архипастырей и пастырей»³¹³.

Грандиозный крестный ход явился не только «всенародным молением» за гонимую Церковь, но и демонстрацией поддержки ее со стороны широких масс в трудное время испытаний.

События в Петрограде 13–21 января имели важные последствия для государственно-церковных отношений в целом. Перед духовенством и верующими со всей остротой встала проблема «защиты православных святынь от всякого кощунственного покушения на них, откуда бы оно ни исходило». Как реакция на попытки властей захватить Александро-Невскую Лавру сначала в столице, а затем и в других городах и местностях возникли союзы и братства защиты Церкви в основном из мирян. Важной целью их было не допустить закрытие храмов и монастырей и конфискацию их имущества советской властью. Следует отметить, что задачи возникших до января 1918 г. православных братств ограничивались, согласно их уставам, «взаимным единением и просвещением в духе веры и любви Христовой», а также душепопечительской деятельностью. Например, образованное 15 октября 1917 г. в г. Веневе Тульской губернии Введенское братство организовало «внебогослужебные вероучительные и нравоучительные собеседования», сопровождавшиеся общенародным пением, а также оборудовало братскую библиотеку – читальню³¹⁴.

После крестного хода в Лавру столичное духовенство обратилось к своим прихожанам с призывом организовать «специальные духовные приходские союзы для защиты петроградских святынь. Согласно описанию корреспондента «Церковных ведомостей», «прихожане, в особенности женщины, горячо отнеслись к этому призыву духовенства и целыми семьями стали записываться в ряды... защитников»³¹⁵. К февралю 1918 г. в духовные союзы для защиты церковных святынь, по данным большевистской «Петроградской газеты», записалось свыше 57 тысяч прихожан³¹⁶. По другим оценкам, их количество составляло 60–70 тысяч человек³¹⁷.

В конце января в трапезной Лавры под председательством епископа Прокопия состоялись два собрания «из простолюдинов и интеллигенции, объединенных одним чувством религиозной ревности и решимостью защищать святыни». На первом же собрании было решено образовать особое братство защиты Александро-Невской Лавры и обсуждался его устав. Большие прения вызвало примечание к одной из статей устава о том, что «желающие из братчиков могут давать торжественное обещание перед ракой Александра Невского защищать Лавру и святыни ее всеми средствами, дозволительными для христианина, даже до смерти». Епископ Прокопий разъяснил участникам собрания, что примечание «отнюдь не имеет в виду какого-либо вооруженного сопротивления нарядам красногвардейцев и матросов, посылаемых большевистскими властями. Примечание говорит о мерах христианского воздействия: увещании, мольбе, просьбе, пассивном сопротивлении, при полной решимости, если нужно, то пострадать за имя Христово»³¹⁸. На втором собрании было принято решение, что «все действительные члены братства обязаны дать торжественное обещание перед ракой Александра Невского защищать святыни Лавры до смерти; те же лица, которые такого обещания не могут дать по тем или иным мотивам, могут быть только членами-соревнователями братства без права решающего голоса».

Устав братства предусматривал также развитие просветительской и благотворительной деятельности. Почетным председателем его был избран митрополит Вениамин³¹⁹.

События 13–21 января 1918 г. в Петрограде были внимательно проанализированы и учтены Собором и патриархом при выработке официальной позиции Церкви в связи с религиозной политикой советской власти. Уже вечером 21 января к патриарху Тихону выехала петроградская делегация «в числе семи человек, среди которых помимо духовенства был церковный староста, рабочий и матрос»³²⁰. 22 января по приезде в Москву депутаты были приняты патриархом, который заявил, что «краткие сведения о петроградских событиях он почерпнул из газет еще до прибытия делегатов и, узнав о намерении власти взять Александро-Невскую Лавру, хотел было по своему почину приехать в Петроград»³²¹.

Делегация в течение полуторачасовой беседы проинформировала первосвятителя о январских гонениях на столичную Церковь и высказала основное желание ее православных прихожан – «чтобы митрополит Вениамин был восстановлен в звании настоятеля Александро-Невской Лавры и ее священно-архимандрита»³²². Еще во время попыток красногвардейцев захватить Александро-Невскую обитель и выселить оттуда владыку верующий народ «с недоумением узнал, что митрополит Вениамин настоятелем Лавры не оставлен»³²³. Это недоумение было вызвано двумя обстоятельствами. Во-первых, традиционно с 1742 г. все правящие архиереи столичной епархии – предшественники владыки Вениамина состояли священно-архимандритами Свято-Троицкого Александро-Невского монастыря³²⁴.

Во-вторых, митрополит Вениамин пользовался особым уважением и любовью среди широких масс верующих. После увольнения на покой митрополита Питирима (Окнова) 6 марта 1917 г. епископ Вениамин вступил во временное управление епархией, а 24 марта «свободным голосованием клира и мирян Петроградской епархии» был избран ее правящим архиереем в сане архиепископа. 13 августа Синод возвел архиепископа Вениамина в сан митрополита³²⁵. Петроградское население знало его доброту и сердечность: митрополит в простой монашеской одежде нередко спешил на окраины города крестить ребенка, напутствовать умирающего. Приемная его всегда был полна народа, и евангельски простой и возвышенный 44-летний пастырь старался каждого выслушать, понять и утешить³²⁶.

Репутация владыки как «кроткого, но твердого архипастыря» еще больше упрочилась после событий 13–21 января. Характеризуя поведение митрополита и отклик на него верующих в те дни, протоиерей Ф.Н. Орнатский говорил членам Собора: «Он всегда с народом. Трогательно слышать, когда народ называет его «голубчик, наш избранник». Народ любит его»³²⁷.

Принимая 17 января решение отправить в Москву к патриарху особую делегацию, собрание духовенства и представителей приходов также поручило ей «просить восстановить митрополита Вениамина в правах настоятеля Александро-Невской Лавры»³²⁸. Этот вопрос, поставленный петроградской делегацией перед церковным руководством, рассматривался на заседании Собора 24 января³²⁹. Тогда же Собор вынес постановление «о возвращении Александро-Невской Лавры Петроградскому митрополиту с присвоением ему звания священно-архимандрита оной»³³⁰. Комментируя это решение, церковная печать особо выделяла, что «таким образом, искреннее и горячее желание петроградцев иметь своего избранника... митрополита Вениамина полным хозяином в его резиденции осуществилось»³³¹. Следует отметить, что восстановление владыки Вениамина в звании и правах настоятеля Лавры в тех обстоятельствах, когда власти делали попытки выселить его из монастыря, имело и явный политический аспект, подчеркивая неприятие высшим церковным руководством постановления Советского правительства о дальнейшей судьбе Александро-Невской обители.

После окончания официального заседания Собора 24 января перед его членами с сообщением о петроградских событиях, «особенно о попытке захватить Лавру и о величественном крестном ходе» выступил глава делегации протоиерей Ф.Н. Орнатский³³².

Митрополит Вениамин, вступивший 27 января в должность священно-архимандрита Александро-Невской Лавры, принял во внимание твердую позицию епископа Прокопия в событиях 13–21 января и просил его «на прежнем основании продолжать исполнять обязанности наместника Лавры»³³³.

Январские события 1918 г. в Петрограде в значительной степени способствовали оформлению и выражению официальной позиции высшего церковного руководства в отношении религиозной политики советской власти. 19 января, в самый разгар гонений на петроградскую Церковь, патриарх Тихон выпустил свое известное послание, названное атеистически настроенными отечественными исследователями «анафемой большевикам и советской власти»³³⁴. Пытаясь снять такое толкование указанного документа, канадский историк Д.В. Поспеловский утверждает, что в нем «нет ни слова ни о большевиках, ни о советской власти, речь идет о «безумцах», чинящих «ужасные и зверские избиения ни в чем не повинных... людей». Собор отлучает здесь от Церкви всех, кто терроризировал население»³³⁵.

Несмотря на то, что большевики в послании действительно не названы, суровому осуждению патриарха были впервые подвергнуты главным образом конкретные шаги церковной политики советской власти.

«Гонение жесточайшее воздвигнуто и на Святую Церковь Христову, – указывал первосвятитель, – благодатные таинства, освящающие рождение на свет человека или благославляющие супружеский союз семьи христианской, открыто объявляются ненужными, излишними; святые храмы подвергаются или разрушению через расстрел из орудий смертоносных – святые соборы Кремля Московского, или ограблению и кощунственному оскорблению... чтимые верующим народом обители святые (как Александро-Невская Лавра) захватываются безбожными властелинами тьмы века сего [т.е. советской властью. – А.К.] и объявляются каким-то народным достоянием, школы, содержавшиеся на средства Церкви Православной и подготовлявшие пастырей Церкви и учителей веры, признаются излишними и обращаются или в училища безверия или даже в рассадники безнравственности. Имущества монастырей и церквей православных отбираются под предлогом, что это – народное достояние, но без всякого права и даже без желания считаться с законной волей самого народа»³³⁶. Таким образом, текст послания ясно указывает, каких христиан или хотя бы «по рождению своему» принадлежащих к Церкви лиц за их конкретные действия, направленные против Русской Православной Церкви, патриарх предал анафеме, т.е. отлучил от нее³³⁷. Первосвятитель также призывал прихожан «не вступать с извергами рода человеческого в какое-либо общение»³³⁸.

Важно отметить, что ряд участников Собора, некоторые круги мирян и та часть населения, которая была настроена враждебно по отношению к советской власти, восприняли послание 19 января как «анафему большевикам, изреченную патриархом Тихоном». Выступая на заседании Собора 22 января, протоиерей Н.В. Цветков предложил именно так рассматривать, «кого же анафемствует святейший патриарх». Второе его предложение заключалось в том, чтобы «самый большевизм назвать сатанизмом или антихристианством»³³⁹. Выступление Н.В. Цветкова было горячо поддержано священником В.И. Востоковым³⁴⁰. Известный писатель и поэт Д. Мережковский, отражая настроения значительной части русской интеллигенции, следующим образом оценивал патриаршее послание: «О, конечно, Ленин и Троцкий анафемы не испугаются, но еще вопрос, как отнесутся миллионы малых сих – к утверждению всецерковному, всенародному, что большевики анафемы, люди вечным проклятием проклятые, слуги дьявола»³⁴¹.

Патриаршее послание 19 января официально провозглашало начало противостояния Церкви политике советской власти в религиозной области. Однако это противостояние было защитной реакцией на наступление государства и насилия над Церковью. Верующих послание призывало встать на защиту Церкви, но не при помощи оружия, а покаянием, уповать на «силу своего святого воодушевления». Таким образом, вопреки устоявшемуся в советской атеистической литературе мнению, указанное послание не может рассматриваться доказательством враждебности Православной Церкви к новому государству.

Во время рождественских каникул, длившихся с 10 декабря 1917 г. по 20 января 1918 г. и временно прервавших заседания Собора, работала его комиссия, «которая обдумывала способы ответа на акты современного правительства, в частности, относительно Александро-Невской Лавры».

«Мы, – говорил член этой комиссии князь Е.Н. Трубецкой, – ждали только официального донесения и имен, которые теперь названы [имеются в виду инициаторы насильственных действий в отношении Церкви, например А.М. Коллонтай.– А.К.], чтобы представить на рассмотрение Собора проект отлучения от Церкви виновных». Следовательно, патриаршее воззвание предвосхитило разработанное комиссией предложение Собору перейти от «увещаний», которые «слишком слабые», к «воздействию мечом духовным» – «анафематствованию лиц, совершающих явно враждебные Церкви действия, и всех их пособников»³⁴².

Патриаршее послание «по поводу переживаемых событий» было оглашено и обсуждалось 20 января на частном совещании Собора, возобновившего свою работу после каникул³⁴³. Одобряя послание патриарха, некоторые из выступавших отмечали недостаточность в наступившее время публичных осуждений антицерковных действий большевиков и «насильников вообще». Протоиерей г. Богодухова Харьковской епархии Алексий Станиславский отмечал: «Но мы знаем послания, которые раньше посылали. Их солдаты рвали. Послание... теперь едва ли достигнет вполне цели... Теперь нужно придумать необходимые мероприятия. Нужно устроить всенародные моления с крестными ходами и при этом сказать народу, каким бедам подвергается Церковь от врагов православия»³⁴⁴. Перейти к «решительным действиям» ненасильственного характера призывал духовенство делегат от Воронежской епархии Д.И. Боголюбов³⁴⁵.

Обсуждение воззвания с анафематствованием было продолжено на заседании Собора 22 января, посвященного в значительной степени конкретизации «общей формулы патриаршего послания». Так, профессор И.М. Громогласов, озабоченный тем, «чтобы отлучение было реальным, действительным отчуждением, отделением тех, кто всей душой предан Церкви, от ее врагов и гонителей», предлагал «принять меры к тому, чтобы на местах надлежащим образом было выяснено, в чем именно должно выражаться отлучение и как оно должно быть проведено в жизнь»³⁴⁶.

Обсуждение Собором послания завершилось принятием 22 января постановления с одобрением патриаршего воззвания и призывом к Церкви «объединиться ныне вокруг патриарха, дабы не дать на поругание веры нашей»³⁴⁷. Однако еще до этого постановления, уже 20 января, Синод поручил «православному духовенству прочитать патриаршее послание во всех приходских, монастырских и других церквах, по получении номера «Церковных ведомостей», где будет напечатано это послание, в воскресный или праздничный день после Божественной Литургии»³⁴⁸.

«Послание проникнет в самые отдаленные углы, и никакие усилия современной власти не могут предотвратить этого»³⁴⁹, – писал в те дни в одной из своих статей известный православный богослов А. Сагарда.

В Петрограде послание патриарха было размножено и роздано по церквам уже вечером 20 января³⁵⁰. На следующий день во время многотысячного крестного хода «Лаврский протодьякон громовым голосом прочел воззвание с анафематствованием, после чего митрополит совершил молебен об умиротворении и спасении богохранимой державы Российской»³⁵¹.

Послание 19 января 1918г. способствовало пробуждению среди рядового клира активности, направленной на духовное противостояние убийствам и надругательствам как над отдельными людьми, так и над Церковью и ее служителями. В тех условиях многие священнослужители видели свою основную задачу в том, чтобы «христианизировать в духе Православной Церкви наше общество». Подчеркнув всю масштабность и трудность такой задачи, протоиерей Иоанн Янсон писал в «Церковных Ведомостях», что «одними проповедями этого сделать невозможно. Нужно энергично действовать и печатным словом. Поэтому необходимо по всем монастырям и приходам, где только возможно, заводить хотя бы самые простые печатные машины, чтобы на них можно было изготовлять сотни тысяч и миллионы поучительных листков... Одно только духовное слово устное и печатное может теперь спасти нашу страдалицу-Родину... Обновим же мы нравственно общество, явим силу, свет и любовь Божию»³⁵².

Итак, сложившаяся к концу января 1918 г. ситуация требовала от советского руководства глубокого понимания и учета особенностей Православной Церкви, исторически сложившихся государственно-церковных отношений, а также особой осторожности и терпимости при проведении реформы в этой сфере. Однако вместо этого власти решительно продолжили курс на конфронтацию с Церковью. 20 января был опубликован приказ народного комиссара государственного призрения А. Коллонтай, в котором говорилось: «Выдачу средств на содержание церквей, часовен и совершение религиозных обрядов прекратить, выдачу же содержания священнослужителям и законоучителям прекратить с 1 марта сего года...»³⁵³. Этим распоряжением содержание Церкви всецело предоставлялось верующим в частном порядке.

20 января СНК был принят и впервые опубликован на следующий день в газете «Известия» декрет, вошедший в дальнейшие официальные издания под названием «Декрет 23 января об отделении церкви от государства и школы от церкви»³⁵⁴. «В пределах республики, – говорилось в декрете, – запрещается издавать какие-либо местные законы или постановления, которые бы стесняли или ограничивали свободу совести, или устанавливали какие бы то ни было преимущества или привилегии на основе вероисповедной принадлежности граждан... Каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Всякие праволишения, связанные с исповеданием какой бы то ни было веры или неисповеданием никакой, отменяются... Никто не может, ссылаясь на свои религиозные воззрения, уклониться от исполнения своих гражданских обязанностей... Школа отделяется от церкви... Все церковные и религиозные общества подчиняются общим положениям о частных обществах и союзах...» В целом эти нормы соответствовали конституционным основам светских государств нового времени. Вместе с тем декрет, провозгласивший отделение Церкви от государства и национализацию церковного имущества, поставил Русскую Православную Церковь в жесткие рамки всяких запретов и ограничений. Отныне она теряла юридическое лицо, лишалась собственности и права приобретать ее³⁵⁵.

Исходные идеи отношения нового государства к конфессиям были обстоятельно изложены в статье «Советская политика в религиозном вопросе», написанной членом комиссии «для составления текста декрета о свободе совести, церкви и религиозных организациях» П.А. Красиковым, руководившим с мая 1918 г. осуществлением церковной политики Советской власти. В этой статье церковная организация (имелась в виду главным образом Православная Церковь) рассматривалась как часть старого государственного аппарата классового господства помещиков и капиталистов, как орудие управления и господства эксплуататорских классов над трудящимися классами. В соответствии с таким политизированным, односторонне-упрощенным, а следовательно, искаженным взглядом на Православную Церковь, ее место и историческую роль в российском государстве и обществе основные задачи «советской политики в религиозном вопросе» на этом этапе состояли в том, чтобы «разбить старую церковную государственную машину» и «уменьшить удельный вес церковников как проводников крепостнических и буржуазных тенденций и влияний на массы»³⁵⁶. Принятые Советским правительством постановления и декреты в отношении Церкви П.А. Красиков оценивал как начало реализации указанных задач

В связи с этим он обращал особое внимание на предпринятое властью «лишение возможности учреждать религиозные общества с правами юридических лиц, т.е. с правом приобретать имущества, накоплять капиталы, располагать ими сообразно со своими целями, давать на содержание всей централизованной церковной организации с ее 40 000 армией агентов-священников, с огромным штатом генералов-епископов и прочих могучих экономических организаций, другими словами, в недрах социалистической республики создавать капиталистическую церковную организацию со своей бюрократией, школами, догматами, юрисдикцией и т.п., организацию, которая естественно должна быть связующим элементом старого общества и обладать влиянием на массы»³⁵⁷. Декреты советской власти были направлены на фактическую отмену Церкви как иерархической организации и разрешали только существование верующих граждан, которым предоставлялось право «на отправление культа» – заключение договора с местными властями на предмет найма помещения для богослужений и приглашения священнослужителей для исполнения религиозных треб. По этому поводу П.А. Красиков писал о том, что можно «в силу объективных условий оставить за церковниками лишь ту специальность, на которую еще есть спрос у обывательской массы, особенно у стариков и старух»³⁵⁸, т.е. речь шла только о свободе совершения религиозных обрядов.

Стремясь «положить конец вековому влиянию Церкви на государственную и общественную жизнь», Советское государство также решительно выступило против благотворительной, религиозно-просветительской и миротворческой деятельности Церкви. П.А. Красиков указывал на то, что все эти функции должны перейти «в руки самого народа в лице его собственных органов, не стоящих ни в идейной, ни в материальной связи с угнетательскими классами»³⁵⁹. Иными словами, считалось, что государству рабочих и крестьян подобные «услуги» Церкви не нужны, оно само способно создать и развивать на новой, пролетарской основе собственную систему социальных ценностей и выработать эффективные методы взаимопомощи членов «свободного от рабства общества». Исходя из подобных установок, деятельность различных религиозно-просветительских и церковных благотворительных обществ и организаций сначала объявлялась вредной и реакционной, а затем запрещалась государством.

Итак, первые декреты советской власти обрывали любые связи Церкви и государства и не предусматривали создание новых, поскольку считалось, что при социализме религии быть не должно. Однако провозгласив свободу вероисповеданий, советская власть таким образом признала право на существование Церкви, так как первое невозможно без второго. Следует отметить и то, что власть декларативно отвергла прямую борьбу с Церковью и заявила о своем невмешательстве во внутрицерковную жизнь.

Оппозиционная режиму печать выступила с резкой и аргументированной критикой декретов советской власти в отношении религии и Церкви, отмечая их поспешность и несвоевременность, а также несогласованность друг с другом некоторых положений.

«Акт об отделении церкви от государства, – писала кадетская газета «Наш Век», – составлен по упрощенной системе, схематически, в виде нескольких тезисов, спешно выхваченных из программ. Как бы не относиться к идее отделения Церкви от государства во всяком случае, эта реформа чрезвычайно глубокая, затрагивающая именно ту область, в которой законодательство должно подойти с особой осторожностью и бережностью. Декрет не обладает этими свойствами»³⁶⁰.

Примечательно, что среди Советского правительства не было единого подхода и ясности в толковании этого декрета. Например, управляющий делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевич следующим образом разъяснял старообрядцам его отдельные положения: «Конфискации подлежат только имущества, жалованные в прежнее время церкви государственной властью, например, земли, а равно предметы, бывшие раньше собственностью государства...; все же, что приобретено на средства церковных общин, например, приходские дома, а также подаренные, пожертвованные и завещанные частными лицами, не подлежат переходу в народное достояние, т.к. уже и без того принадлежат народу, объединившемуся в ту или иную религиозную общину»³⁶¹. Однако такое толкование противоречило тексту декрета, где прямо сказано о том, что «все имущество существующих в России церковных и религиозных обществ объявляется народным достоянием»³⁶². Комментируя встречу управляющего делами СНК со старообрядцами, церковная пресса задавала вполне аргументированные вопросы: «Почему же в декрете не сделано такого ограничения, о котором говорит г. Бонч-Бруевич? И насколько его разъяснения являются с точки зрения нынешней власти авторитетными? И наконец, почему ежедневно захватываются церковные имущества, приобретенные именно на средства церковных общин?»³⁶³.

Среди советского руководства не оказалось почти никого, кто мог бы компетентно и, главное, без идеологических предубеждений заниматься реформированием государственно-церковных отношений. Из состава правительства лишь А.В. Луначарский и В.Д. Бонч-Бруевич специально изучали в свое время некоторые религиозные проблемы: первый из них историю и философию религии, выпустив в годы эмиграции двухтомный труд «Религия и социализм»³⁶⁴, второй – штундизм, не связанный с традиционными в России конфессиями (на II съезде РСДРП В.Д. Бонч-Бруевич сделал доклад «О работе среди сектантов»)³⁶⁵.

В комиссию по подготовке декрета об отделении Церкви от государства входил видный юрист, профессор М.А. Рейснер, который свою научную командировку в 1896–1898 гг. в Гейдельбергский университет посвятил «вопросу отношений государства и церкви». По собственному признанию, в этот период он «становится противником религиозного угнетения» и в статьях «разоблачает чисто полицейский характер российского церковного и морального законодательства»³⁶⁶. После Октябрьского переворота М.А. Рейснер стал вести активную антирелигиозную пропаганду. Неистовым богоборцем был и другой член комиссии – М.А. Галкин (М. Горев), снявший с себя в 1918 г. сан священника. До установления советской власти в церковных кругах Петрограда он был известен своей близостью к Г. Распутину и ставленнику «старца» митрополиту Питириму³⁶⁷.

В рассматриваемый период из всех конфессий России гонениям подвергалась в основном Православная Церковь под предлогом того, что она якобы является реакционным и контрреволюционным наследием царизма. Официальная печать пропагандировала, что на протяжении столетий главная функция русского православия, дескать, состояла в том, чтобы освящать и провозглашать незыблемость самодержавия. О том, что только Православная Церковь подвергается гонениям, неоднократно подчеркивалось на проходивших в Петрограде в январе 1918г. собраниях духовенства и мирян³⁶⁸. «Ведь не только католические и протестантские, – писала в то время церковная пресса, – но и даже церкви нехристианских исповеданий пока неприкосновенны»³⁶⁹.

К религиозным организациям национальных меньшинств или «инородцев», как тогда их называли, поначалу не применялись какие-либо административные меры. Более того, советская власть приветствовала некоторые шаги их, направленные на сближение с новым государственным строем, например, движение мусульман-коммунистов. 20 ноября 1917 г. Совнарком принял обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», в котором речь шла о предоставлении им свободы вероисповедания: «Отныне ваши верования и обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными...»³⁷⁰.

По просьбе верующих 9 декабря 1917 г. СНК принял решение о выдаче из фондов Государственной публичной библиотеки краевому мусульманскому съезду Петроградского национального округа «священного Корана Османа». 17 января 1918 г. декретом Советского правительства за подписями В.И. Ленина и И.В. Сталина был учрежден специальный комиссариат по делам мусульман. Характерно, что его руководителем стал член Учредительного собрания от Казанской губернии мулла Нур-Вахитов³⁷¹.

Дальнейшие события показали, что отношение новой власти, большевиков, к исламу было в целом таким же, как и к православию. Временная терпимость к мусульманскому духовенству и компромиссы с организациями мусульман-коммунистов объяснялись стремлением советского руководства не спровоцировать конфликт, особенно на религиозной почве, в период привлечения миллионов населения национальных окраин на сторону революции³⁷².

Имеется немало примеров, свидетельствующих о том, что определенные компромиссы советская власть допускала в то время по отношению к сектантам, исповедания которых рассматривались как притесняемые и угнетаемые в самодержавной России³⁷³.

Вытеснение Православной Церкви из всех сфер государственной и общественной жизни, а в недалекой перспективе – уничтожение и самой религии советское руководство рассматривало как сравнительно нетрудную задачу. Большевистским лидерам казалось, что массы трудящихся можно легко и быстро убедить в том, что религия существует для затемнения их классового сознания, для поддержания господства эксплуататоров (помещиков и буржуазии) и для наживы священников. Эта грубая схема при ее осуществлении не могла не вызвать волнения в народе, который в течение почти тысячи лет был связан с православием как с определенной системой религиозного мышления и морали.

Однако убеждения коммунистических вождей в том, что их церковная политика найдет поддержку у населения, включая открытые и массовые преследования Православной Церкви, были отнюдь не беспочвенны. Общий разгул стихийного насилия, царивший в стране в условиях политического хаоса и разгоравшейся гражданской войны, коснулся и Церкви. Епархиальная печать почти в каждом номере публиковала сообщения о многочисленных убийствах и надругательствах над священнослужителями, грабежах церковного и монастырского имущества, которые совершали не столько сознательные атеисты, сколько разнузданные грабители и хулиганы.

Так, в селе Борисово Московского уезда 24 декабря 1917 г., в ночь под Рождество Христово, 9 человек местной крестьянской молодежи пытались убить священника Василия Богоявленского, выходившего после всенощной из храма. Интересно отметить, что все они во время всенощного бдения находились в церкви, некоторые из них прикладывались к иконе, покупали и возжигали свечи и клали на тарелку деньги³⁷⁴.

Характерно поведение местных крестьян накануне описи и реквизиции советскими органами имущества Белогорской пустыни в Курской губернии. В ночь с 10 на 11 декабря 1917 г. жители расположенной недалеко от монастыря деревни Горнала организовали из своей среды стражу в количестве 6–10 человек, чтобы не допустить вывоза монашествующими чего-либо из имущества до приезда официальной комиссии³⁷⁵. Антиклерикальные и богоборческие настроения получали все большее распространение у населения, особенно в солдатской среде.

Протоиерей Алексий Станиславский на заседании Собора 20 января 1918 г. поделился весьма примечательными наблюдениями, полученными во время поездки в теплушке вагона домой, в Богодухов. «Все время слышались разговоры по адресу духовенства, в самых грубых выражениях, солдаты не стеснялись присутствия ни женщин, ни детей. Говорили, что всех нас [т.е. духовенство. – А.К.] нужно уничтожить как врагов народа. Дорогой они обедали и ужинали, и ни один солдат ни разу не перекрестился»³⁷⁶. Другой член Собора – протоиерей Александр Суворов, на том же заседании высказал такое суждение об умонастроениях возвращавшихся с фронта солдат: «Они вполне распропагандированы относительно веры и Церкви. По их мнению, сказания об Адаме – ложь, святые мощи – это выдумка попов, чтобы получить доходы. Матери их жаловались мне, что они тушат лампады, зажженные перед святыми иконами»³⁷⁷.

Либеральная и некоммунистическая печать сообщала об участившихся фактах кощунственного отношения части населения к православным святыням. Например, вечером 3 февраля в часовню Александро-Свирского монастыря на Разъезжей улице в Петрограде ворвалась группа людей в солдатской форме и потребовала от иеромонаха, совершавшего богослужение, прекратить его и закрыть часовню. Иеромонах отказался это сделать, тогда хулиганы стали тащить его из часовни и снимать с него облачение. «Другая часть хулиганов, – писала газета «Петроградское Эхо», – стала тушить свечи и вставлять в подсвечники окурки папирос». После того «как публика, состоящая преимущественно из женщин, подняла крик и вопли», хулиганы выбежали из часовни и успели скрыться³⁷⁸.

Насилия и надругательства распоясавшихся хулиганов и бандитов случались и по отношению к служителям неправославных конфессий. Так, утром 3 февраля во время движения похоронной процессии из Обуховской больницы по Введенскому каналу неизвестными лицами была открыта стрельба по сопровождавшему процессию католическому священнику. Ксендз был убит, четверо провожавших ранены³⁷⁹.

Анализ антицерковных настроений и действий части населения в конце 1917 г. – начале 1918 г. позволяет сделать вывод о многообразии их причин и проявлений – от бессмысленной жестокости и хулиганства, желания завладеть церковным имуществом и землей до сознательного оскорбления и надругательства над верой и ее служителями. Подобного рода насилия и надругательства стали заметным негативным явлением в жизни общества еще с конца лета – начала осени 1917 г. На заседании Собора 17 ноября архиепископ Волынский Евлогий (Георгиевский) сделал «внеочередное заявление о тех кощунственных оскорблениях, которым подверглись святыни Почаевской Лавры 4 октября», когда в ней разместились солдаты стрелкового полка 1-й гвардейской кавалерийской дивизии³⁸⁰.

В ноября 1917 г. Собор принял специальное послание «К чадам Православной Церкви по поводу поступающих сведений о грабежах и убийствах», в котором, в частности, говорилось: «Во множестве приходов различных епархий крестьяне насильственно забрали себе церковную или частновладельческую землю, запахали самовольно причтовое поле, вырубали церковный или частновладельческий лес. Той же участи подверглись и некоторые монастыри, мужские и женские. Постыдная родственность таких насилий со злодейскими убийствами настоящих разбойников сказались с особенной ясностью в начале нынешнего сентября в одном селе под Орлом: здесь был зверски убит уважаемый священник о. Григорий Рождественский со своим юношей-племянником на глазах жены; заграбив деньги, разбойники бежали, заслышав набат, а собравшиеся прихожане, увидев плавающего в своей крови убитого пастыря, принялись растаскивать все оставшееся после грабителей имущество осиротевшей матушки... Отсюда видно, что не одни только отщепенцы человеческого общества, но чуть ли не целые деревни могут постепенно превращаться в злодеев». В заключение послания Собор призывал крестьян «не касаться чужого добра, пока высшая власть, т.е. Учредительное собрание не установит каких-либо новых земельных законов»³⁸¹.

Позже, после установления советской власти, на заседаниях Собора неоднократно подчеркивалось, что насилия над священнослужителями, братоубийства, разбои и взаимная ненависть начались «не со вчерашнего дня, не со времени прихода большевиков»³⁸². С приходом к власти большевистской партии, воспринимавшей Православную Церковь как «часть старой буржуазной государственной машины» и занявшей к ней непримиримую позицию, антиклерикальные, богоборческие настроения среди определенной части населения получили официальную поддержку со стороны государственных органов. Новая власть всячески подогревала и умело использовала указанные настроения в своей борьбе с Церковью как «союзницей и вдохновительницей классовых врагов».

Следует отметить, что духовенство в основном не могло быть положительно расположенным к новому политическому строю, руководство которого провозгласило преодоление религии как средства затемнения пролетарского сознания масс и отвлечения их от идей социализма. Подобные умонастроения священнослужителей совсем не обязательно предполагали организацию антисоветских выступлений, которых и не было со стороны православного клира в рассматриваемый период.

Несмотря на это, коммунистическая пропаганда с первых же месяцев советской власти печатно и устно насаждала предубеждения в контрреволюционности Православной Церкви.

«И не становитесь поперек нашей дороги, – угрожающе предупреждала священно- и церковнослужителей большевистская «Правда», – не злоупотребляйте нашим терпением!»³⁸³ На это «Церковные Ведомости» отвечали «гг. комиссарам», что «Православная Церковь, основанная на костях мучеников, угроз не боится»³⁸⁴.

Пропагандистскому наступлению новой власти духовенство на местах противопоставило свои особые обращения к населению с «Кратким ответом на все главные нападки на Церковь и духовенство». Примером такого рода разъяснительной работы является обращение благочиннического совета Алексинского округа Тульской епархии ко всем окружным приходам, в котором излагалось:

«1) что Православная Церковь есть любящая мать всех трудящихся и обремененных, т. е. всех бедных, угнетенных, бесправных...

2) что духовенство – сословие, ничего не имеющее общего ни с капиталистами, ни с помещиками, добывающее средства к жизни интеллигентным трудом и трудами своих рук. Корыстных интересов богатых классов оно не поддерживает, по совести не может поддерживать

3) что несправедливо обвинять духовенство в служении прежнему правительству. Кто же ему не служил и не был в крепких цепях его зависимости

4) духовенство, при свободном самоопределении, при отсутствии стеснений, всей своей компактной массой всегда будет с народом и с честными разумными деятелями на благо народа».

Обращение заканчивалось весьма эмоциональным воззванием к трудовому народу: «Иди, бедный горемычный трудовой народ к осуществлению своих заветных, дорогих и долгожданных желаний, пробивай дорогу к своему благополучию, – вместе с тобой идет и Церковь, и ее служители, но... не давай в обиду твоей величайшей святыни Церкви и ее установлений, не отталкивай от себя и не обижай, и без тебя много обиженных служителей Церкви»³⁸⁵.

Наиболее отрицательную реакцию духовенства и верующих вызвал декрет 23 января 1918 г. об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Сразу же после его опубликования в советской печати Собор образовал «комиссию по проекту постановления о декрете народных комиссаров об отделении Церкви от государства» в следующем составе: протоиерей А.П. Рождественский (председатель), П.Н. Лахостский и П.А. Миртов, князь Е.Н. Трубецкой, С.Н. Булгаков, П.Я. Руднев, А.А. Салов, С.Г. Рункевич, Н.Д. Кузнецов. Комиссия отредактировала и «единогласно одобрила для внесения на пленарное заседание Священного Собора» составленный князем Е.Н. Трубецким проект соборного постановления³⁸⁶. Уже 25 января Поместный Собор принял это постановление, в котором декрету была дана следующая оценка:

«1. Изданный Советом народных комиссаров декрет об отделении Церкви от государства представляет собой, под видом закона о совести, злостное покушение на весь строй жизни Православной Церкви и акт открытого против нее гонения.

2. Всякое участие как в издании сего враждебного Церкви узаконения, так и в попытках провести его в жизнь несовместимо с принадлежностью к Православной Церкви и навлекает на виновных кары вплоть до отлучения от Церкви...»³⁸⁷. Высшее церковное руководство призвало священнослужителей и мирян по существу к бойкоту декрета об отделении Церкви от государства.

27 января упомянутая выше комиссия под председательством протоиерея А.П. Рождественского приступила к составлению проекта «инструкции духовенству по исполнению соборного постановления о декрете народных комиссаров касательно Православной Церкви»³⁸⁸. Тогда же были выработаны – с учетом накопленного главным образом в Петроградской епархии опыта противостояния гонениям, формы протеста против этого декрета. Так, член Собора Н.Н. Медведков предложил «устраивать внушительные манифестации, называемые на церковном языке крестными ходами». С этой целью необходимо, чтобы «епископатом был выработан проект устройства повсеместных крестных ходов в городах губернских и уездных и густо населенных местностях. В сельских приходах это неосуществимо. Приурочивать крестные ходы нужно к праздничным дням и устраивать их по образцу Петроградского... Нужно, чтобы в них принимали участие и рабочие заводов и фабрик»³⁸⁹. Вслед за Петроградом в конце января – первой половине февраля 1918 г. в ряде городов – Москве, Владимире, Вятке, Нижнем Новгороде, Одессе, Орле, Саратове и др. состоялись многолюдные крестные ходы³⁹⁰.

В принятом на заседании Собора 22 января определении «о мерах против захватов насильниками церквей, церковных и монастырских имуществ» предусматривалось, в частности, «немедленно организовать православные братства при приходских храмах и монастырях из окрестных жителей, преданных св. Церкви, для охраны церковного и монастырского имущества», а также «вменить в обязанность приходскому и монастырскому духовенству в проповедях с амвона призывать народ к покаянию и молитве, выясняя смысл текущих событий с христианской точки зрения»³⁹¹. Собор принял также воззвание «к православным христианам», в котором призвал народ не только не следовать декрету 23 января 1918 г., но и объединяться «около своих храмов и пастырей», составлять «союзы для защиты заветных святынь»³⁹².

Руководствуясь этим определением, собрание представителей приходских советов Москвы, состоявшееся 30 января в епархиальном доме, приняло решение, что «приходы Москвы образуют один союз, во главе которого будет постоянно действующий союзный совет», и одной из основных задач последнего должна явиться «охрана прав православного прихода и храмов». 31 января на первом собрании союзного совета приходских советов Москвы под председательством А.Д. Самарина были выработаны следующие меры «в защиту храмов на случай попыток к их захвату большевиками»: «настоятель храма при нападении большевиков заявит, что храм представляет собственность прихода и что он не отдаст его, пока все прихожане не явятся и не засвидетельствуют, что они не хотят отдавать свою святыню. Если нападение совершится неожиданно, то настоятель обязан созвать прихожан ударами в набат...». Совет решил также «предложить прихожанам московских приходов подписывать протест против декрета об отделении Церкви от государства и представить его в Смольный на вид комиссарам как ясный голос православного населения Москвы против захвата церковных имуществ и, вообще, против гонения на Церковь»³⁹³. Подобные решения принимали многие православные общества и братства, образовавшиеся почти повсеместно в епархиях в конце января – феврале 1918 г.

Итак, в первые месяцы 1918 г. Православная Церковь прибегла к трем формам протеста: публичному осуждению действий власти, направленных на подрыв основ церковного устройства, к крестным ходам и организации особых братств и обществ защиты против насилия и разворачивавшихся гонений.

Первые же попытки советской власти осуществить декрет об отделении Церкви от государства вызвали противодействие масс верующих. В Ярославле, по сообщению церковной печати, «попытка завладеть церковным достоянием вызвала грозное народное движение, так что власть вынуждена была объявить военное положение. Много убитых и раненых»³⁹⁴. В Самаре «местный совет постановил предавать суду революционного трибунала священников за противодействие декрету...»³⁹⁵.

Жесткая позиция, занятая советским руководством в отношении Церкви, и ответная реакция на нее высшего церковного руководства, а также значительной части рядового клира и верующих сделали неизбежным конфликт между Церковью и государством. Чтобы хотя бы смягчить его, были необходимы широкая разъяснительная работа, исключавшая оскорбление чувств верующих, и особый подготовительный период для осуществления реформ в государственно-церковных отношениях. Однако этому пути проведения церковной политики новая власть предпочла иной, с опорой на силовые методы.

Среди церковных документов, поступивших в первые месяцы 1918 г. в адрес Собора и патриарха, важное место занимают протоколы и постановления приходских и епархиальных собраний с выражением отрицательного отношения православных верующих к декрету 23 января 1918г. Примечательно, что в ряде таких резолюций одобрялся сам «принцип отделения Церкви от государства, как освобождающий наших духовных руководителей от несвойственных им и тяжелых обязанностей, не совместимых со служением Христу». Верующие выступали против, по их мнению, «неправомерного принятия» и «чересчур поспешного издания декрета» как «акта величайшей важности для положения Церкви». Состоявшееся 5 февраля 1918 г. общее собрание прихожан Владимирского храма в Нижнем Новгороде, в котором участвовали 176 человек, считало, что такой документ нужно принимать «не частным, а законодательным путем через Учредительное собрание»³⁹⁶. «Основной вопрос об отделении Церкви от государства может быть разрешен лишь законно избранным всенародным представительством, – отмечалось в обстоятельном постановлении братства приходских советов Петрограда и епархии от 24 февраля 1918г. – Всякий иной голос будет голосом самозванца»³⁹⁷.

Оценивая содержание декрета от 23 января 1918 г., приходские собрания отмечали ограничения в его статьях «свободного, открытого и повсеместного исповедания веры» и «нарушения тех канонических и имущественных прав, коими Церковь Православная до сего времени обладала». Наибольшую обеспокоенность пастырско-мирянские и приходские собрания выражали в связи с положениями статей 9 (недопущение преподавания религиозных вероучений во всех государственных, общественных, а также частных учебных заведениях), 12 (лишение религиозных обществ прав владеть собственностью и прав юридического лица) и 13 (объявление всех имуществ религиозных обществ народным достоянием) декрета. По мнению верующих, проведение в жизнь указанных статей декрета сделает невозможной нормальную жизнь приходов, монастырей и духовных школ. «Ставя Православную Церковь в разряд частных обществ и союзов, декрет отнимает у нее элементарные права, присущие всяким союзам и обществам, отказывая ей в праве собственности, посягая на ее права как юридического лица», – указывалось в протоколе собрания 138 прихожан Иоанно-Богословской церкви г. Коломны от 3 марта (18 февраля) 1918 г.³⁹⁸ Петроградский епархиальный съезд духовенства и мирян, состоявшийся 11–15марта (26февраля–2 марта) 1918г., принял следующее принципиальное решение: «Собрание признало излишним выносить какие-либо резолюции и суждения по вопросу об отношении к декрету об отделении Церкви от государства после того, как по этому вопросу сказано авторитетное слово высшим органом церковной власти, Всероссийским Церковным Собором...»³⁹⁹.

Изучение документов приходских и епархиальных собраний позволяет заключить, что оценка, данная Собором декрету 23 января 1918г., в целом разделялась не только духовенством, но и широкими слоями мирян. Это важное обстоятельство высшая церковная власть учитывала в ходе дальнейшей выработки своей позиции в отношении религиозной политики Советского государства.

Сообщения с мест, публиковавшиеся либеральной печатью, свидетельствовали о том, что антирелигиозные акции способствовали укреплению морального авторитета Церкви среди населения, заметно снизившегося за годы первой мировой войны. Газета «Новая Жизнь» отмечала, что «за все время революции никогда не были так переполнены церкви, как после советских декретов»⁴⁰⁰. «Новые Ведомости» указывали на «резко бросающийся в глаза подъем религиозного чувства в народных массах Петрограда по сравнению с прошлым годом. Тогда в великий пост в столичных храмах было пусто, иная картина наблюдается сейчас... Год назад низшие классы в упоении первыми днями свободы забыли про Церковь. Особенно резко различия с прошлым годом наблюдаются в рабочих кварталах, где службы на пасхальной неделе проходили при переполненных храмах. Масса народа бывала на миссионерских беседах и на приходских собраниях. Состав богомольцев – народные низы, рабочие с окружающих заводов, но больше всего женщин... Пробуждение религиозного чувства сказывается в мелочах. Участились случаи обращения за советом к священникам по домашним чисто интимным делам»⁴⁰¹.

Участник заседаний Поместного Собора протоиерей Г. Голубцов сделал следующую запись в своем дневнике о посещении Иверской часовни в Москве в феврале 1918 г.: «Вся площадь была покрыта желающими войти в часовню, чтобы приложиться к иконе... Должен признаться, что такой глубокой веры, так ярко выраженной и в истовом крестном знамении, и в светящихся, слезой подернутых глазах, и в движении губ, шепчущих слова молитвы, я ранее никогда не наблюдал»⁴⁰².

Религиозный подъем, охвативший значительную часть населения, участие верующих в ненасильственных формах протеста против политики новой власти в отношении религии и Церкви – например, в крестных ходах в Москве и Петрограде участвовали сотни тысяч людей⁴⁰³, – все это вселяло в церковные круги надежду, что, как писали «Церковные ведомости», «декрет об отделении Церкви от государства оказался мерой беспочвенной и явно неосуществленной в условиях русской действительности»⁴⁰⁴. Духовенство и определенная часть мирян надеялись на то, что бойкот правительственных декретов и постановлений в отношении религии и Церкви приведет к их отмене. Так, собрание представителей приходов Москвы, состоявшееся 25 (12) февраля 1918 г. в Соборной палате епархиального дома под председательством А.Д. Самарина, «решило перейти к преподаванию Закона Божия в церквах и домах лишь тогда, когда законоучители будут из школы изгнаны штыками» и «выразило надежду, что отмена преподавания Закона Божия не последует»⁴⁰⁵. В г. Кимрах родительские комитеты при женской и мужских гимназиях и других училищах постановили «в случае насилия со стороны большевистской власти [имеется в виду удаление из школ преподавателей Закона Божия.– А.К.] немедленно взять всех учащихся из учебных заведений»⁴⁰⁶.

В своем дневнике протоиерей Георгий Голубцов отмечал, что «этот декрет [речь идет об отмене преподавания Закона Божия. – А.К.] вызвал дружный отпор со стороны законоучительских и родительских организаций всюду, где только пытались его проводить. Всюду созываются многолюдные собрания и выносятся постановления об оставлении в школе Закона Божия. На угрозы не давать средств на содержание законоучителя родительскими организациями выносятся постановления оплачивать законоучительский труд особыми взносами»⁴⁰⁷.

Таким образом, события первых же недель после обнародования послания патриарха от 19 января и соборного постановления от 25 января 1918 г. по поводу декрета СНК об отделении Церкви от государства показали, что эти документы способствовали объединению клира и мирян для противостояния разворачивавшимся гонениями на Церковь. В этих условиях высшая церковная власть продолжала делать основной упор на массовое неповиновение постановлениям Советского правительства в отношении религии и Церкви.

28 февраля Собор принял постановление, в котором указывалось:

«3. При всех приходских и бесприходных церквах надлежит организовать из прихожан и богомольцев союзы (коллективы), которые и должны защищать святыни и церковное достояние от посягательств...

5. В крайних случаях союзы эти могут заявлять себя собственниками церковного имущества, чтобы спасти от отобрания в руки неправославных или даже иноверцев...

7. Начальствующие и учащие в духовно-учебных заведениях должны тесно сплотиться с родителями учащихся и служащими в союзы (коллективы) для защиты учебных заведений от захвата и для обеспечения их дальнейшей деятельности на пользу Церкви и православного народа...

10. ...В случае насильственного удаления... духовных лиц от занимаемого ими места епархиальная власть не замещает их мест и требует восстановления удаленных в их правах на их места...

13. В случае покушения на захват священных сосудов, принадлежностей богослужения, церковных метрик и прочего имущества церковного, не следует добровольно отдавать их...

14. В случае нападения грабителей и захватчиков на церковное достояние следует призывать православный народ на защиту церкви, ударяя в набат, рассылая гонцов и т.д.

... 16. Все восстающие на Святую Церковь, причиняющие поругание Святой Православной вере, затрагивающие церковное достояние, подлежат, невзирая на лица, отлучению церковному»⁴⁰⁸.

Провести в жизнь эти указания клиру и мирянам на местах было весьма непросто. Церковная печать того времени приводила многочисленные примеры расправ над священнослужителями и верующими. 15 февраля 1918г. был расстрелян крестный ход в Туле (ранен епископ Корнилий и многие другие, убито 13 человек, в том числе 2 рабочих Оружейного завода). В Омске и Шацке Тамбовской губернии красногвардейцы обстреляли крестные ходы. 22 февраля 1918 г. была расстреляна толпа верующих при реквизиции Белогорского подворья в Пермской губернии⁴⁰⁹. Еще с января 1918 г. в адрес высшей церковной власти почти ежедневно стали поступать рапорты и донесения правящих архиереев и епархиальных советов о реквизициях и захватах движимого и недвижимого имущества храмов, монастырей и духовных школ. Например, по распоряжению Симбирского Совета рабочих и солдатских депутатов было реквизировано движимое и недвижимое имущество архиерейского дома, в Задонском уезде Воронежской губернии местные власти захватили псаломщическую школу и приют для сирот и престарелых духовного звания⁴¹⁰.

Положение в епархиях в связи с религиозной политикой новой власти было предметом постоянного внимания высшей церковной власти. Так, 8 из 13 вопросов, рассмотренных на совместном заседании Священного Синода и Высшего Церковного Совета под председательством патриарха, посвящены сообщениям с мест «о гонениях на Церковь»⁴¹¹. Решением Соборного Совета от 27 (14) февраля 1918 г., принятым после доклада члена Собора Н.Н. Медведкова о «расследовании на местах случаев насилия, имеющих отношение к Церкви, ее служителям и православным христианам», было поручено «епархиальным начальствам о всяком насилии, о всяком случае арестов, убийств, пролитии крови во время религиозных манифестаций или при исполнении духовенством своих обязанностей учинять на местах через особые Комиссии надлежащие расследования о случившемся и акты таковых расследований препровождать в Священный Синод»⁴¹².

В обстановке анархии и хаоса, охвативших страну, духовенству нередко было трудно отличить действия новой власти от налетов грабителей, воров и насильников, подчас оправдывавших погромы революционной целесообразностью, использовавших социалистическую фразеологию и даже участвовавших в антицерковных акциях местных властей. По сообщению церковной печати, при конфискации Уфимским Советом Одигитриевской обители «ее разгромили в буквальном смысле этого слова. Монастырский храм осквернили. Стены рубили, разламывали, окна выбивали, иконы превратили в щепы и даже... измазали нечистотами. Святой престол один святотатец взял к себе в дом и место трапезы Господней превратил в обеденный стол»⁴¹³.

Обстановка в обществе в связи с религиозной политикой советской власти к марту 1918г. обострилась настолько, что в самой Москве могли возникнуть кровавые столкновения. Протоиерей Георгий Голубцов отметил в своем дневнике, что в городе «носились упорные слухи о решении нынешних властителей арестовать патриарха»⁴¹⁴. 6 марта (21 февраля) заседавшее под председательством А.Д. Самарина «многолюдное собрание представителей от всех церковных приходов Москвы» постановило «организовать из прихожан и духовенства охрану патриарха, состоящую из 18–20 добровольцев, которые должны дежурить на Троицком подворье, у Сухаревской башни, резиденции первосвятителя»⁴¹⁵.

Для успокоения общего возбуждения правительству важно было как-то продемонстрировать, что постановления в отношении Церкви имеют цель не нанести ей вред, а лишь отделить ее от государства. С другой стороны, высшая церковная власть убедилась к весне 1918г. в том, что одного бойкота правительственных декретов и постановлений в отношении религии и церкви недостаточно для их отмены или даже корректировки советской религиозной политики. Сопротивление верующих конфискациям церковного имущества – домов для причта, земельных участков для содержания духовенства и т.п., вызвало лишь новые репрессии. В этих условиях были необходимы переговоры с Советским правительством.

Первая попытка начать диалог с новой властью в связи с ее религиозной политикой была предпринята Поместным Собором в феврале 1918 г. Тогда в Петроград прибыла специальная депутация Собора под председательством А.Д. Самарина⁴¹⁶, которой было поручено предложить Советскому правительству образовать комиссию с включением в ее состав представителей духовенства и мирян для выработки нового декрета, определявшего деятельность Церкви в обществе и принципы ее взаимоотношений с государством. Однако в Совнаркоме соборную делегацию никто не принял⁴¹⁷. Вернувшись в Москву, А.Д. Самарин от имени членов делегации просил Собор «расширить их полномочия, чтобы они могли коснуться вообще церковного дела при современном положении дел, а не выражать только протест против большевистского декрета об отделении Церкви от государства». Собор предоставил делегации делать от его имени «заявления и представления народным комиссарам, какие она найдет нужным и полезным для Св. Церкви»⁴¹⁸. В тот же день, 25 (12) марта делегации была назначена встреча с предсовнаркома В.И. Лениным. Управляющий делами СНК В. Д. Бонч-Бруевич, извинившись перед членами Собора, сказал, что «сегодня делегация не может быть принята по случаю неожиданного выезда из Москвы Ленина» и будет принята 27 (14) марта⁴¹⁹.

Следует отметить, что встречу делегации с представителями СНК Собор рассматривал как «крайнюю необходимость», вовсе не означавшую вступление высшей церковной власти в «нормальные и правильные отношения с богоборческой властью»⁴²⁰. «Крайней необходимостью» было вызвано и постановление Собора «просить Советскую власть о защите на окраинах ныне беззащитного русского населения»⁴²¹.

В назначенный день соборную делегацию от имени правительства принимали народный комиссар юстиции Д.И. Курский, народный комиссар страхования М.Т. Елизаров и управляющий делами СНК В.Д. Бонч-Бруевич. В документах Собора и сообщениях церковной печати содержится подробный отчет делегации об этой встрече. А.Д. Самарин, обращаясь к членам правительства, следующим образом определил основную цель возглавляемой им делегации: «...чтобы от имени всего православного русского народа сказать вам слова правды о распоряжениях ваших, касающихся Православной Русской Церкви». Эти «слова правды» заключались, по мнению А.Д. Самарина, «в чувстве глубокого и сердечного возмущения во всех преданных Церкви православных людях изданным декретом «О свободе совести» и всеми распоряжениями, коими Церковь наша стесняется в своей жизни и лишается своего достояния». Основное предложение делегации правительству состояло в том, что для «религиозного успокоения ста миллионов православного русского народа, без сомнения необходимого и для государственного блага», следует отметить постановления Советской власти в отношении религии и Церкви как посягающие на «жизнь и свободу православной народной веры»⁴²². Член делегации профессор Н.Д. Кузнецов заявил, что «вследствие смысловой (юридической) неясности изданного декрета, некоторые лица на его основании от имени СНК, может быть самочинно, производят явные насилия над церковью» и привел тому примеры⁴²³.

Представители Совнаркома попросили делегацию изложить в письменной форме все то, что должно быть в декрете пересмотрено или отменено, и указать все те факты насилия, которые совершены по отношению к Церкви на основании неправильного понимания декрета местными властями, а также и впредь доводить до сведения правительства о всех случаях насилия над Церковью и ее служителями. Народные комиссары заверили делегацию Собора в том, что все остальные декреты Совнаркома, касающиеся вопросов Церкви, будут разрабатываться непременно с участием представителей религиозных организаций. Беседа с членами правительства окончилась их обещанием «на днях же сделать распоряжение об удовлетворении содержанием всех служащих в духовно-учебных заведениях за все время недополучения ими такового»⁴²⁴.

8 апреля Совнарком принял решение об образовании в Народном комиссариате юстиции комиссии по выработке инструкции по проведению отделения Церкви от государства. В нее предписывалось включить представителей всех заинтересованных организаций и ведомств, а также компетентных лиц, но ничего не было сказано о необходимости привлечения для работы над проектами документов духовных лиц и мирян. Несмотря на такое нарушение правительством данных 27 марта обещаний, делегация Собора стремилась продолжить переговоры.

19 (6) апреля 1918 г., как указывали патриарх и Священный Синод в заявлении СНК от 7 сентября (25 августа) того же года, делегация Собора «просила власть во имя и государственного блага отменить все ее распоряжения, посягающие на жизнь и свободу народной веры». В ответ церковное руководство вновь получило «положительное заверение центральной Советской власти, что для ... выяснения границ и способов осуществления декрета [речь идет о декрете от 23 января 1918 г.– А.К.] будет создана в Москве особая комиссия с участием представителей всех вероисповеданий»⁴²⁵.

По мнению санкт-петербургского историка М.В. Шкаровского, в ходе апрельских переговоров делегация начала отступать от своих первоначальных требований⁴²⁶. При этом исследователь ссылается на архивный документ, являющийся «заявлением Собора в СНК о необходимости отмены инструкции 30 августа к декрету 23 января 1918 г.». В этом заявлении конкретных сведений об апрельских переговорах нет⁴²⁷. Мы же располагаем сведениями о том, что лишь отдельные члены соборной делегации скорректировали свои требования к религиозной политике советской власти, но не делегация в целом. Особый интерес в связи с этим представляет заявление главного эксперта Собора по вопросу о декретах новой власти в отношении религии и Церкви, члена соборной делегации «по переговорам с народными комиссарами» профессора Московской духовной академии Н.Д. Кузнецова, с которым он обратился в СНК «по поводу декрета 23 января 1918 г.».

Заявление Н.Д. Кузнецова содержало конкретные предложения по замене неприемлемых для Церкви и верующих статей декрета. Например, они должны быть, по его мнению, изложены так:

«9. Школа отделяется от Церкви. Преподавание религиозных вероучений во всех государственных учебных заведениях необязательно и может происходить на средства самих родителей учеников...

10. Все церковные и религиозные общества могут существовать лишь на правах частных и подчиняться общим узаконениям о частных обществах и союзах. Они не пользуются никакими преимуществами и пособиями от государства...

13. Имущество, принадлежащее Церкви и другим исповеданиям вместе со зданиями и предметами для богослужения переходит в собственность тех религиозных обществ, которые должны образоваться на основании закона отделения Церкви от государства. На это должен быть предоставлен известный срок, который по условиям русской жизни не может быть менее 3 или 5 лет»⁴²⁸.

Статью 11 (о недопущении принудительных сборов и обложений в пользу церковных и религиозных обществ, а также мер принуждения или наказания со стороны этих обществ над их сочленами) и 12 (лишение церковных и религиозных обществ права владеть собственностью и прав юридического лица) Н.Д. Кузнецов предлагал исключить вообще без всякой замены в новой редакции. В заключение своих предложений он писал: «Проведение закона отделения Церкви от государства вообще, а в России особенно, не может упускать из виду, что разные отношения, сложившиеся на протяжении 1000 лет, не могут быть ликвидированы немедленно или в какой-либо крайний срок, иначе это может вредно отразиться не только на Церкви, но и на самом государственном порядке...

Закон об отделении Церкви от государства должен указать время, с которого он вводится в жизнь, чтобы не захватить Церковь и другие исповедания, так сказать, врасплох и дать им возможность устроить свои дела при новых условиях жизни»⁴²⁹.

Основные положения этого письма Н.Д. Кузнецова в СНК были впервые изложены им в докладе 22 (9) февраля 1918 г. членам Собора по поводу декрета об отделении Церкви от государства. Тогда же собрание просило профессора напечатать его доклад, «если не в типографии, то хотя бы на гектографе, чтобы разослать его по всем епархиям России для осведомления русского народа»⁴³⁰. Затем доклад был издан брошюрой под названием «Церковь, народ и государство в России»⁴³¹.

Следует отметить, что Н. Д. Кузнецов, как член соборной делегации «по переговорам с народными комиссарами», неоднократно представлял в Совнарком протесты по поводу конкретных притеснений духовенства и нарушений церковных интересов. Так, в заявлении от 5 мая 1918г. он сообщал, что 18 апреля Военно-революционный комитет г. Кологрива (Костромской губернии) наложил на городское духовенство контрибуцию в 10 000 рублей, которую немногочисленные священнослужители не могли внести, и комитет назначил распродажу их имущества. Н.Д. Кузнецов просил СНК срочно разъяснить местной власти неправильность ее действий и предписать отменить незаконно наложенную на духовенство контрибуцию⁴³².

Вскоре после этого соборная делегация обратилась в СНК с новым заявлением, в котором были выделены наиболее затрагивающие церковные интересы последние действия и распоряжения советской власти. «Уведомление от большевистской власти о Кремлевских соборах, что они представляют ценность Российской республики, глубоко возмутило религиозное чувство православного человека и наполнило его душу опасением за возможное будущее этих святынь. Созданные и хранимые до сих пор верующим чувством православных русских людей, – подчеркивалось в заявлении, – эти святыни должны остаться в полном их распоряжении». Отобрание от Церкви двух синодальных типографий (Петроградской и Московской), церковных капиталов, находящихся в ведении высших синодальных учреждений, а также разного рода церковных имуществ в приходах, монастырях, архиерейских домах – «точно также составляет посягательство на достояние православного народа, лишают Церковь необходимых средств к существованию, развитию и поддержке просветительных и благотворительных учреждений и не могут не вызывать нового бремени для православного народа, который, по преданности Церкви, будет вынужден нести на ее нужды новые жертвы»⁴³³.

Важно отметить, что в принятом 18(5) апреля 1918 г. постановлении «О мероприятиях, вызываемых происходящими гонениями на Православную Церковь», Собор прямо ориентировал духовенство и мирян вступать в переговоры с местной и центральной советской властью. Так, в пункте 13 рекомендовалось «составлять на братских собраниях – приходских, окружных благочиннических, уездных и епархиальных соответствующие письменные, за собственноручными подписями участников собраний приговоры (в нескольких экземплярах) в защиту Церкви и ее достояния и представлять эти приговоры Высшему церковному управлению, местным и центральным органам светской власти, причем, в случае необходимости непосредственных сношений с последними, поручить эти сношения, ввиду явного преследования священнослужителей и церковных старост, братчикам-мирянам, а где нет братств – членам приходских советов из мирян»⁴³⁴.

Таких «приговоров в защиту Церкви и ее достояния» немало поступало с мест на имя высшей церковной и светской власти. Так, в марте 1918 г. жители Старой Руссы направили в Священный Собор «адрес, имеющий свыше 10 тысяч подписей, по поводу большевистского декрета об отделении Церкви от государства». 28(15) марта 1918 г. Собор постановил «копию с настоящего адреса препроводить в Совет народных комиссаров для сведения»⁴³⁵.

От Советского государства не последовало никаких положительных откликов на указанные выше в его адрес заявления соборной делегации во главе с А.Д. Самариным. Таким образом, к маю 1918г. переговоры между делегацией Собора и представителями СНК заглохли, не приведя к реальным результатам.

Советское руководство не только не внесло никаких корректив в свою религиозную политику, но и предприняло действия, способные лишь усилить недоверие к нему со стороны церковных кругов. С переездом Советского правительства в Москву был сильно ограничен доступ верующих в кремлевские храмы и соборы на Красной площади, а также началось выселение из Кремля монахов и монахинь кремлевских Чудова и Вознесенского монастырей. К концу марта обстановка вокруг кремлевских храмов и монастырей обострилась настолько, что 8 апреля (25 марта) Соборный Совет рассмотрел вопрос «об изнесении из Кремля святынь». Вопрос был снят лишь после «заявления товарища председателя Собора А.Д. Самарина, что вход для богомольцев в Кремль, особенно в предстоящие дни Страстной и Пасхальной седмиц, будет, как выяснилось из переговоров с народными комиссарами, облегчен»⁴³⁶.

Несмотря на возражения Ф.Э. Дзержинского, В.Р. Менжинского, Л.Д. Троцкого В.И. Ленин посчитал нужным разрешить в тот первый год после переезда правительства в Кремль пасхальную службу, чтобы не вызывать недовольство у верующих, но твердо заявил, что это в последний раз⁴³⁷. К осени 1918 г. Кремль был практически закрыт для духовенства и мирян⁴³⁸.

Временное облегчение доступа верующих к кремлевским святыням было единственной уступкой, сделанной правительством в исполнение обещаний, данных представителями СНК во время переговоров с соборной делегацией.

Из крупных антицерковных акций весны 1918 г. следует отметить начавшееся закрытие многих местных «епархиальных ведомостей», которые, по мнению обозревателя церковной печати М. Ворвинского, с первых месяцев революции «влачили незавидное существование из-за страшной, невероятной дороговизны бумаги и типографских расходов»⁴³⁹. Теперь к этим трудностям прибавились новые. Национализированным типографиям под угрозой строгой ответственности запрещалось печатать чтобы то ни было для Собора, патриарха и вообще для Церкви⁴⁴⁰. Редактор «Церковных ведомостей» протоиерей П.Н. Лахостский докладывал Собору, что ему «удалось найти одного немца, который по ночам в своей типографии сам набирает «Церковные ведомости», – таким порядком он выпустил 1-ый и 2-ой номера означенных ведомостей и надеется выпустить соединенный 3–4 номера»⁴⁴¹.

На этом фоне почти повсеместного прекращения выхода церковной печати в Петрограде удалось наладить издание епархиального органа – журнала «Церковно-епархиальный вестник». Для обеспечения финансовой поддержки этого органа петроградский епархиальный съезд духовенства и мирян установил на журнал подписную цену и «обязательную выписку во все церкви епархии»⁴⁴².

С весны 1918 г. заметно усложнились условия работы Поместного Собора. Московский Совет рабочих и солдатских депутатов постановил реквизировать здание семинарии, где жило около 300 членов Собора, для размещения в ней управления Николаевской железной дороги. Делегации Собора, отправленной в президиум Моссовета, было поручено «выхлопотать если не полную отмену распоряжения о реквизиции, то хотя бы уступку части здания с тем, чтобы члены Собора были оставлены». Несмотря на то, что срока «для очищения здания» в ордере реквизиционной комиссии не было указано, «во двор семинарской усадьбы и в само здание были введены вооруженные солдаты»⁴⁴³. Протоиерей Георгий Голубцов, решивший в марте 1918 г. осмотреть помещение Московской духовной семинарии, курс которой он окончил в 1888 г., сделал следующую запись в своем дневнике: «Когда я подошел к воротам, то там стоял красногвардейский караул, который потребовал с меня пропускной билет; оказывается, что «начальством» запрещено пропускать кого бы то ни было без особого именного билета, который можно получить в канцелярии Собора»⁴⁴⁴.

В связи с тем, что при осуществлении декрета от 23 января 1918 г. на местах возникали многочисленные затруднения и вопросы к центральной власти, 9 апреля СНК поручил Народному комиссариату юстиции «образовать комиссию для выработки в срочном порядке инструкции по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства». В комиссию должны были войти «представители от заинтересованных ведомств и компетентные люди». По мнению М.М. Персица, образованная НКЮ комиссия имела громоздкий состав, включавший представителей семи наркоматов (внутренних дел, просвещения, призрения, имуществ, военного, морского и иностранных дел), что делало ее организационно беспомощной⁴⁴⁵. В.А. Алексеев пишет, что в нее, вопреки первоначальному замыслу, так и не были включены представители духовенства, верующих⁴⁴⁶.

8 мая 1918 г. Совнарком постановил образовать при Народном комиссариате юстиции особый, постоянно действующий отдел для руководства делом отделения Церкви от государства. На следующий же день такое учреждение было организовано и по предложению его руководителя П.А. Красикова названо «Отделом по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства»⁴⁴⁷. Возник VIII отдел (впоследствии V), или так называемый «ликвидационный» (имелись в виду задачи ликвидации прежних, дореволюционных отношений между Церковью и государством и оказания помощи органам власти в пресечении контрреволюционной деятельности религиозных объединений), отдел НКЮ. Его бессменный заведующий П.А. Красиков особо выделялся среди большевистских руководителей, весьма отрицательно относившихся к религии. Один из последовательных защитников Православной Церкви профессор Н.Д. Кузнецов в письме на имя В.И. Ленина так характеризовал этого деятеля: «Он человек, полный крайней вражды ко всякой религии, отвергающий всякое ее значение и хорошее влияние на человеческую душу, и потому по своим взглядам очень нетерпимый к религии. Эта нетерпимость, естественно, отражается на деятельности VIII отдела, возбуждающей большое недовольство и даже вражду в верующей части народа»⁴⁴⁸.

На первом совещании отдела, состоявшемся 10 мая, были сформулированы основные задачи и функции этого учреждения:

«1. Разбор и разрешение многочисленных случаев прецедентарного характера, могущих возникнуть при непосредственном применении декрета.

2. Осуществление почина в издании ряда правительственных актов в развитие, дополнение и разъяснение декрета.

3. Помощь другим органам Советской власти в пресечении контрреволюционной деятельности религиозных объединений»⁴⁴⁹.

На практике функции отдела не ограничивались перечисленными выше. Переписка этого учреждения с местными органами советской власти, публиковавшаяся в журнале «Революция и церковь», показывает, что отдел, стремясь «разоблачать антинаучную роль религии и контрреволюционную деятельность духовенства», организовал антирелигиозную пропаганду и различные антицерковные акции. Примечательно, что отдел издавал антирелигиозную литературу⁴⁵⁰. Подобные VIII отделу органы предполагалось учредить и при губернских Советах, а также комиссариатах юстиции.

Важно отметить, что при первых же обсуждениях в VIII отделе НКЮ насущных вопросов государственно-церковных отношений его сотрудники исходили главным образом из политических предубеждений. Например, 18 мая 1918 г., заслушав доклад профессора М.А. Рейснера о правовом положении религиозных обществ в новой социальной действительности, П.А. Красиков и М.В. Галкин так обосновали лишение этих объединений собственности и прав юридического лица: «Это враги, с которыми нужно бороться, и потому никаких послаблений к 12-му и 13-му пунктам декрета допускать нельзя»⁴⁵¹. Таким образом, с самого начала в государственную политику по отношению к Церкви была привнесена партийная идеология, установки которой – «религия есть опиум для народа», «при социализме не может быть церкви» и т.п. – довлели над работниками новых государственных учреждений и определяли многие их поступки. Любые устные или печатные выступления духовенства с критикой или обличением акций новой власти в отношении религии и Церкви сотрудники VIII отдела Наркомюста, а также многие советские и партийные работники воспринимали как «провокационные вылазки» против органов советской власти с целью «вызвать религиозный фанатизм населения и направить его в антибольшевистское русло»⁴⁵². Несмотря на то, что со стороны священнослужителей не было организованных антисоветских выступлений, уже в рассматриваемый период началась практика суровых санкций государственных карательных органов против представителей духовенства как «активных участников контрреволюционного движения», а на самом деле в подавляющем большинстве случаев – как несогласных с политикой новой власти в отношении религии и Церкви⁴⁵³.

10 июля 1918г. на состоявшемся в Москве V Всероссийском съезде Советов была принята первая Конституция РСФСР, которая законодательно закрепила в статье 13-й основной принцип декрета 23 января – отделение Церкви от государства и школы от Церкви. В этой же статье указывалось, что «свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды признается за всеми»⁴⁵⁴. Согласно статье 65-й, лишались избирательных прав все потенциальные противники советской власти, к которым также были отнесены «монахи и духовные служители церкви и религиозных культов»⁴⁵⁵.

В ответ на попытки церковных кругов посредством набата (тревожного звона) созывать прихожан на защиту церковных и монастырских имуществ при их национализации Совнарком принял 30 июля 1918 г. постановление «О набатном звоне». Согласно ему, категорически запрещался набатный звон в «антисоветских целях» и устанавливалась строгая ответственность виновных вплоть до предания суду⁴⁵⁶.

Становление «религиозной» политики новой власти проходило в условиях неналаженности периферийного аппарата управления. Это обстоятельство существенно затрудняло возможности VIII отдела Наркомюста внести плановость и единообразие в проведение соответствующих акций. По мнению советского исследователя В.Ф. Зыбковца, к лету 1918 г. в большинстве губерний не были созданы органы и аппараты советской власти, которые занимались бы осуществлением правительственных декретов и постановлений в отношении религии и церкви. Вологодский исполком в июне 1918 г. сообщал НКЮ, что специальных учреждений, ведающих отделением церкви от государства, в губернии нет. «Является крайняя необходимость в немедленной присылке из Центра соответствующих инструкций и компетентных лиц по указанному вопросу». Исполком Западной области уведомлял тогда же, что в ней нет учреждения, которое проводило бы в жизнь декрет от 23 января 1918 г. «ввиду отсутствия компетентных лиц». С подобными письмами в Народный комиссариат юстиции весной и летом 1918 г. обратились Воронежский, Витебский, Рязанский, Пензенский и ряд других губисполкомов⁴⁵⁷. Многие губернские Совдепы обращались в VIII отдел НКЮ с просьбой о направлении к ним «специалистов по религиозному вопросу»⁴⁵⁸.

Отмеченные обстоятельства вместе с отсутствием единой инструкции о проведении в жизнь декрета от 23 января 1918 г. создавали условия для административной самодеятельности на местах, которая развивалась в рассматриваемый период в двух направлениях. Первое, явно преобладавшее в деятельности местных органов власти направление состояло в неограниченном применении репрессивных мер против духовенства и мирян. В этих случаях местные власти истолковывали декрет от 23 января 1918 г. как допускающий возможность открытого вмешательства во внутрицерковные дела. В ряде губерний они пытались, по существу, сорвать заседания епархиальных собраний, обсуждавших в основном вопросы религиозного характера. Еще 6 марта (21 февраля) 1918 г. на соединенном заседании Священного Синода и Высшего Церковного Совета было «признано необходимым созвать экстренные епархиальные собрания не позднее мая для обсуждения вопросов о положении Церкви при новых условиях ее жизни и о преобразовании епархиального управления» – введение в действие епархиальных советов и упразднение духовных консисторий⁴⁵⁹. Рассматривая эти собрания как «контрреволюционные сборища», представители советской власти нередко обыскивали и без всяких объяснений арестовывали участников заседаний. В связи с этим Высшее церковное управление 15 (2) июня 1918 г. решило «указать на необходимость ввиду происходящих ныне повсеместно епархиальных съездов сделать срочное распоряжение со стороны центральной Советской власти о недопустимости подобных насилий»⁴⁶⁰. В Новониколаевске представители местной власти, явившись под прикрытием красногвардейцев в собор, «начали угрожать арестом священников, сожжением икон и конфискацией церковных ценностей». Верующим было указано, что «храм – это отжившее учреждение. Если желают собираться, то могут в доме революции»⁴⁶¹. Как сообщала церковная пресса, «в Твери, по распоряжению комиссара по вероисповеданию Синицына, эконом архиерейского дома архимандрит Иоанн был устранен от заведывания церковью при главном архиерейском доме... Настоятелем этой церкви назначен уволенный архиереем Серафимом заштатный священник Поветский»⁴⁶².

Второе направление, а точнее, тенденция в административной самодеятельности местной власти по «церковному вопросу» заключалась в определенной поддержке, насколько позволяли условия, религиозных объединений. Эта тенденция, отражавшая влияние Церкви на значительную часть населения, особенно в сельской местности, имела место отчасти из-за «засорения волостных и уездных советских аппаратов церковниками». С постепенным закрытием домовых, придворных церквей, а также храмов при государственных учреждениях и учебных заведениях части священнослужителей удалось устроиться на государственную службу⁴⁶³. В отчетах Астраханского, Брянского, Владимирского, Витебского, Вологодского, Костромского, Новгородского, Северо-Двинского, Смоленского, Ставропольского, Тверского и Царицынского губисполкомов вплоть до 1920 г. сообщалось, что в волостных и уездных советских аппаратах многие конторские должности занимает духовенство. Доходило и до того, что в некоторых периферийных исполкомах священники вели учет церковных и монастырских имуществ и должны были осуществлять их национализацию⁴⁶⁴. Строгое ограничение в предоставлении службы священникам всех вероисповеданий в государственных аппаратах на местах началось лишь после принятия Совнаркомом РСФСР 21 января 1921 г. постановления «О порядке предоставления работы служителям религиозных культов». Постановление категорически запрещало предоставление работы духовенству в сельских и волостных Советах⁴⁶⁵.

Следует отметить, что и органы епархиального управления на местах нередко отрицательно относились к вынужденному временному переходу священнослужителей на гражданскую службу. Так, собрание благочинных церквей Петрограда 28 ноября 1918 г. приняло постановление: «Считать невозможным для приходского и кладбищенского духовенства поступление на гражданскую службу, рекомендовать изыскивать средства на существование на местах по церковному делу около храмов»⁴⁶⁶. Съезд также «признал обязательным для духовенства ношение присвоенной сану одежды, отнюдь добровольно не заменяя ее светской»⁴⁶⁷.

Ряд местных Совдепов принимали решения вопреки декрету от 23 января 1918 г. Так, Троице-Рослыйский волостной исполком Моршанского уезда Тамбовской губернии постановил оставить метрические книги у духовенства⁴⁶⁸. Согласно «Заметке инструктору», принятой в июне 1918 г. Рязанским губисполкомом, церковные и монастырские имущества делились на две части, одна из которых оставалась в ведении «духовного ведомства», вторая являлась «народным достоянием»⁴⁶⁹.

Некоторые местные органы пытались сами выработать методы осуществления правительственных постановлений по «церковному вопросу». Так, весной 1918 г. Совдепы в Калуге и Костроме постановили «предавать суду тех, кто допускает глумление над верой и религиозными чувствами верующих и духовенства»⁴⁷⁰.

Подобные решения местных органов власти встревожили «ликвидационный» отдел Наркомюста и, таким образом, способствовали ускорению разработки специальной комиссией этого наркомата, в которую входил В.Д. Бонч-Бруевич, П.А. Красиков, М.А. Рейснер, А.Ф. Евтихиев, М.В. Галкин, И.И. Знаменский, Т.П. Гуковский, инструкции о проведении в жизнь декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. 24 августа 1918 г. эта инструкция была подписана народным комиссаром юстиции Д.И. Курским. 30 августа того же года она была опубликована в «Известиях ВЦИК» как «Постановление народного комиссариата юстиции о порядке проведения в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» (Инструкция)». Вопреки обещаниям представителей Совнаркома на переговорах с соборной делегацией в марте–апреле, документ был составлен без участия религиозных организаций. По мнению церковных кругов, он ужесточал отношение Советского государства к религиозным организациям, лишая их и тех немногих свобод, которые к тому времени еще оставались.

Инструкция содержала шесть разделов:

1. «О церковных и религиозных обществах»

2. «Об имуществах, предназначенных для совершения религиозных обрядов»

3. «О прочих имуществах»

4. «О метрических книгах»

5. «О религиозных церемониях и обрядах»

6. «О преподавании религиозных вероучений».

Кроме того, инструкция имела два приложения:

1. «Типовой договор на передачу богослужебного имущества верующим гражданам» и

2. «Примерная ведомость капиталов и сборов бывшего ведомства православного исповедания»⁴⁷¹.

Согласно статье 3 первого раздела инструкции, «благотворительные, просветительные и иные им подобные общества, которые... расходуют денежные средства на религиозные цели, подлежат закрытию, причем имущество их передается Советами рабочих и крестьянских депутатов в соответствующие комиссариаты или отделы».

Инструкция подтвердила положение о лишении религиозных организаций прав юридического лица и владения движимым и недвижимым имуществом. В статье 2 первого раздела указывалось, что «отдельным членам религиозных обществ предоставляется устраивать только складчины на приобретение для религиозных целей имущества и на удовлетворение других религиозных потребностей». Таким образом, единственным видом церковного имущества признавался складчинный капитал, причем собственником его объявлялась не община, а отдельные члены ее.

Тщательно был разработан во втором разделе инструкции вопрос о переходе церковного имущества в «заведывание местных Советов рабочих и крестьянских депутатов», который осуществлялся согласно подробной инвентарной описи. «Здания и предметы, предназначенные специально для богослужебных целей», отдавались по постановлению местных Советов в бесплатное пользование «местным жителям», число которых «не может быть менее 20 человек». Таким образом, в инструкции нет даже упоминания о причте как о возможном претенденте на богослужебное имущество, поскольку считалось, что «церковнослужители обычно рекрутировались из местных эксплуататорских слоев населения – бывших дворян, купцов, кулаков и т.д.» Д.В. Поспеловский следующим образом комментирует такое положение. Так как отныне в качестве договаривающейся стороны при получении в пользование молитвенных домов рассматривались лишь группы мирян, духовенство, включая патриарха и епископов, юридически оказывалось не у дел; власть епископа над паствой теперь всецело определялась доброй волей верующих и мерой их готовности исполнять преподанные им наставления и указания, в силу чего указания эти приобретали некий просительный характер⁴⁷².

Инструкция требовала полного изъятия у религиозных обществ всего небогослужебного имущества. Местным Советам предлагалось незамедлительно отобрать все «не предназначенное специально для богослужебных целей имущество церковных и религиозных обществ, как-то: дома, земли, угодья, свечные и другие заводы... капиталы и все вообще доходное имущества, в чем бы они ни заключались». Инструкция также предписывала изъять у духовенства все метрические книги и передать их в распоряжение отделов записи актов гражданского состояния. Духовенству не возбранялось снимать с этих книг копии⁴⁷³.

Устройство религиозных шествий и обрядов на улицах и площадях допускалось лишь с письменного разрешения местных органов советской власти, которые предварительно должны установить, не нарушает ли то или иное шествие общественный порядок и не используется ли в контрреволюционных целях.

Инструкция предписала закрыть все кредиты на преподавание религии и лишила преподавателей религиозных вероучений всякого рода государственного довольствия. Одновременно был подтвержден переход зданий учебных заведений, принадлежавших религиозным организациям всех вероисповеданий, в ведение Народного комиссариата по просвещению или местных Советов. Последним предоставлялось право с ведома Народного комиссариата по просвещению сдавать здания религиозным обществам в арендное или иное пользование на таких же основаниях, как и всем гражданам.

Приложенный к инструкции «типовой договор на передачу богослужебного имущества верующим гражданам» обязывал группу верующих, подписавших его, не допускать в молитвенных зданиях:

«а) политических собраний враждебного Советской власти направления;

б) раздачи или продажи книг, брошюр, листовок и посланий, направленных против Советской власти или ее представителей

в) произнесении проповедей и речей, враждебных Советской власти или отдельным ее представителям и

г) совершения набатных тревог для созыва населения в целях возбуждения его против Советской власти»⁴⁷⁴.

По замыслу составителей инструкции, ряд ее статей был направлен на то, чтобы религия и Церковь не служили контрреволюции, а содержание в целом являлось практическим руководством для местных советских органов при проведении ими в жизнь декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Инструкция 1918 г. действовала без существенных изменений до 1929 г.⁴⁷⁵

7 сентября (25 августа) 1918 г. патриарх и Священный Синод обратились в Совет народных комиссаров с заявлением о необходимости отмены инструкции НКЮ от 24 августа. Следует отметить, что в церковных документах того времени эта инструкция датирована от 30 августа, т.е. в соответствии с днем ее опубликования в советской печати. В заявлении высшей церковной власти сделан анализ государственно-церковных отношений с первых же дней после обнародования декрета 23 января вплоть до конца августа 1918 г.

«В указанный период, – отмечало священноначалие, – власть развертывала свою программу в отношении к исповеданиям, совершенно не считаясь с их внутренней жизнью и не желая выполнять собственных обещаний, данных представителям Православной Церкви. Наряду с бесчисленными захватами церковных имуществ и зданий учащались преследования церковных проповедников, аресты и заключения в тюрьмы священников и даже епископов. Таковы: безвестное похищение Пермского епископа Андроника, издевательская посылка на окопные работы Тобольского епископа Гермогена, а затем казнь его, недавний расстрел без суда преосвященного Макария, бывшего епископа Орловского»⁴⁷⁶. Церковное руководство также считало, что со своей стороны оно сделало все необходимое, чтобы найти общий язык с новым правительством. Однако «за истекшее полугодие все возможные ожидания в этом направлении рассеяны самой Советской властью»⁴⁷⁷.

Основной вывод высшего церковного руководства состоял в следующем: «Ряд общих мероприятий правительственных и законодательных самого последнего времени превратил этот сначала как бы бессистемный поход против Православной Церкви в открытую и решительную борьбу, все возрастающую в своем напряжении»⁴⁷⁸.

Важно отметить, что работы современных исследователей подтверждают этот вывод священноначалия. Так, по подсчетам Д.В. Поспеловского, во исполнение декрета 23 января «у Церкви сразу же было отобрано без малого шесть тысяч храмов и монастырей – как «особо ценные памятники» истории или архитектуры, подлежащие переходу «под охрану государства"»⁴⁷⁹.

Особую тревогу у церковного руководства вызвала инструкция НКЮ 24 августа, которая, по мнению патриарха и Синода, «ставит Православную Церковь перед лицом неизбежного исповедничества и мученичества, а российскую коммунистическую власть обрисовывает как власть, сознательно стремящуюся к оскорблению народной веры, очевидно, в целях ее полного уничтожения». Патриарх и Синод обращали внимание на «наиболее глубоко возмущающие православную совесть и абсолютно для нее неприемлемые» статьи инструкции.

В заявлении подчеркивалось, что «все имущественные средства Церкви у нее отнимаются, кроме ничтожных сумм на текущие богослужебные нужды. Все просветительные, благотворительные и, в широком смысле, миссионерские начинания Церкви подрываются в корне... Так, уже сама природа церковного и особенно храмового богослужебного имущества, как достояния Божия, не терпит, – по словам составителей заявления, – владения ими со стороны людей, чуждых Церкви. Одна только простая передача храмов и неприкосновенных для мирян святынь в руки неверующих и иноверцев есть унижение святыни, граничащее с ее поруганием». Священноначалие выражало вполне обоснованные опасения, что такой порядок передачи церковного имущества «при известной малокультурности многих агентов власти на местах и крайнем огрубении нравов в переживаемое нами время осложнится кощунством и осквернением святыни (беззаконное вхождение в алтари, прикосновения к престолам и священным сосудам и т.п.)».

«Требование, согласно инструкции, «от отдельных членов общины верующих подписи в том, что в их храмах не будут раздаваться и продаваться книги, брошюры, листки, послания, направленные против Советской власти», равно и «произноситься проповеди и речи», враждебные той же власти, есть также недопустимое посягательство на духовную свободу»⁴⁸⁰. Церковное руководство указывало, что «в условиях коммунистического безверия любая христианская книга и любая проповедь могут быть истолкованы как враждебные Советской власти. Свою политическую цензуру светские власти, если признают необходимым, имеют легкую возможность вести открыто при посредстве свойственных им полицейских средств, не оскорбляя такими поручениями самих православных».

Патриарх и Священный Синод также обратили внимание на то, что «составители инструкции при контрактовой передаче храма в пользование верующим почему-то обходят живую исконно церковную организацию – канонический приход и измышляют искусственный коллектив в виде группы одноверцев. В состав его политическая власть обязует верующих открывать доступ всем желающим, хотя бы и по их голословному заявлению о своем православии... В таком порядке могут быть извне включены в церковную общину даже и отлученные от Церкви»⁴⁸¹.

Таким образом, составители заявления стремились выявить все возможные случаи применения инструкции НКЮ от 24 августа 1918г., которые содержали в себе возможность «насилия над религиозной свободой и совестью верующих».

В заключение своего обращения патриарх и Синод призвали Советское правительство «немедленно отменить действие данной инструкции и пересмотреть ее при участии Православной Церкви, а до этого времени приостановить и применение самого декрета от 23 января во всем его объеме». Несмотря на неприятие религиозной политики новой власти и резкий тон самого заявления, высшее церковное руководство выразило надежду на то, что «Совет Народных Комиссаров хотя бы отчасти поймет нас»⁴⁸².

Одновременно с заявлением патриарха и Синода к Советскому правительству с письмом «о необходимости отмены инструкции 30 августа 1918 г. к декрету 23 января» обратился Поместный Собор⁴⁸³. Кроме того, Собор поручил «особой комиссии выработать мероприятия по защите церковных святынь». Заседание Собора, на котором обсуждались выработанные «особой комиссией» мероприятия, проходило «при закрытых дверях». Наибольшие прения вызвали те положения инструкции 24 августа, которые окончательно лишили духовенство всех прав по управлению церковным имуществом и объявили «двадцатки» мирян единственно правомочным органом на получение от государства в аренду культовых зданий и прочего церковного имущества. Значительная часть духовенства, особенно епископат, опасались, что передача прав мирянам может привести к проникновению в церковные общины случайных людей, проходимцев и даже атеистов, которые будут разлагать Церковь изнутри. Такие опасения, как отмечалось выше, содержались в заявлении патриарха и Синода Совету народных комиссаров от 7 сентября (25 августа) «об отмене инструкции 30 августа 1918 г.».

На заседании Собора авторитетные его члены прямо призвали верующих «ради сохранения церковного имущества входить в сношения с советской властью». «Если мы, – говорил профессор Н.Д. Кузнецов, – запретим группам в 20 человек брать на свою ответственность храмы, то тем самым бросим церковное достояние на произвол судьбы, заставим советскую власть взять храмы, а, может быть, допустим при нашем участии и кощунство. Мое личное мнение – что нужно твердо встать на точку зрения инструкции»⁴⁸⁴. Н.Д. Кузнецов также сообщил, что накануне заседания Собора у него «были представители 4–5 приходских общин г. Москвы и они заявили, что они уже решили выбрать таких лиц, которым вполне можно доверить принимать на свое имя храмы»⁴⁸⁵.

Не дожидаясь решения Собора, митрополит Владимирский Сергий (Страгородский) в своей епархии «настоятельно призывал прихожан не медлить подавать заявления и брать храмы на свою ответственность»⁴⁸⁶. Эту же позицию он отстаивал и на заседании Собора, указывая, что в условиях разворачивавшихся гонений только преданные Церкви миряне согласятся взять храмы на свою ответственность у государства⁴⁸⁷. При выработке определения Собора «Об охране церковных святынь от кощунственного захвата и поругания» митрополит Сергий призвал не принимать «таких положений, которыми мы как будто провоцируем исповедничество, без достаточных оснований нельзя же толкать паству под нож. Я мог бы прекрасно сказать своей пастве: «ложитесь вокруг собора и не отдавайте», но сам вчера же и уехал бы из города. По-моему, надобно... во всяком случае не натягивать»⁴⁸⁸.

При сношениях с представителями власти некоторые члены Собора призывали проявлять особую осторожность, благоразумие и миролюбие. Так, протоиерей А. Юницкий говорил: «Не оскверняйте храмов и их святынь при защите от ослушников голоса Церкви пролитием крови, драками и др. насилием... Молитесь и за врагов Церкви Православной словами Спасителя: «Отче, прости им, не ведят бо, что творят"»⁴⁸⁹.

Таким образом, обсуждение наиболее болезненных для Церкви статей инструкции от 24 августа 1918 г. выявило среди участников Собора тенденцию к прекращению бойкота некоторых положений правительственных постановлений в отношении религии и Церкви – допущение хотя бы частичного их исполнения.

Наиболее отчетливо эта тенденция нашла отражение в 7 и 8 пунктах Соборного определения от 12 сентября (30 августа) 1918 г. «Об охране церковных святынь от кощунственного захвата и поругания»:

«7. Святые храмы и прочие священные предметы, взятые мирской властью в свое обладание, могут быть принимаемы от нее на хранение и соответствующее пользование... православными приходами, братствами и иными церковными организациями с разрешения епархиального архиерея на общих церковно-канонических основаниях.

8. Приходы и другие церковные организации, принимающие святые храмы и священные предметы, могут в письменном по требованию мирской власти заявлении принять на себя ответственность только:

а) за целость и сохранность принимаемого имущества и

б) за пользование им лишь соответственно его религиозно-церковному назначению»⁴⁹⁰.

В определении также указывалось на недопустимость каких бы то ни было насильственных действий в отношении представителей власти в случаях отобрания храмов. Это определение свидетельствовало лишь о начавшемся повороте Православной Церкви в сторону вынужденного признания некоторых положений правительственных постановлений в религиозной области.

В целом же позиция Церкви в отношении религиозной политики Советского государства оставалась пока неизменной. Так, пункт 1 указанного выше соборного определения гласил: «Святые храмы и часовни со всеми священными предметами, в них находящимися, суть достояние Божие, состоящее в исключительном обладании Святой Божией Церкви... Всякое отторжение сего достояния от Церкви есть кощунственный захват и насилие». Исходя из этого, «церковно-приходские собрания и прочие хранители священного церковного достояния, не имея права передавать церковное имущество из обладания Церкви», могли передавать «по требованию мирских властей лишь описи храмов и находящихся в них предметов»⁴⁹¹.

В соборном определении «О монастырях и монашествующих», принятом 13 сентября (31 августа) 1918г., утверждалось, что все монастырское движимое и недвижимое имущество является собственностью монастырей и всей Православной Церкви как таковой⁴⁹². Следовательно, по вопросу церковных имуществ мнение Собора не соответствовало складывавшейся действительности.

Признание Собором правительственных декретов и постановлений в отношении религии и Церкви возможно было лишь при условии осознания церковным руководством бесповоротности изменений в государстве. Однако такое осознание было затруднено обстановкой все более разгоравшейся гражданской войны, исход которой в рассматриваемый период был неясен.

Отмеченные выше постановления Собора были одними из последних, принятых на его заседаниях. 20 (7) сентября третья сессия, открывшаяся летом 1918 г., была приостановлена по причинам, изложенным в начале настоящей главы.

Учитывая неопределенность положения и неизвестность будущего, Собор еще до приостановки 3-й сессии принял ряд экстренных постановлений. Патриарху предписывалось собрать следующий Собор не позже 1921 г. В течение этого трехлетнего срока – с 1918 по 1921 гг., члены Собора сохраняли за собой полномочия соборян и, как таковые, имели право участвовать в епархиальных, уездных и окружных собраниях. В свою очередь, патриарх имел право в любое время до избрания нового Собора созывать Священный Собор в его нынешнем составе⁴⁹³. Кроме того, патриарху было дано право в случае невозможности созывать Со бор или даже Синод управлять церковью единолично. Собор также просил патриарха составить завещание с указанием трех лиц по нисходящей предпочтения, которым следует стать местоблюстителями патриаршего престола в случае, если внешние условия лишат патриарха возможности выполнять свои функции или в случае его смерти и невозможности созывать Собор для избрания нового патриарха. Имена кандидатов в местоблюстители должны быть тайной и пребывать в запечатанном виде до смерти или выбытия патриарха со своего поста⁴⁹⁴. Эти решения учитывали угрозу новых гонений со стороны режима.

На соборном заседании 12 сентября (30 августа) 1918 г. было решено собраться снова весной 1919 г. и поручено патриарху в свое время назначить точную дату⁴⁹⁵. Однако дальнейшая разруха, усиление гонений на Церковь и развитие гражданской войны сделали созыв сессий Собора в 1919 и в 1920 гг. невозможным.

Летом 1918 г. гражданская война охватила не только Сибирь, Урал и Поволжье, но и Юг. На Дону сформированная Донская белоказачья армия атамана П. Н. Краснова стала угрожать Царицыну, Балашову, Камышину и Воронежу. На Кубани развивала свои действия против советской власти Добровольческая армия генерала А.И. Деникина. Советская власть в тот период сохранялась в основном в пределах 28 губерний центральной России (в ряде ее городов – Ярославле, Рыбинске, Муроме и др. – произошли антисоветские выступления), в некоторых районах Дагестана, юга и юго-востока России⁴⁹⁶.

Для спасения советской власти принимались особые меры. 2 сентября 1918 г. постановлением ВЦИК страна была объявлена единым военным лагерем. В постановлении говорилось: «Все граждане независимо от занятий и возраста должны беспрекословно выполнять те обязанности по обороне страны, какие будут возложены на них Советской властью»⁴⁹⁷. 5 сентября Совет народных комиссаров «для обеспечения тыла Советской республики в ответ на белый террор» – имелись в виду, прежде всего, убийства В. Володарского, М.С. Урицкого и покушение на В.И. Ленина – принял постановление о красном терроре⁴⁹⁸. Официальные агитация и пропаганда зачислили священнослужителей в стан пособников контрреволюции. Все это послужило сигналом для повсеместного массового применения репрессивных мер против духовенства.

С осени 1918 г. по всей территории, контролировавшейся советской властью, прокатилась волна арестов и зачастую расстрелов священнослужителей, главным образом, Православной Церкви. Особенно жесток был красный террор в Петрограде, где аресты священников и монахов начались уже в августе 1918 г. Трагически сложилась судьба настоятеля Казанского собора протоиерея Ф.Н. Орнатского. Несмотря на то, что нарком просвещения А.В. Луначарский пытался спасти этого известного церковного деятеля, священник был расстрелян вместе с двумя сыновьями⁴⁹⁹.

2 сентября в Новгороде был расстрелян настоятель Кириллова монастыря епископ Варсонофий⁵⁰⁰. В середине сентября Революционный трибунал при ВЦИК передал в ВЧК для решения «во внесудебном порядке» «дело группы попа Восторгова», обвинявшегося без достаточных оснований в контрреволюционном заговоре⁵⁰¹. Двое из обвиняемых по этому делу – священник И. Восторгов и епископ Ефрем (Кузнецов), являвшихся членами Собора, – были расстреляны⁵⁰².

В № 10 «Тобольских епархиальных ведомостей» за 1919 г. в материале под названием «Мученики XX века» были опубликованы данные о клириках и монахах – жертвах красного террора в Пермской губернии в июне-декабре 1918 г. Во главе списка стоят архиепископ Андроник (Никольский), арестованный в ночь на 4 июня 1918 г., и епископ Феофан (Ильминский), в ночь на 11 декабря того же года утопленный в Каме после истязаний. Далее указаны имена 10 протоиереев, 41 священника, 5 диаконов, 4 псаломщиков, 36 монашествующих Белогорского монастыря и Серафимовского скита; против каждого имени – род его мученической кончины: «утоплен», «исколот штыками», «избит прикладами», «задушен епитрахилью», «прострелен и заморожен», «изрублен саблями», а чаще всего «расстрелян»; причем нередко отмечено: «сам себе рыл могилу», «утоплен после долгих мучений», «после жестоких мучений». В ряде случаев имеются пояснения, за что принял тот или иной служитель Церкви лютую смерть: «за проповеди», «за колокольный звон», «за отказ сражаться в армии красных против сибирских войск».

Следует отметить, что судьбы духовенства далеко не всегда определялись политическими взглядами. Так, на Кубани в станице Незнамовской в Страстную Субботу 1918г. красногвардейцы выволокли из церкви священника Ивана Пригорского, который был известен местным жителям своими лево-социалистическими взглядами, и после мучительных пыток убили. В Донбассе сельский священник Драгожинский был убит за то, что в проповеди о религии и атеизме процитировал слова Юлиана-отступника: «Ты победил, Галилеянин!»⁵⁰³.

Жертвами красного террора становились многие рядовые священнослужители, далекие от всякой политики. В своем заявлении соборному Совету П.А. Сербаринов, брат арестованного в ночь на 26 (13) сентября 1918 г. петроградского священника Г.А. Сербаринова, писал: «Зная брата как человека осторожного и сдержанного, я убежден, что обвинение его в чем-либо не может иметь серьезных оснований... Рассматривая исторические события и отношение личности к ним с точки зрения Евангелия, он, естественно, не мог привносить в свою деятельность духа непримиримости и резкости»⁵⁰⁴.

Митрополит Владимирский Сергий в письме к патриарху от 15 (2) ноября 1918 г. извещал, что «в г. Муроме Владимирской губернии находится в тюремном заключении уже более 2 месяцев викарий Владимирской епархии епископ Митрофан, старец 76 лет... Епископ в своей совести не считает себя ни в чем виновным и против советской власти никаких действий не обнаруживал». В заключение этого письма владыка Сергий просил патриарха ходатайствовать перед властью, чтобы «ради старости и болезненного состояния епископа Митрофана заменить тюремное заключение содержанием под домашним арестом»⁵⁰⁵.

В документах Поместного Собора и канцелярии ВЦУ, сохранившихся в Российском государственном историческом архиве, содержится немало подобного рода обращений с мест в центральные органы советской власти и Высшее церковное управление.

В своем письме в СНК от 12 октября (29 сентября) 1918г. патриарх Тихон отмечал, что «множество священников, диаконов и мирян, принимавших ближайшее участие в жизни Православной Церкви, сделались жертвою красного террора». В этом письме Тихон назвал имена целого ряда епископов, арестованных и перенесших «всякие глумления, издевательства и побои», а также «расстрелянных и умерщвленных иным способом»⁵⁰⁶.

«Смею уверить Вас, – писал патриарху архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (Абашидзе), – все мои сослуживцы – мученики». Сотрудник одной из петроградских газет спросил патриарха, что доносится к нему со всех сторон. Святейший после некоторого раздумья лаконично ответил: «Вопли»⁵⁰⁷.

Примечательно, что в это же время была предпринята попытка привлечь к судебной ответственности самого патриарха за якобы данное им обещание «полного содействия» официальным представителям Англии и Франции в их организации борьбы против Советского правительства⁵⁰⁸.

По приблизительным подсчетам Д.В. Поспеловского, волна террора 1918–1920 гг. выразилась в убийстве не менее 28 архиереев, нескольких тысяч священников и монашествующих и 12 тысяч мирян, в основном из новообразованных союзов защиты Церкви и братств верующих⁵⁰⁹.

Один из руководящих сотрудников VIII отдела Наркомюста М.В. Галкин в статье «Практика антирелигиозной борьбы», посвященной итогам «чисто практической работы первых месяцев после издания основного декрета об отделении церкви от государства» и опубликованной в № 1 журнала «Революция и церковь», констатировал, что «провинциальная хроника изобиловала и эксцессами на почве проведения декрета об отделении церкви от государства». Однако всю вину за эти эксцессы М.В. Галкин взвалил на высшее церковное руководство, которое якобы «толкало церковнослужителей на активные шаги в борьбе с советским строем» и призывало «всюду и везде благословлять широким крестом антисоветские восстания»⁵¹⁰.

Следует отметить, что рассматриваемая статья имеет явно противоречивый характер, поскольку далее ее автор писал, что «самый способ проведения в жизнь церковного декрета провинциальными работниками на местах... был нецелесообразный, непродуманный, непоследовательный, без всякой нужды раздражающий население и затрагивающий религиозные чувства его наиболее отсталой части». По признанию М.В. Галкина, «провинциальные работники все дело борьбы с религиозными суевериями сводили... к более или менее крутым репрессиям»⁵¹¹. Например, волостной исполком Хвалынского уезда Саратовской губернии постановил родителей, забиравших своих детей из школы после прекращения преподавания там Закона Божия, «предавать суду революционного трибунала».

По мнению М.В. Галкина, в ходе осуществления декрета 23 января больше всего было случаев «открытого оскорбления религиозных чувств граждан».

«Так, например, от храмов церковные облачения, архиерейские мантии, платки (илитоны) с престола – все это перешивалось на революционные флаги, и как будто намеренно для раздражения верующих вывешивалось на площадях и на самых людных улицах городских и сельских поселений... Балдахин от раки мощей в одном городе, как будто нарочно, с целью дискредитировать советскую власть, повесили для украшения стен местного отдела народного образования. Удаление икон из общественных мест иногда производили в часы особенного скопления народа, сопровождая удаление совершенно бесцельными выпадами против того или иного культа»⁵¹².

Важно подчеркнуть, что М.В. Галкин, отрицая какую-либо вину «центральной Советской власти» за эти «перегибы» на местах, упрекал ее «скорее в мягкости и снисходительности по отношению к служителям культа, политическая линия которых определилась слишком отчетливо, чем в каких-либо попытках... хотя бы косвенным путем затронуть или оскорбить религиозное чувство сторонников православной религии»⁵¹³.

Касаясь «общего направления чисто практической работы в ближайшем будущем», М.В. Галкин настаивал на принятии «энергичных мер к тому, чтобы декрет об отделении церкви от государства в его полном объеме и в согласии с инструкцией НКЮ был бы твердо проведен в жизнь на всей территории Российской Советской Республики». Особо подчеркивалась необходимость продолжать «упорную и энергичную борьбу с контрреволюцией, прикрывающейся флагом религии, предавая служителей культов, виновных в ней, суду революционного трибунала»⁵¹⁴.

Основным итогом первых мероприятий советской власти в религиозной политике было углубление начавшегося раскола общества на верующих и неверующих с их противопоставлением друг другу, а также перевод атеистической властью идейного противостояния с Церковью в область политической борьбы с применением репрессий.

С конца 1918 г. важное место в религиозной политике советской власти занимала начавшаяся в октябре того же года кампания по вскрытию святых мощей, на протяжении десятков и сотен лет хранившихся в православных церквах и монастырях. Осуществленная VIII отделом Народного комиссариата юстиции РСФСР в ходе проведения в жизнь декрета советской власти от 23 января 1918 г. Об отделении церкви от государства и школы от церкви, это была одна из наиболее крупных антирелигиозных кампаний за всю историю государственно-церковных отношений советского периода.

Не случайно один из первых ударов, нанесенных советской властью по Русской Православной Церкви, был направлен против священных останков ее святых. По учению Православной Церкви, «мощи – оставшиеся нетленными после смерти тела христианских святых, которые должны чтиться так же, как и иконы, но не должно воздавать им честь, приличную одному Богу»⁵¹⁵. Дни обретения и перенесения мощей Церковь отмечает, как особые праздники. Однако нетленность тел «почивших святых людей» не является главным или даже обязательным атрибутом почитаемых мощей. В православном катехизисе содержится следующее разъяснение: «Тела некоторых усопших святых сохраняются в сравнительной или даже полной целостности. Но почитаются они отнюдь не за их далеко не всегда бывшую нетленность, а за то, что по причине святости почивших тел их и по смерти являются хранителями Божественной благодати, силою которой подаются верующим дары исцелений и другие духовные дарования»⁵¹⁶.

Почитание этих священных реликвий уходит своими корнями в далекое время зарождения христианской религии, гонений на первых христиан. Тогда же стало обязательным строить христианские храмы на мощах мучеников. Святые останки обычно полагались в приходской или домовой церкви, помещались частицами в крестах, запрестольных и напрестольных, в крестах-мощевиках, в серебряных ковчегах. Во вселенском православии почитаемы также костные останки святых⁵¹⁷.

Русской Православной Церковью с древнейших времен в равной степени почитались останки как в виде костей, так и в виде нетленных мощей. Например, опубликованный в 1903 г. в некоторых газетах отчет с подробным описанием вскрытых останков Серафима Саровского в виде костей не помешал его канонизации. Согласно представленному на Поместном Соборе 1917–1918 гг. докладу отдела о богослужении, проповедничестве и храме под председательством архиепископа Евлогия (Георгиевского), 18 апреля 1917 г. в Богоявленском храме г. Иркутска «произошедший от неизвестной причины пожар уничтожил гробницу и мощи святителя Софрония, третьего епископа Иркутского». «Сохранившиеся в обгорелом виде кости святителя были освидетельствованы особой, избранной пастыре-мирянским собранием комиссией из лиц духовных, мирян, представителей судебной власти, экспертовмедиков и одного химика...». Примечательно, что это событие не только не умалило почитание святителя, но еще более усилило его.

«У останков святителя стали совершаться панихиды не один раз в неделю, как это было прежде, а два раза, причем стечение богомольцев стало многочисленней, чем прежде»⁵¹⁸.

Несмотря на то, что мощи епископа представляли уже не нетленное тело, а обгоревшие кости, указанный выше отдел предложил Собору «совершить каноническое прославление святителя Софрония, 3-го епископа Иркутского, причислив его к лику святых угодников Божиих, чествуемых Православной Церковью»⁵¹⁹.

Выдающийся историк Церкви академик Е.Е. Голубинский писал в начале XX в., что Церковь, уча о нетленности мощей, отнюдь не предлагала понимать нетленность их в смысле ненарушенности, сохранности тел⁵²⁰. Тем не менее часть верующих воспринимала нетленность мощей именно в прямом смысле этого слова. Очевидно, что Церковь недостаточно разъясняла верующим массам, что в этих священных реликвиях нужно видеть не только и не столько физически нетленные тела, сколько память о непреходящих деяниях подвижников православия. Эти обстоятельства стремились использовать организаторы антирелигиозной кампании, поскольку исходили из того, что осмотр содержимого рак выявит тленность останков святых и тем самым «разоблачит перед массами вековой обман церковниками трудового народа»⁵²¹.

Высшим толчком для начала кампании по вскрытию святых мощей было известие, переданное советской и коммунистической печатью во все, даже отдаленные районы Советской России о том, что 22 октября 1918 г. при приеме на учет богослужебного имущества Александро-Свирского монастыря Олонецкой губернии «в литой раке, весящей более 20 пудов серебра, вместо нетленных мощей Александра Свирского была обнаружена восковая кукла»⁵²². Советская пресса умолчала о том, что мнения участников вскрытия разделились: настоятель монастыря архимандрит Евгений, расстрелянный через несколько дней после вскрытия ослепленными классовой ненавистью реквизиторами, свидетельствовал, что видел в раке скелет⁵²³, а представитель ВЧК А. Вагнер утверждал, что видел куклу. Важно отметить и то, что святые мощи были вскрыты против желания монахов и мирян⁵²⁴.

Как отклик широких слоев народа на это событие стремилась представить редакция антирелигиозного журнала «Революция и церковь» публиковавшиеся на его страницах письма и обращения граждан, резолюции различных собраний трудящихся с требованиями осмотра содержимого рак и в других монастырях. Но российская глубинка весьма слабо откликалась в нужном для новой власти направлении на известия о вскрытых мощах. Для показа возмущения «эксплуатируемого церковниками крестьянства» редакция вынуждена была в постоянном отделе «Пробудившаяся деревня» помещать обращения красноармейцев различных полков и даже напечатать «резолюцию общего собрания пожарных 3-й Заволжской части г. Твери»⁵²⁵.

Первые официальные обследования мощей (28 января 1919 г. были вскрыты раки Тихона Задонского и Митрофана Воронежского) обнаружили останки святых в виде костей⁵²⁶. На основании этого официальная пропаганда продолжала обвинять священнослужителей в обмане верующих. Вопреки церковному учению о почитании святых мощей советская и партийная печать распространяла представление о том, что «для привлечения богомольцев духовенством была сфабрикована легенда не только о чудесной силе мощей, но и об их нетленности»⁵²⁷.

В чем же состояли подлинные причины той волны разоблачительства, которая захлестнула советские журналы и газеты, кинувшиеся наперебой освещать «обманы церкви»? Конец 1918 года–1919 год – это время начала попыток планомерного наступления на религию и Церковь со стороны партийных и государственных органов, в отличие от «кавалерийских атак» в 1917–1918 гг. Организующее значение для этого наступления имели решения и установки VIII съезда РКП(б), состоявшегося в марте 1919 г. В принятой на съезде партийной программе было записано: «По отношению к религии РКП не удовлетворяется декретированным уже отделением церкви от государства и школы от церкви, т.е. мероприятиями, которые буржуазная демократия выставляет в своих программах, но нигде в мире не довела до конца, благодаря многообразным фактическим связям капитала с религиозной пропагандой». По предложению П.А. Красикова, руководившего осуществлением религиозной политики Советской власти, в программе была поставлена задача по проведению на общегосударственном уровне мер, ведущих к «полному отмиранию религиозных предрассудков и церкви»⁵²⁸. Выступая на этом съезде, П.А. Красиков исходил из того, что это отмирание в новом обществе будет недолгим, и признавал, что насилие используется как основной метод борьбы с религией и духовенством⁵²⁹.

Большевистские идеологи Н.И. Бухарин и Е.А. Преображенский в своей широко известной в то время книге «Азбука коммунизма», являвшейся популярным объяснением принятой партийной программы, писали, что религия и коммунизм, который, как им казалось, уже начал создаваться в стране, «несовместимы ни теоретически, ни практически»⁵³⁰.

Еще в ноябре-декабре 1918 г. в официальной прессе с призывами в условиях разгоравшейся гражданской войны усилить наступление на «религиозное мракобесие» для скорейшей победы «над темнотой масс», «объявить бой церковникам всех мастей» выступили П.А. Красиков, А.М. Коллонтай, А.В. Луначарский, И.И. Скворцов-Степанов, Л.Д. Троцкий, Е. Ярославский. Например, А.М. Коллонтай в одной из своих статей в газете «Правда» прямо призывала покончить с православными монастырями, которые она называла «черными гнездами»⁵³¹.

Следуя подобного рода установкам, с конца 1918 г. власти ужесточили контроль за исполнением уже изданных в отношении религии и Церкви постановлений. Так, в ноябре 1918 г. VIII отдел Наркомюста запросил от ряда губисполкомов сведения о проведении на местах национализации церковных имуществ, которую было предписано завершить в двухмесячный срок со дня опубликования инструкции 30 августа 1918 г.⁵³² В постановлении Совета комиссаров союза коммун Северной области от 2 декабря 1918г. требовалось от приходских общин под угрозой предания революционному суду предоставить сведения о капиталах, инвентарные описи богослужебного имущества, а также немедленно передать Советам собственность, не предназначенную для богослужебных целей. Для регистрации в райсоветах Петрограда приходские общины с 20 декабря должны были представлять свои уставы, протоколы собраний о принятии их, списки своих членов и состава приходского совета⁵³³.

Многие партийные теоретики считали, что религия будет сравнительно быстро «сдавать позиции», так как «существует лишь в головах и не имеет корней в сердцах, чувствах и образе жизни людей»⁵³⁴. Поэтому выдвигалась задача не только «разоблачить контрреволюционную сущность православной церкви», но и вызвать в народе недоверие к ее сакральной жизни: показать верующим лживость и обман церковного учения, канонов и богослужебной практики, а самих священнослужителей представить как лжецов, ловкачей и шарлатанов. С этой целью в массовом порядке проводились вечера «разоблачения православных чудес», лекции «о церковниках-обманщиках», где с помощью всякого рода химических опытов показывали, как «обновляется икона», почему «плачут святые» и т.д. Центральное место среди подобного рода разоблачительных мероприятий заняли вскрытия мощей в православных церквах и монастырях.

Идея вскрытия мощей особенно захватила руководителя VIII отдела Наркомюста П.А. Красикова, считавшего, что эту кампанию следует осуществить, не останавливаясь перед применением силы. С подачи П.А. Красикова этой темой заинтересовался В.И. Ленин. 17 марта 1919 г. по докладу руководителя VIII отдела НКЮ он написал записку народному комиссару юстиции Д.И. Курскому с предложением вскрыть при свидетелях мощи, хранившиеся в Чудовом монастыре Московского Кремля⁵³⁵. В тот же день сотрудница отдела здравоохранения Московского губсовета М.И. Свет обратилась к В.И. Ленину с письменной просьбой от имени братства святителя Алексия отдать его членам мощи этого святого, находившиеся в кремлевском Чудовом монастыре. В.И. Ленин наложил следующую резолюцию на этом обращении: «Т. Курский. Прошу не разрешать вывоза, а назначить вскрытие». В свою очередь нарком юстиции Д.И. Курский сделал такое указание: «Срочно. VIII отдел. П.А. Красикову. Для распоряжения о вскрытии мощей с участием представителей МСРД, НКЮ и НКВД. Курский»⁵³⁶.

12 апреля 1919 г. во время заседания Совнаркома получив П.А. Красикова сообщение о том, что при вскрытии мощей прп. Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой Лавре в присутствии представителей населения была снята кинолента, В.И. Ленин написал следующее поручение секретарю: «Надо проследить и проверить, чтобы поскорее показали это кино по всей России»⁵³⁷. В.Д. Бонч-Бруевич, вспоминал, что В. И. Ленин неоднократно говорил: «Показать, какие именно были «святости» в этих богатых раках и к чему так много веков с благоговением относился народ, этого одного достаточно, чтобы оттолкнуть от религии сотни тысяч людей»⁵³⁸.

Следует отметить, что лишь немногие советские руководители смогли предвидеть отрицательные последствия начатой кампании. 22 апреля 1919 г. один из видных пропагандистов большевистской партии и ответственный работник Наркомпроса С.И. Мицкевич направил В.И. Ленину специальное письмо «по поводу вскрытия мощей».

«Я считаю, что ничего более нелепого и вредного для нас, как это пресловутое вскрытие, нельзя и представить. Это никого ни в чем не убеждает, – писал С.И. Мицкевич, – распространяются легенды, что настоящие мощи прячут, а вскрывают поддельные. Озлобление же растет. Это ведь, кроме того, является нарушением принципа отделения церкви от государства»⁵³⁹.

На этом заявлении В.И. Ленин написал: «Я считаю, что Мицкевич находится в паническом настроении...»⁵⁴⁰.

Кампания по вскрытию мощей преследовала не только пропагандистские цели. Лишение Церкви материальных доходов являлось особо важной задачей атеистической власти, исходившей из марксистского положения о религии как о надстройке над материальным базисом⁵⁴¹. Антирелигиозники рассматривали святые мощи как «средство извлечения монастырями и храмами огромных доходов»⁵⁴². Поэтому «разоблачение мошеннических проделок церковников с мощами», по замыслу организаторов кампании, должно было привести к дальнейшему подрыву материального положения Церкви.

Проведение кампании по вскрытию мощей возлагалось на VIII отдел НКЮ, направлявший деятельность «местных расширенных комиссий по отделению церкви от государства». В состав таких комиссий обязательно входили сотрудники ВЧК. По вопросам организации вскрытия мощей VIII отдел издал ряд постановлений и «принципиальных разъяснений», большинство из которых было опубликовано в журнале «Революция и церковь»⁵⁴³. «Идя навстречу почину и настойчивым требованиям трудящихся», 16 февраля 1919 г. коллегия Народного комиссариата юстиции приняла первое постановление об организованном вскрытии мощей, которое предусматривало «порядок их инспекции и конфискации государственными органами».

Согласно этому постановлению, само вскрытие, т.е. снятие с мощей церковных облачений и т.п., должны были производить священнослужители в обязательном присутствии представителей местных органов Советской власти, ВЧК и медицинских экспертов. После оформления протокола вскрытия мощей, подписанного священнослужителями и медицинскими экспертами, к осмотру мощей рекомендовалось привлекать «самые широкие массы»⁵⁴⁴. При самом же вскрытии «широкие массы» присутствовали в немногих случаях – в 8 из 54, по подсчетам В. Степанова (Русака)⁵⁴⁵.

В связи с предложением Тверского губисполкома установить график вскрытия мощей на местах «коллегия НКЮ 16 февраля 1919 г. постановила «особого циркуляра по этому поводу не издавать, предоставив инициативу местам. Для устранения возможности использовать в дальнейшем обман с мощами предложить губисполкомам по истечении времени, достаточного для того, чтобы массы могли убедиться в обмане, открытие раки со всем содержимым передать... в местные музеи"»⁵⁴⁶.

В разъяснении от 1 марта 1919 г. «ввиду предполагаемого вскрытия мощей в г. Ярославле коллегия НКЮ указывала, что «вскрытие мощей, производимое на местах, необходимо приветствовать... Уклоняться от вскрытия мощей ликвидационной комиссии отнюдь не следует"». НКЮ особо подчеркивал обязательность привлечения представителей духовенства к осмотру мощей, «лучше во главе с местным епископом». «Под актом осмотра мощей подписи служителей культов крайне важны», – отмечалось в разъяснении. Все это, по замыслу организаторов кампании, способствовало лучшему использованию результатов осмотра «для разоблачения многовекового обмана масс служителями культов»⁵⁴⁷.

Местные органы власти – уездные, губернские исполкомы – принимали решения о вскрытии мощей, опираясь нередко на ими же инспирированные «требования трудящихся, красноармейцев». По признанию журнала «Революция и церковь», в начале 1919 г. в Москве вскрытия мощей требовали «лишь единичные голоса рабочих, крестьян и красноармейцев». Редакция журнала призывала «каждое собрание рабочих, красноармейцев, сотрудников любого советского учреждения, каждую коммунистическую ячейку, любое профессиональное объединение выявить свое отношение к вскрытию мощей принятием соответствующих резолюций, засвидетельствованные копии которых необходимо направлять в президиум Московского Совета»⁵⁴⁸.

Следует подчеркнуть, что разгар проведения «мощейной эпопеи» – так кампания нередко называлась в документах НКЮ, приходился на первые три месяца, последовавшие за постановлением Народного комиссариата юстиции от 16 февраля 1919 г. Так, в феврале 1919 г. было произведено 26 вскрытий мощей, в марте – 8, в апреле– 13, что в совокупности составляет почти три четверти от всех произведенных вскрытий. По признанию М.В. Галкина (М. Горева), курировавшего со стороны VIII отдела НКЮ «мощейную эпопею», «разоблачение мощей самых разнообразных святых... в первой половине 1919 г. приняло эпидемический характер»⁵⁴⁹. В «Сводке вскрытий «мощей», произведенных по почину трудящихся советской России в 1918, 1919 и 1920 гг.», опубликованной в журнале «Революция и церковь» в № 9–12 за 1920 г., содержатся данные о 63 осмотрах мощей. В нее не были включены сведения о трех вскрытиях: весной 1919 г. мощей митрополита Алексия в Чудовом монастыре Московского Кремля, 1 декабря 1920 г. мощей Иоасафа Белгородского в Курской губернии и 17 декабря того же года мощей Серафима Саровского в Тамбовской губернии⁵⁵⁰. Осмотр мощей Серафима Саровского был 66-м по счету и последним на основном этапе «мощейной эпопеи».

Проводимая кампания, особенно после вскрытия 28 января 1919 г. мощей Тихона Задонского и Митрофана Воронежского, останки которых, как указывалось выше, оказались «тленными в виде костей», вызвала серьезную озабоченность в Высшем церковном управлении. По свидетельству митрополита Арсения (Стадницкого), «результаты осмотра мощей именно Тихона Задонского нас, членов Синода, сильно встревожили. Среди нас есть современники торжественного прославления этих мощей [канонизация состоялась в 1867 г. – А.К.], которые подтверждают, что мощи сохранились до поразительности. Высшее духовенство было взволновано – не произошла ли здесь подмена мощей. Однако проверить этот слух о мощах Тихона мы не могли, т.к. не в состоянии были получить разрешение на выезд»⁵⁵¹. Тогда же, в начале 1919 г., в Синод стали поступать сведения о том, что «при осмотрах мощей представителями гражданской власти... иногда бывали обнаружаемы не имеющие никакого отношение к мощам и доселе неизвестные предметы». Эти обстоятельства привели к тому, что церковная власть решила возродить «давно забытое право осматривать мощи». Высшим церковным управлением «были составлены правила об этом и разосланы преосвященным в виде письма»⁵⁵².

В указе патриарха от 17 (4) февраля 1919 г. епархиальным архиереям предписывалось «устранить всякие поводы к соблазну в отношении святых мощей во всех тех случаях, когда и где это признано будет Вами необходимым и возможным, с донесением о последующих Ваших распоряжениях Священному Синоду»⁵⁵³. Член Синода митрополит Арсений подчеркивал, что целью этого указа было исключить всякие поводы для обвинений духовенства в фальсификации нетленности мощей. Не считая «предосудительным» найденные при освидетельствовании мощей «не имеющие никакого к ним отношения предметы», владыка Арсений признал, что «все же это с нашей стороны упущение». По свидетельству митрополита, патриарх Тихон сказал, что «впредь за подобные явления будет отвечать каждый в отдельности преосвященный»⁵⁵⁴.

Во исполнение патриаршего указа от 17(4) февраля 1919 г. митрополит Владимирский Сергий (Страгородский) предложил епархиальному совету особые правила «положения св. мощей в раки и выставления их для благоговейного поклонения верующим». Согласно этим правилам, «перекладывать мощи ватой, устраивать в них особые тюфячки и другие особые приспособления отнюдь не нужно». «Положенные в раку кости необходимо предварительно расположить на прилично покрытой доске и плотно к ней прикрепить отдельными повязками или общей пеленой; если же мощи сохранились в виде нескольких разрозненных костей, в этом случае следует собрать их в какой-либо приличный ковчежец (металлический или деревянный), который и поставить в раку (если она уже есть)»⁵⁵⁵.

В марте 1919 г. Синод направил в Совнарком ходатайство «о прекращении освидетельствования мощей».

«Православная Церковь, – подчеркивалось в этом письме, – одинаково чтит в качестве святых мощей как нетленные тела угодников Божиих, так и останки их в виде костей, не облеченных плотью... и не имеет никакого повода утверждать о нетлении тел угодников, от коих святые мощи сохранились лишь в виде не облеченных плотью костей. Об этом были сделаны неоднократные разъяснения православной церковной властью, в чем можно убедиться, например, из напечатанных в «Церковных ведомостях» за 1909 г. (№25) акта освидетельствования костных останков преподобного Серафима Саровского при его прославлении и из других разъяснительных по сему предмету сообщений. Производимое ныне органами Советской власти освидетельствование, будучи поэтому бесцельным по существу, вносит лишь в сердца верующих глубокое огорчение без всякого к тому повода и является актом, противоречащим объявленной декретом Советской власти свободе религиозной совести»⁵⁵⁶. Подобное разъяснение подлинно церковного почитания мощей сделал и патриарх Тихон в своем обращении к председателю СНК В.И. Ленину от 2 апреля (20 марта) 1919 г. в связи с кампанией по вскрытию останков святых⁵⁵⁷.

Однако никаких изменений в толковании властями церковного почитания мощей, а также в отношении к самой кампании по вскрытию останков святых эти обращения не вызвали. Советская печать стала пропагандировать, что в результате «разоблачения обманных приемов, веками практикуемых духовенством», последнее изменило принцип почитания мощей – отказалось считать их обязательно нетленными.

Учитывая эти обстоятельства, Церковь активизировала с лета 1919 г., насколько позволяли условия, свои усилия по разъяснению массам православного учения о святых мощах. Так, 2 июня в зале Политехнического музея профессор Московской духовной академии Н.Д. Кузнецов прочитал лекцию «Почитание святых и их мощей в связи с осмотром их». VIII отдел Наркомюста дал следующий отзыв об этой лекции: «Сей профессор... учитывая весьма неблагоприятные для церкви акты вскрытия мощей, представляет учение православной церкви в несоответствующем действительности освещении и утверждает, что якобы церковь, уча о нетленности мощей, отнюдь не предполагала понимать нетленность в смысле ненарушенности, сохранности тел»⁵⁵⁸.

Примечательно, что попытки провести лекцию в форме диспута с экспертом VIII отдела М.В. Галкиным, курировавшим, как указывалось выше, кампанию по вскрытию мощей, окончились неудачей. Эксперт подал жалобу в суд, обвинив организатора лекции Ф.И. Жилкина «в помещении имени сотрудника Советской власти на афише с коммерческой целью». «Народный суд, находя, что гр. Жилкин, ввиду вредной его деятельности, является опасным для народных масс, постановил заключить его в концентрационный лагерь на время гражданской войны»⁵⁵⁹.

В одном из своих обращений к председателю ВЦИК М.И. Калинину патриарх Тихон отмечал, что по мере развертывания кампании по вскрытию святых мощей VIII отдел НКЮ «все более грубо вмешивается в область религиозной свободы».

«Исходя из присущего будто бы всем мощам признака нетления, – писал первосвятитель, – VIII отдел Народного комиссариата юстиции в лице бывшего петроградского священника Спас-Колтовской церкви Галкина и бывшего ходатая по бракоразводным делам Шпицбергера занялся ревизованием мощей Православной Русской Церкви, вскрывая раки и гробницы с останками признанных Церковью святых, а когда нашел мощи св. виленских мучеников, удовлетворявшие выставленному ими признаку нетления, то в возбужденном судебном процессе старался доказать неправильность церковной канонизации виленских угодников» [выделено нами. – А.К.]⁵⁶⁰.

29 июля 1920 г. Наркомюстом были разработаны предложения о ликвидации мощей во всероссийском масштабе. В них предусматривалось «планомерно и последовательно вести полную ликвидацию мощей на местах, избегая вредной нерешительности и половинчатости». «Ликвидацию названного культа мертвых тел» предполагалось осуществить «или путем помещения так называемых «мощей» в музеи в отделы церковной старины, или путем их захоронения»⁵⁶¹.

В тот же день, т.е. 29 июля, Совнарком постановил «в принципе утвердить предложения НКЮ по вопросу о ликвидации мощей во всероссийском масштабе, поручив Наркомюсту прибавить к ним краткую историю и результаты 58 произведенных вскрытий мощей»⁵⁶². Обсудив вопрос и утвердив решение «О результате вскрытия мощей», в котором обобщалась эта работа, проведенная в 1918 – первой половине 1920 г., правительство наметило активизировать ее дальше. 30 июля СНК принял постановление «О ликвидации мощей во всероссийском масштабе». В этом документе была сформулирована пропагандистская цель «мощейной эпопеи» – «полностью ликвидировать варварский пережиток старины, каким является культ мертвых тел», т.е. речь шла об уничтожении почитания святых мощей среди православного населения Советской России. 31 июля от имени СНК за подписью Л. Фотиевой на места была направлена соответствующая телеграмма⁵⁶³.

Выполнить такую задачу только посредством вскрытия мощей было невозможно. По мере развертывания кампании нарастал поток многочисленных жалоб верующих в центральные органы власти – СНК и ВЦИК, на оскорбление их религиозных чувств, а на местах, в тех случаях когда вскрытые раки оставляли в храмах и монастырях и доступ населения к ним был открыт, продолжалось почитание святых мощей: при большом стечении народа служились акафисты, молебны и т.п.⁵⁶⁴ Поэтому с лета 1920 г., как это было показано выше, основное внимание в кампании центральная власть обращала на необходимость конфискации у Церкви святых мощей. 25 августа народный комиссар юстиции Д.И. Курский подписал в связи с этим специальное постановление, в котором предлагал исполкомам местных советов «последовательно и планомерно проводить полную ликвидацию мощей, избегая при этом всякой нерешительности и половинчатости».

«Ликвидация названного культа мертвых тел, кукол и т.п., – указывалось в постановлении, – осуществляется путем передачи их в музеи». Постановления о ликвидации мощей, принятые в июле и августе 1920 г. Совнаркомом и Наркомюстом, дали толчок новому всплеску угасавшей кампании – в сентябре были произведены три вскрытия мощей⁵⁶⁵.

Конфискация у Церкви святых мощей грозила затруднить ее богослужебную деятельность. Со времен первого Карфагенского Собора (около 220 г.), определившего, что ни один храм не может строиться иначе как на мощах мучеников, до настоящего времени каждый православный храм имеет частичку мощей какого-нибудь святого. Частичка эта зашивается в антиминс – особый плат, без которого нельзя совершать Божественной литургии⁵⁶⁶. Это обстоятельство позволяет лучше уяснить позицию патриарха Тихона, который в письме к председателю ВЦИК М.И. Калинину от 9 августа 1920 г. оценил кампанию по вскрытию мощей как неприкрытое вмешательство государства во внутренние дела Церкви, непосредственно относящиеся к области культа. «Мощи, канонизация, восковые свечи – все это предметы культа... при таких условиях гонения на мощи являются актом, явно незаконным с точки зрения советского законодательства», – писал патриарх Тихон. На письме патриарха осталась короткая резолюция: «Оставить без последствий»⁵⁶⁷.

В некоторых инструкциях VIII отдел НКЮ декларативно призывал на местах установить организованный порядок вскрытий, гарантирующий соблюдение известного такта по отношению к религиозным чувствам сторонников православной религии: «...вскрытие производить отнюдь не во время богослужения», привлекать к участию в осмотре мощей самые широкие массы и т.д.⁵⁶⁸ Однако в ходе кампании были многочисленные случаи насилий над духовенством, оскорблений религиозных чувств верующих и нарушений местными властями указаний даже, исходивших из центра. Так, при обследовании мощей св. Саввы Сторожевского в Саввино-Сторожевской обители 1 марта 1919 г. один из членов съезда Звенигородского Совета плюнул на череп святого и рассмеялся. Безбожники сами разложили останки святого – череп и 32 кости, да так, чтобы они посмешнее выглядели. После этого они расклеили в городе объявления, приглашая публику на осмотр «трухи». Община верующих при Саввино-Сторожевском монастыре обратились к комиссару юстиции с просьбой о прекращении подобных оскорбительных для православных мирян действий⁵⁶⁹.

Факты злоупотреблений не мог скрыть эксперт VIII отдела НКЮ М.В. Галкин, который готовил для журнала «Революция и церковь» материалы с мест о вскрытии мощей. Этого бывшего петроградского священника Спасо-Колтовской церкви, выступавшего в печати с неистовыми богоборческими статьями под псевдонимом «М. Горев», никак нельзя заподозрить в сочувственном отношении к православному духовенству и мирянам. В городе Задонске Воронежской губернии духовенство согласилось на вскрытие мощей свт. Тихона Задонского лишь под сильным нажимом – «категорическим предложением председателя чрезвычайкома», а осмотр проводился 28 января 1919 г. без предписанного центром медицинского освидетельствования⁵⁷⁰. Часть духовенства, участвовавшего в осмотре мощей, была репрессирована. Так, архиепископ Воронежский Тихон (Никаноров), резко осуждавший государственные органы за вмешательство в сугубо внутренние дела Церкви, в ее каноны и богослужебную практику, был повешен на царских вратах в одном из храмов Митрофаниевского монастыря⁵⁷¹.

После вскрытия мощей воронежских святых центр проведения кампании в феврале 1919 г. переместился во Владимирскую и Тверскую губернии, власти которых отличались подчеркнутой антирелигиозностью. Так, в Тверском крае за три недели указанного месяца публичному освидетельствованию подверглись останки князя Михаила Тверского и Арсения Чудотворца (г. Тверь), Ефрема, Иулиании и Аркадия Новоторжских (г. Торжок), Нила Столобенского (г. Осташков) и Макария Калязинского (г. Калязин). С целью широкого разоблачения «векового обмана трудящихся» власти г. Торжка отпечатали в местной типографии в виде листовки в количестве 1000 экземпляров акты осмотра мощей св. Ефрема в Борисоглебском монастыре и св. Аркадия в Воскресенской обители, произведенного 5 февраля 1919 г. В листовке особо подчеркивалось, что при обследовании были обнаружены «человеческие кости, расположенные в гробнице в полном беспорядке»⁵⁷².

В ответах на многочисленные жалобы и протесты с мест о «незакономерных действиях советских работников при вскрытии мощей» VIII отдел НКЮ неизменно отрицал наличие каких-либо злоупотреблений. Например, в своем разъяснении за № 507 от 13 марта в связи с протестом председателя Тверского епархиального совета протоиерея Знаменского VIII отдел утверждал: «Нам неизвестны конкретные случаи какого-либо оскорбления при вскрытии мощей религиозных чувств сторонников православной церкви, т.к. местная Советская власть при совершении самого акта всегда соблюдает известный такт и корректное отношение к религиозным убеждениям верующих»⁵⁷³. Все аргументы духовенства и мирян о том, что само обследование безбожниками мощей с церковной точки зрения есть акт кощунства, организаторы кампании игнорировали. Между тем в ходе вскрытия с останков святых снимали головной убор, покрова, «одежду», и в таком необычном и, безусловно, оскорбляющем чувства верующих состоянии мощи выставлялись в соборе или монастыре в целях «раскрытия обмана».

В «Письме об отношении к религиозным обществам», подписанном 28 февраля 1919 г. народным комиссаром внутренних дел Г. Петровским и адресованном «всем губисполкомам и горисполкомам», признавалось, что обследование мощей «кое-где производилось тайком, без свидетелей, без точной записи найденного и с расхищением разных церковных вещей». Однако «для действительного и неопровержимого изобличения обмана», согласно письму НКВД, «обследование должно производиться в присутствии ответственных членов советских организаций, уполномоченных от верующих и священнослужителей, а также в присутствии свидетелей; при этом должна быть составлена тщательная опись всех обнаруженных вещей и должен быть аккуратно написан и всеми уполномоченными и свидетелями подписан протокол всего обследования»⁵⁷⁴.

Важно отметить, что в этом письме НКВД стремился как бы заранее предупредить жалобы духовенства и мирян на то, что кампания по вскрытию мощей есть по существу нарушение советского законодательства о свободе совести и религиозных культов.

«Такое разоблачение векового обмана не является поруганием свободы совести и не противоречит ни одному из законов Советской республики. Наоборот, – предписывал нарком Г.И. Петровский, – именно злостные и сознательные обманщики трудящихся должны быть привлечены к строгой и сугубой ответственности»⁵⁷⁵.

Письмо Г.И. Петровского примечательно еще и тем, что оно санкционировало фактически открытое вмешательство местных властей в церковную жизнь верующих, в молитвенно-канонический уклад приходов. Там отмечалось, что «в последние месяцы в Народный комиссариат внутренних дел стали поступать сообщения об использовании зданий, находящихся в распоряжении общин верующих (храмы и молитвенные дома) для политических и просветительских целей... И не будет противозаконного и для религиозного чувства оскорбительного в том, если, при недостатке помещений, придется использовать храмы и молитвенные дома также для культурно-просветительных и общественно-политических целей»⁵⁷⁶. Таким образом, письмо допускало в случае необходимости двойное использование действовавших храмов – для богослужебных целей и для нужд советской, атеистической по сути власти: собраний, митингов, лекций, дискуссий и т. п. мероприятий. Проводимые в храмах и молитвенных домах, «отданных государством в бесплатное пользование религиозных обществ», гражданские собрания должны были «не стеснять отправления богослужения», а участники таких собраний – «не оскорблять каким-либо образом предметов, почитаемых верующими за священные». Однако порядок контроля за соблюдением на местах перечисленных условий в письме не оговаривался.

В некоторых местностях власти расценили письмо руководителя НКВД как разрешение на проведение антирелигиозных акций в стенах действовавших храмов. Так, весной и летом 1919 г. в сельских церквах Воронежской губернии со «свободными речами» выступал «ответственный сотрудник губисполкома тов. Перцов». Согласно информации журнала «Революция и церковь», в храме села Старая Ведуга Землянского уезда «тов. Перцов подробно осветил вопрос об усилении власти духовенства, распоряжении церковными богатствами, прекращении свободного слова и монополии на него духовенства».

«Верующие, – говорил Перцов, – превращены священниками в покорных, послушных, безгласных овец... Церковь всегда служила орудием человеческого рабства и угнетения...». «Говоря в храме, – заключил свою речь оратор, – я лишь восстанавливаю свободное слово там, где сотни лет слышали только то, что хотелось духовенству»⁵⁷⁷.

Наиболее трудно осуществимой в ходе кампании оказалась задача ликвидации мощей. В апреле 1919 г. Вельский исполком Вологодской губернии постановил увезти вскрытые 7 марта мощи Прокопия Устьянского в Вологду. Однако, как докладывал отдел юстиции Вологодского губисполкома ликвидационному отделу Наркомюста, «при исполнении этого постановления населением было оказано сопротивление, выразившееся в избиении коммунистов, в самочинном выпуске арестованных и в разнообразных угрозах волостному исполкому с требованием между прочим отмены чрезвычайного налога». К бунтовавшим послали усмиривший их военный отряд, но мощи оставили на месте⁵⁷⁸.

Драматические события произошли в другом уезде Вологодской губернии – Тотемском. Согласно рапорту правящего архиерея Вологодской епархии патриарху Тихону от 6 июня (24 мая) 1919 г., «в праздник Вознесения Господня под давлением 5 тысяч богомольцев игумен Тотемского Спасо-Преображенского монастыря Кирилл облачил обнаженные по распоряжению советской власти святые мощи преподобного Феодосия Тотемского, совершил с сими мощами крестный ход вокруг монастырских храмов и отслужил пред ними молебен о ниспослании дождя». После того, как участвовавшие в этом молебне священнослужители (игумен Кирилл, три иеромонаха, два иеродиакона и два монаха) были арестованы, епископ Вологодский и Тотемский Александр (Трапицын) обратился к председателю губернского исполкома «с просьбой принять срочные и решительные меры к скорейшему освобождению ни в чем неповинных людей, действовавших под давлением народной толпы, недовольной глубоко оскорбительным положением честных останков угодника Божия, усердно чтимого всем местным населением»⁵⁷⁹.

Летом 1919 г. вследствие все увеличивавшегося паломничества к этим мощам губисполком постановил перевезти их в Вологду. Помещенные в городском музее церковной старины, мощи св. Феодосия Тотемского продолжали привлекать к себе верующих, которые даже пытались ставить свечки у гроба преподобного. В мае 1920 г. собрание православных приходов добилось от властей помещения останков св. Феодосия в одном из городских храмов⁵⁸⁰.

Неудачи с конфискацией мощей в Вологодской губернии не изменили позицию центральной власти в этом вопросе. 8 августа 1919 г. за № 958 VIII отдел НКЮ издал секретное предписание властям Сергиева Посада «принять меры по увозу мощей Сергия Радонежского из Лавры для помещения их в одном из московских музеев»⁵⁸¹. После этого пленарное заседание местного исполкома приняло соответствующее решение о судьбе мощей преподобного Сергия⁵⁸². Для подачи протеста против такого решения в центральные органы власти в Москву трижды – 25(12) ноября, 2 декабря (19 ноября) и 10 декабря (27 ноября) 1919 г. приезжала «особая делегация от церковных общин Сергиева Посада во главе с профессором И.В. Поповым⁵⁸³.

Делегация в своем протесте ссылалась на следующие положения циркуляра НКЮ за № 26 (577), опубликованного 5 февраля 1919 г. в газете «Известия»:

«в §§ 2 и 6... рекомендуется всем агентам власти

1) не оскорблять религиозного чувства верующих всех без различия вероисповеданий,

2) не допускать ничего подобного издевательству

... согласно § 15-му не вмешиваться во внутреннюю жизнь церкви...

по 2-му § того же циркуляра вся предметы культа надлежит передавать группе граждан, а мощи... именно и представляют собой необходимый предмет богослужебного культа»⁵⁸⁴.

При личной встрече 25 (12) ноября И.В. Попова с председателем ВЦИК М.И. Калининым и управляющим делами СНК В.Д. Бонч-Бруевичем оба советских руководителя намерение Сергиево-Посадских властей увезти мощи преп. Сергия в Москву расценили как «невозможное для светской власти вмешательство во внутреннюю жизнь церкви» и обещали «с своей стороны принять меры к тому, чтобы означенное намерение не осуществлено было местной властью»⁵⁸⁵.

Однако, явившись 2 декабря (19 ноября) в Совнарком «для осведомления о результатах поданного от православных церковных общин Сергиева Посада протеста», Попов узнал от секретаря В.Д. Бонч-Бруевича Федюкина, что их протест вместо СНК направлен на заключение того же VIII отдела Комиссариата юстиции, от которого и исходила инициатива всех распоряжений и действий Сергиево-Посадского исполкома, и что «дело будет оставлено без последствий». На возражение И.В. Попова секретарь В.Д. Бонч-Бруевича ответил, что «все равно и СНК направил бы это дело на заключение VIII отдела, а не решил бы его (как вообще не решает и никаких дел) без сношения с VIII отделом»⁵⁸⁶.

4 декабря (21 ноября) И.В. Попов через секретаря председателя ВЦИК получил следующее отношение М.И. Калинина на имя наркома юстиции Д.И. Курского: «От православных общин Троице-Сергиевого Посада поступило ходатайство об оставлении мощей в храме, где они находятся... Необходимо основательное ознакомление с делом; принимая во внимание религиозные чувства, мне кажется, нет оснований без серьезных причин вносить раздражение в массы населения»⁵⁸⁷. В тот же день И.В. Попову удалось встретиться с наркомом юстиции Д.И. Курским. По свидетельству Попова, «прочитав бумагу, Курский довольно раздраженно заявил, что он в это дело вмешиваться не станет, так как не имеет якобы для этого свободного времени, и рекомендовал подать соответственное заявление прямо в СНК». На возражение Попова, что из СНК все равно дело, пожалуй, будет передано в VIII отдел Комиссариата юстиции, Курский заявил, что «этого быть не может, так как в протесте именно и обжалованы будут распоряжения этого VIII отдела: пускай же и судит эти распоряжения высшая центральная власть»⁵⁸⁸.

10 декабря (17 ноября) 1919 г. руководитель VIII отдела НКЮ П.А. Красиков заявил Попову, что «из центра совсем не давали посадской власти указаний относительно увоза мощей, что последнее исключительно инициатива местного исполкома». Однако Попову со ссылкой на журнал исходящих бумаг ликвидационного отдела, в котором от 8 августа за № 958 за подписью самого руководителя этого отдела было зарегистрировано отношение в Сергиево-Посадский исполком с предложением вывезти мощи и ликвидировать Лавру, удалось опровергнуть отмеченное выше заявление П.А. Красикова⁵⁸⁹. После этого Попову удалось добиться от П.А. Красикова и И.А. Шпицберга устных заверений, что «мощи вывезены... из Лавры не будут»⁵⁹⁰.

Писем, телеграмм, устных обращений граждан в СНК и ВЦИК – помимо делегации И.В. Попова – против передачи мощей преподобного Сергия в Московский музей было так много, что власти проявили несвойственную им нерешительность. Мощи Сергия были реквизированы у Церкви лишь после окончательного прекращения богослужения в Лаврских храмах 31 мая 1920 г.⁵⁹¹ По воспоминаниям С. Волкова, над мощами была положена крышка из толстого зеркального стекла, скрепленная с ракой сургучными печатями Наркомюста⁵⁹².

Прекращение властями доступа к мощам наиболее почитаемых русских святых – Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Тихона Задонского, и конфискация их «для последующей передачи в музеи» взволновала тысячи верующих. Отвечая на их многочисленные просьбы сделать «общее распоряжение о возможности оставления святых мощей» в храмах и монастырях, VIII отдел по существу отождествлял религиозное почитание останков святых с шарлатанством, фокусничеством, фальсификацией, которые якобы «имеются налицо, согласно многим фактам вскрытия». «VIII отдел полагает, – указывалось в его разъяснении за № 1019 от 16 сентября 1919г., что в XX столетии в советской Республике трупы или останки трупов, или имитация трупов не могут частным лицам в целях укрепления или эксплуатации религиозных верований быть предоставлены в их свободное распоряжение, а тем более для извлечения из сего доходов теми или иными религиозными организациями. Помещение в музей мощей является именно самым безобидным способом ликвидирования эксплуатации народных предрассудков»⁵⁹³.

Высшее церковное управление расценило это разъяснение ликвидационного отдела НКЮ как «ответ на просьбу делегации ВЦУ о неотобрании св. мощей из храмов в музеи и другие хранилища старины». 24 (11) сентября 1919 г. Синод и Высший Церковный Совет, заседавшие совместно под председательством патриарха, постановили «поручить миссионерскому совету при Священном Синоде составить по поводу означенного отношения VIII отдела Народного комиссариата юстиции проект обращения от имени Святейшего Патриарха в Совет Народных Комиссаров с разобранием неправды приводимых в отношении суждений о православном догмате почитания святых мощей»⁵⁹⁴.

Большинство обращений духовенства и мирян в центральные органы власти – ВЦИК и СНК, в связи с кампанией по вскрытию мощей передавались из этих инстанций «на распоряжение VIII отдела НКЮ, ведающего делами по отделению церкви от государства». При рассмотрении этих жалоб отдел занимал явно предвзятую по отношению к просьбам верующих позицию. Например, в ответ на «ходатайство группы граждан села Троицкого-Большого об отмене постановления Тверского губисполкома о передаче мощей (без указания чьих) в музей церковной старины», ликвидационный отдел предложил «Тверскому губсовдепу... выслать на место, в село Троицко-Большое толкового лектора-агитатора на предмет разъяснения крестьянам смысла мотивов, положенных в основание решения Тверского исполкома по содержанию возбужденного вопроса, равно и декрета об отделении церкви от государства»⁵⁹⁵.

VIII отдел, вопреки декрету от 23 января 1918 г., фактически присвоил себе право истолковывать вероучение и каноны Православной Церкви. Выступая против церковного почитания святых мощей, отдел обвинил духовенство... «в отступлении от догматов православной религии и соборных постановлений» и утверждал, что «нельзя усмотреть ни одного сколько-нибудь авторитетного с точки зрения официальной православной религии указания, что церковь подобные предметы [мощи.– А.К.] предписывает считать предметами, предназначенными для богослужебных целей»⁵⁹⁶.

Дальнейшая судьба останков русских святых, оказавшихся в распоряжении богоборческой власти, сложилась таким образом, что некоторые из них (мощи святителя Иоасафа Белгородского, Серафима Саровского, виленских угодников Антония, Иоанна и Евстафия, епископа Иннокентия Красноярского и др.) были помещены на «показательной выставке по социальной медицине», открывшейся в 1920 г. в Москве в музее Народного комиссариата здравоохранения (Петровка, 14). Для разоблачения «спекуляции, обмана и шарлатанства с трупными останками, так называемыми мощами» музейные работники организовали на этой выставке «специальные отдел по гниению и разложению животных предметов». В этом отделе мумифицировавшиеся останки святителя Иоасафа Белгородского были помещены рядом с мумифицированными трупами фальшивомонетчика, крысы и летучей мыши – «для показа сходства процессов гниения во всех этих трупах». Оскорбляющими религиозные чувства верующих были и надписи – объяснения в этом отделе выставки. Например, «борьба с религиозными суевериями так же необходима, как борьба с заразными болезнями». «В целях поддержания в народных массах суеверий, выгодных для богатых и духовенства, мумифицированные трупы используются под названием мощей и выдаются за нетленные останки людей святой жизни». Рядом с мумифицировавшимися останками виленских угодников Иоанна, Антония и Евстафия была помещена следующая надпись: «В 1919 г. народным судом установлено, что иеромонах Досифей и игуменья Серафима с другими лицами под покровительством патриарха использовали эти трупы в целях религиозного обмана и контрреволюционной [?! – А.К.] агитации»⁵⁹⁷. Основная цель выставки, по мнению наркома здравоохранения Н. Семашко, – «способствовать прекращению религиозных обрядов, поклонению «святым мощам»⁵⁹⁸.

От начала и до конца кампании ее освещала советская и партийная пресса, которая со смакованием сообщала о выявленных в ходе «мощейной эпопеи» «мошеннических проделках и фальсификации церковниками нетленных мощей». В печати появились сообщения о том, что во вскрытой раке Артемия Веркольского в Великом Устюге «не оказалось и признака тела и костей», в то время как в раке Ефрема Новоторжского в Торжке находились «шесть лишних костей». В ряде случаев в раках святых были обнаружены предметы, не имевшие отношения ни к личности подвижников, ни к их почитанию (например, «банка фиксатуры фирмы «Брокар"» – в раке св. Павла Обнорского в Ярославской губернии, «булавка, гвозди и гайки» – в раке св. Макария Калязинского в Тверской губернии). Эти и подобного рода сведения содержала «сводка вскрытий «мощей», произведенных по почину трудящихся в пределах советской России в 1918, 1919 и 1920 гг.», опубликованная в журнале «Революция и церковь»⁵⁹⁹. Сводку с указанием дат и результатов осмотра мощей составил член редакции М. В. Галкин (М. Горев) на основании протоколов вскрытий, значительная часть которых была помещена ранее в этом же журнале. Некоторые из неопубликованных в начале 20-х годов протоколов вскрытий увидели свет в сборнике материалов «О святых мощах» (М., 1961).

Изучение сводки и сравнение ее с протоколами, в которых содержатся подробные акты вскрытий, подписанные присутствовавшими представителями местных органов советской власти, духовенства, медицинскими экспертами, позволяет сделать вывод о том, что некоторые сведения о результатах осмотра мощей М.В. Галкин (М. Горев) в этой сводке исказил. Например, согласно протоколу вскрытия мощей преп. Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой Лавре 11 апреля 1919 г., в раке находились костные останки 500-летней давности⁶⁰⁰. В сводке же сообщалось о наличии в раке «изъеденных молью тряпок, ваты... массы мертвой моли, бабочек, личинок»⁶⁰¹. Неудивительно, что официальная печать на основании таких «актов» писала о том, что «в ковчежце лишь гниль да труха»⁶⁰². Таким образом, подлинность тех результатов осмотра рак в 1918–1920 гг., о которых в то время писала советская и коммунистическая пресса, требует специального исследования. Следует отметить и то обстоятельство, что в единичных случаях кампания дала такие результаты, которые не только атеистическая власть, но и часть местных жителей могли истолковать как «мошеннические проделки церковников с мощами». Так, при вскрытии мощей преподобного Макария в Белевской Жабынской пустыни в Тульской губернии комиссия не нашла останков святого в земле под ракой, хотя считалось, что они пребывают там «под спудом»⁶⁰³. При обследовании 5 февраля 1919г. мощей святой благоверной княгини Иулиании Вяземской и Новоторжской (г. Торжок Тверской губернии) были обнаружены останки «с костями рук (суставы пальцев)». Однако, согласно житию святой, руки у нее были отрублены и «она приплыла вверх по течению без рук»⁶⁰⁴.

Результаты осмотра некоторых мощей потребовали особого подхода к их оценке в ходе антирелигиозной агитации и пропаганды. Один из таких случаев описан в помещенном в газете «Курская правда» отчете о вскрытии мощей Иоасафа Белгородского 1 декабря 1920 г. «Присутствующая публика была поражена высокой степенью сохранности тела, пролежавшего в гробе 166 лет. Людям казалось, что это результат искусственной мумификации, и они просили врача разрезать живот, чтобы убедиться в его содержимом. Хирург произвел разрез и вынул часть кишок, совершенно высохших, что доказывает естественность процесса мумификации»⁶⁰⁵.

Такое, по церковной оценке, «прославление тела святого нетлением» было не единственным в «мощейной эпопее». Поэтому большое внимание в официальной печати того времени уделялось «естественнонаучному объяснению случаев нетления». В журнале «Революция и церковь» была опубликована целая подборка материалов под заголовком: «Данные науки о мумификации трупов»⁶⁰⁶.

«Теплая температура окружающей среды, циркуляция сухого воздуха и всасывающая способность почвы, – писал в этой подборке известный судебно-медицинский эксперт профессор Семеновский, – суть условия естественной мумификации трупов»⁶⁰⁷.

Систематизируя результаты вскрытий, он писал: «В подавляющем большинстве случаев (36) от трупов остались только черепа и крупные трубчатые кости, как вообще наиболее противостойкие гнилостному разрушению... В 12 случаях при вскрытии мощей обнаружены более или менее хорошо сохранившиеся мумифицированные трупы»⁶⁰⁸. Примечательно, что данные таблицы Семеновского о результатах вскрытий в некоторых случаях расходятся с упомянутой выше сводкой осмотра мощей, составленной экспертом VIII отдела НКЮ М. В. Галкиным. Например, если, согласно сводке VIII отдела, вскрытые в Новгородской губернии 3 апреля 1919 г. мощи епископа Никиты представляли собой «полуразрушенный костяк», то по данным Семеновского это – «мумифицированный труп»⁶⁰⁹.

В пропагандистской кампании, сопровождавшей «мощейную эпопею», искажались не только результаты осмотра мощей, но и история России. Официальная печать стала шельмовать в первую очередь тех исторических деятелей Российского государства, мощи которых как канонизированных Православной Церковью святых сохранялись в храмах и монастырях. Видный ученый и богослов священник П.А. Флоренский в статьях «Троице-Сергиева Лавра и Россия», «Храмовое действо как синтез искусств», написанных в разгар кампании по вскрытию мощей, аргументированно и дипломатично возражал против такого огульного подхода к отечественной истории и ее деятелям.

Своеобразным ответом на эти публикации явился хулигански разнузданный опус М.В. Галкина (М. Горева) «Троицкая Лавра и Сергий Радонежский», помещенный сначала в журнале «Революция и церковь», а затем выпущенный отдельным изданием⁶¹⁰. В этом пасквиле очернялись прошлое Троице-Сергиева монастыря и его основатель. После обращения митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина (Казанского) в апреле 1919 г. к председателю Петроградского Совета Г.Е. Зиновьеву с письмом, в котором выражалась надежда, что «мощи святого благоверного князя Александра Невского не будут потревожены», в журнале «Революция и церковь» была опубликована статья П.А. Красикова со злобными выпадами против владыки Вениамина и... защитника Русской земли князя Александра Ярославича⁶¹¹. Руководитель VIII отдела НКЮ утверждал, что никаких останков князя не сохранилось, и призывал вскрыть «пустой ящик якобы с мощами Александра Невского». В этой же статье П.А. Красиков первым из советских руководителей выдвинул задачу «утилизации огромных серебряных рак»⁶¹².

Еще в конце марта 1919 г. Комиссариат юстиции союза коммун Северной области запросил разрешение президиума Петроградского совета на вскрытие останков святого князя Александра Невского, хранившихся в Троицком соборе Лавры⁶¹³. В разрешении было отказано из-за опасения, что вскрытие мощей в одной из наиболее почитаемых религиозных святынь города – Александро-Невской Лавре – может вызвать массовый протест верующих, воспрепятствовавших в январе 1918 г., как было показано в предыдущей главе данной работы, попытке властей захватить помещения обители и организовавших тогда же братство защиты Лавры.

В сентябре 1919 г., когда вновь обнаружилась угроза вскрытия мощей святого благоверного князя Александра Ярославина, митрополит Вениамин вторично обратился с письмом к председателю Петроградского совета Г.Е. Зиновьеву. В письме от 15 сентября владыка писал: «В первых числах сентября на лекции «О коммунизме и религии» члена ВЦИК Красикова и М.В. Галкина была поставлена на голосование резолюция, предлагающая все мощи изъять из церквей и сконцентрировать в особом музее, в частности так поступить и с находящимися в Петрограде мощами св. Александра Невского. Слухи об этом взволновали православное население Петрограда... Желая успокоить верующих и выяснить положение вопроса о вскрытии раки благоверного князя, обращаюсь к Вам, гражданин Зиновьев, как стоящему во главе петроградского правительства, с просьбой от лица многих тысяч верующих, в числе которых немало рабочих и крестьян, приведенной в начале резолюции не придавать значения и не приводить ее в исполнение и этим дать мне возможность успокоить тысячи взволнованных людей. Доброжелательная церковная политика петроградского правительства дает мне уверенность надеяться, что настоящая просьба многих граждан будет услышана и исполнена, их религиозная свобода не будет ограничена и стеснена»⁶¹⁴.

Тактичной и выдержанной дипломатией петроградскому митрополиту Вениамину (Казанскому) удалось в то время уберечь от поругания мощи святого благоверного князя Александра Невского. За всю «мощейную эпопею» это был единственный случай, когда власти вняли увещаниям со стороны Церкви.

«Мощейная эпопея» явилась поводом, как в то время писала официальная печать, для «полной ликвидации очагов культа мумифицированных тел». Вскрытие мощей сопровождалось, как правило, закрытием тех монастырей, где они покоились – «в целях искоренения этого варварского пережитка». Журнал «Революция и церковь» регулярно публиковал сводки о закрываемых «черных гнездах», т.е. православных монастырях⁶¹⁵.

Следует отметить, что Советская власть не принимала специального декрета об упразднении монастырей⁶¹⁶. «Судьба «черных гнезд», – разъяснял ликвидационный отдел НКЮ, – зависит от усмотрения местных Совдепов... Занятие монастырских корпусов должно происходить лишь по соглашению с местными земельными – жилищными отделами и для использования государственного имущества, каковым являются все здания и земли монастырей, какого-либо особого разрешения центральной Советской власти не требуется»⁶¹⁷.

С началом кампании по вскрытию святых мощей многие уездные и губернские Советы стали проводить политику закрытия всех монастырей на своей территории, реквизиции их помещений и всех имуществ. В Калужской губернии, например, власти приняли в конце 1918 г. решение закрыть разом все 16 монастырей, включая знаменитую Оптину пустынь, и выселить из них более 4 тысяч монахов и монахинь, в том числе и старых, немощных, одиноких⁶¹⁸. Курский отдел юстиции сообщал в редакцию журнала «Революция и церковь», что «монахи и монахини постепенно выселяются из занимаемых ими помещений. Работоспособные монахи передаются в рабочие батальоны, а нетрудоспособные помещаются в соответствующие учреждения социального обеспечения»⁶¹⁹. Во второй половине 1918 г. решением местных властей были закрыты большинство монастырей в Олонецкой, Вятской, Костромской губерниях и начата интенсивная ликвидация монастырей в Новгородской губернии⁶²⁰.

Новгородский епархиальный совет на основании письменных рапортов настоятелей монастырей представил в Высшее церковное управление подробное донесение о политике местной власти в от ношении обителей епархии в конце 1918 г. – начале 1919 г. Рассмотрение этого донесения позволяет сделать вывод о том, что закрытие значительной части монастырей в Новгородской губернии в рассматриваемый период проходило в два этапа. На первом из них – подготовительном к окончательному упразднению обителей, начиная с декабря 1918 г. местная власть (прежде всего «уездные комиссии по отделению церкви от государства») отобрала у настоятелей и настоятельниц монастырей Тихвинского и некоторых других уездов «всю административную и хозяйственную часть» и передала «их комитетам рабочих со всем монастырским инвентарем, документами и капиталами»⁶²¹.

О том, как проходил этот акт, свидетельствует копия с рапонастоятеля Реконской пустыни, приложенная к донесению епархиального совета. Приведем отрывок из этого документа.

12 декабря 1918 г. в эту обитель «прибыли 2 члена Тихвинской комиссии по отделению церкви от государства Озеров и Веселов, объявившие монастырской братии, что отныне настоятель и старшая братия устраняются от управления монастырем, а полнота всей власти будет передана местному Рабочему комитету. Удалив после этого настоятеля и иеромонахов из собрания, названные лица предложили оставшимся иеродиаконам, монахам, послушникам и рабочим избрать Рабочий комитет, которому, по его избрании, предписали передать все монастырское имущество и все дела по управлению монастырем»⁶²².

В то же время предписанием «земельного губернского отдела в Ионо-Отенском монастыре Кристецкого уезда реквизировано все монастырское хозяйство: коровы, лошади, земли, взята вся мебель и обстановка, 4125 руб. денег – и, как сообщалось в представлении ВЦУ Новгородского епархиального совета, передано в управление рабочему Николаю Федорову. Окрестное же население требует оставления хозяйства за монастырем или берет таковое на себя. В этих видах крестьянами в числе 300 чел. составлен внушительный приговор, причем предложено в случае неудачного исхода дела на месте послать делегатов в Москву»⁶²³.

В некоторых монастырях производился также и обыск, во время которого были случаи кощунственного отношения к святыням. Так, при производстве обыска в теплом храме Старорусского Спасо-Преображенского монастыря 2 декабря 1918 г. «сопровождавшие комиссара (поляка Давидова) солдаты ковыряли частицы св. мощей в раке, поднимали своими руками парчовую одежду на престоле св. князя Владимира и пытались поднять массивную серебряную одежду с главного престола, успев, однако, отвинтить только одно массивное стекло с футляра этой одежды. В холодном Преображенском храме солдатами ободрана часть деревянной обшивки иконостаса, а св. престол сдвинут с своего основания», – писал в докладной записке настоятель монастыря епископ Димитрий (Сперовский). «После такого поругания престол этот необходимо будет освятить вновь полным освящением, а в противном случае нельзя на нем совершать литургии»⁶²⁴.

Незадолго до окончательного закрытия некоторых обителей епархии монастырские корпуса занимали солдаты воинских частей, которые расхищали там съестные припасы и нередко оскорбляли религиозные чувства насельников и паломников. Например, настоятель Спасо-Преображенского монастыря г. Старая Русса таким образом описал «возмутительный случай кощунства» в его обители. «В воскресенье 10 февраля один из солдат в присутствии нескольких богомольцев бросил большую стеклянную бутыль в икону Божией Матери, находящуюся над колодцем, и вдребезги разбил эту икону»⁶²⁵.

Второй этап процесса ликвидации монастырей в Новгородской епархии начался с февраля 1919 г. Так, 28 февраля прибывший в Реконскую пустынь член Тихвинской уездной комиссии по отделению Церкви от государства Федоров объявил, что обитель «считается уже упраздненной, а приход должен приискать себе священника»⁶²⁶.

По сообщению журнала «Революция и церковь», к весне 1919 г. «из большей части московских монастырей монахи выселены, опустевшие так называемые общежительные корпуса занимаются под учреждения, имеющие общеполезное значение. Так, в богатейшем Спасо-Андрониковом монастыре устроены пролетарские квартиры для рабочих Рогожско-Симоновского района, Новоспасский монастырь превращен в концентрационный лагерь, Страстной монастырь занят Военным комиссариатом, в кремлевском Чудовом монастыре помещается рабочий кооператив “Коммунист” и детский сад»⁶²⁷. Летом 1919 г. Звенигородский и Подольский уездные исполкомы постановили закрыть все монастыри уездов⁶²⁸.

Осенью того же года пленарное заседание исполкома Сергиева Посада приняло решение «о полной ликвидации Троице-Сергиевой Лавры как монастыря». Во исполнение этого решения в ночь на 2 ноября (21 октября) 1919 г. иноки Лавры были выселены из их келий в гостиницу Черниговского скита⁶²⁹. В ходе этой акции было «отобрано сумм Лаврских в количестве 39 000 руб.», а также у некоторых монахов реквизировано «лично им принадлежащее имущество»⁶³⁰.

Отстоять Лавру от окончательного закрытия пыталась «особая делегация от церковных общин Сергиева Посада» во главе с профессором Московской духовной академии И. В. Поповым, которому удалось в связи с этим лично передать протесты верующих управляющему делами СНК В.Д. Бонч-Бруевичу, председателю ВЦИК М.И. Калинину и главе ликвидационного отдела НКЮ П.А. Красикову⁶³¹.

12 декабря (29 ноября) патриарх, Синод и Высший Церковный Совет на совместном заседании заслушали доклад члена ВЦС протопресвитера Н.А. Любимова «по делу Троицкой Сергиевой Лавры», содержавший подробное описание встречи И.В. Попова, состоявшейся 10 декабря (17 ноября), с представителями VIII отдела П.А. Красиковым и И.А. Шпицбергом.

«Вопрос о ликвидации Лавры как монастыря, – по словам П.А. Красикова, – решен местной властью правильно, так как пребывание монахов в Лавре как нетрудящегося праздного населения невозможно: помещения нужны для культурно-просветительных целей».

На заявление Попова, что «религиозные общины могут озаботиться преобразованием Лавры в трудовую коммуну, оба собеседника ответили, что это едва ли приемлемо... Если это и допустимо теперь по отношению к некоторым монастырям, то только в виде исключения или по снисхождению, то это все-таки, с их точки зрения, явление ненормальное. Советская власть, допустивши преобразование некоторых женских монастырей в трудовые общины и поселив в таковых монастырях школы, должна была раскаяться в этом, так как оказалось, что монахини дурно влияли на детей, прививая им религиозные навыки, а между тем воспитание должно быть безрелигиозным»⁶³².

Общее впечатление, какое вынес И.В. Попов из этой беседы с представителями VIII отдела НКЮ, заключалось в том, что полное восстановление Лавры как монастыря – «это дело почти безнадежное при современной Советской власти»⁶³³. В 1920г. решения о закрытии всех монастырей на подведомственной территории приняли Тульский, Тверской и ряд других губисполкомов⁶³⁴.

Следует отметить, что местные властные органы (прежде всего земельные комитеты), исходя из актов центральной власти, по-разному решали судьбу монастырей и их имущества. Уже в одном из первых декретов советской власти – о земле, принятом, как известно, II Всероссийским съездом Советов, провозглашалась национализация монастырских земель. Важно то, что в тексте декрета не было прямых указаний о разделе монастырских землевладений между крестьянами. Сельскохозяйственные имущества и земельные угодья православных монастырей, в которых было налажено сельское хозяйство, не передавались в раздел между крестьянами, а на основании декрета о земле поступали «в исключительное пользование государства или общин, в зависимости от размера и значения их». Так на монастырских землях были созданы государственные и коллективные хозяйства, коммуны и артели⁶³⁵. По данным В.Ф. Зыбковца, на март 1921 г. в 24 губерниях РСФСР в 116 монастырях из 400, о которых имеются сведения, были созданы совхозы или подсобные хозяйства⁶³⁶.

Основной закон о социализации земли, обнародованный 19 февраля 1918 г., открывал возможности для насельников обителей частично сохранить монастырское хозяйство путем перехода на уставы сельскохозяйственных артелей и коммун. В статье 4 подчеркивалось, что «право пользования землей не может быть ограничено ни полом, ни вероисповеданием, ни национальностью, ни подданством»⁶³⁷. Не содержала прямых указаний о конфискации монастырских имуществ и капиталов и инструкция Наркомата юстиции от 24 августа 1918 г.

С весны 1918 г. начался стихийный процесс реорганизации обителей в трудовые артели и коммуны⁶³⁸. Осенью того же года этот процесс был одобрен церковной властью. 1 ноября (19 октября) Синод и Высший Церковный Совет утвердили «образование при монастырях и так называемых женских общинах на началах гражданского законодательства трудовых артелей и коммун в составе иночествующих» при условии установления епархиальной властью соответствия их уставов «требованиям монастырской жизни, православной веры и нравственности»⁶³⁹.

Монастырское население было привычно к коллективному труду и быту и стремилось в новых условиях сохранить свои обители как центры религиозной жизни. В 1918–1919 гг. насельники многих монастырей обратились в местные земотделы о регистрации их как организации земледельцев, об отводе земель, о сохранении за ними построек, инвентаря, угодий и т.п.⁶⁴⁰ Одной из первых была организована монашеская земледельческая коммуна в Николаево-Коряжемской обители Череповецкой губернии. Она имела свой «Устав земледельческой трудовой коммуны», предусматривавший обработку земли личным трудом, и была зарегистрирована в земотделе⁶⁴¹.

В ряде мест органы власти поначалу благожелательно отнеслись к процессу самоорганизации обителей в трудовые артели и коммуны с одновременным сохранением в них религиозной жизни. Так, когда в 1919 г. Леушинский Иоанно-Предтеченский женский монастырь в Череповецкой губернии «самоорганизовался в трудовую артель», то в распоряжение монахинь было оставлено «все монастырское хозяйство с живым и мертвым инвентарем», включая 580 десятин земли⁶⁴². Подобная благожелательность органов власти объяснима, главным образом, тем, что вплоть до конца 1919 г. на местах не было ясности в вопросе о том, как относиться к «самоорганизации монастырей в трудовые артели и коммуны».

До этого времени власть попыталась лишь ограничить состав монастырских артелей. В марте 1919 г. Наркомат земледелия разослал «всем земотделам» циркуляр, в пункте 3 которого указывалось, что «в состав трудовых хозяйственных объединений, имеющих право на регистрацию и наделение инвентарем и землею, могут входить из лиц, причастных к монастырям и церквам, только послушники, работники и вообще эксплуатировавшиеся богослужебными организациями бедняки»⁶⁴³.

Только 30 октября 1919 г. Наркоматы юстиции и земледелия издали циркуляр земотделам, предлагавший им строго отличать «объединения хозяйственные от так называемых религиозных организаций, имеющих богослужебные цели». Последние не подлежали регистрации в качестве производственных и вообще хозяйственных объединений и не имели права на наделение инвентарем и землей. Устанавливалось, что членами коммун, трудовых артелей, товариществ не могли быть монахи и священники как лишенные избирательных прав⁶⁴⁴. В резолюции «Об отделении церкви от государства» III Всероссийского съезда деятелей советской юстиции, состоявшегося в июне 1920 г., признавалось «недопустимым и противоречащим интересам революции предоставление религиозным коллективам особых прав и привилегий (прав земледельческих коммун, производственных коммун)»⁶⁴⁵. После этих решений многие монастырские артели и коммуны были ликвидированы⁶⁴⁶.

Некоторым из них удалось сохраниться – монахи продолжали жить в обителях и вести прежний образ жизни. Например, в 1921 г. Тульский губисполком решил ликвидировать «самоорганизованный» в 1919 г. в трудовую артель Никитский женский монастырь в г. Кашире. Монахини обратились с жалобой во ВЦИК. Проверкой было установлено, что «артель зарекомендовала себя вполне трудоспособным деятельным коллективом». Комиссия ВЦИК 27 ноября 1921 г. отменила решение Тульского облисполкома о ликвидации артели и соответственно удовлетворила просьбу монахинь о предоставлении прав трудового коллектива их артели⁶⁴⁷. В марте 1921 г. в 24 губерниях РСФСР существовало «85 монастырских коммун и артелей», значительная часть которых была расположена в северных губерниях – Архангельской, Вологодской, Новгородской и Череповецкой⁶⁴⁸.

Из имевшихся в России к началу 1918 г. 1103 монастырей к концу 1921 г. было национализировано, по сведениям В.Ф. Зыбковца, 722⁶⁴⁹ и оставалась, таким образом, 381 обитель. Всего же в результате проведенной, согласно декрету «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», национализации церковного и монастырского имущества, а также кампании по вскрытию мощей было ликвидировано 65,5% монастырей, т.е. более половины. В это число вошли древние обители, бывшие центрами культуры и духовного просвещения на Руси, например Троице-Сергиева Лавра и Оптина пустынь. Чтобы успокоить волновавшихся верующих, в храмах этих известных во всем православном мире монастырей некоторое время после изгнания монахов разрешалось служить белому духовенству. В малобратных и менее известных обителях местные власти, организовав вскрытие мощей, нередко цинично объявляли монастырь «самоупраздненным». Например, так было в случае с закрытием в марте 1919 г. небольшой Белевской Жабынской пустыни в Тульской губернии⁶⁵⁰.

Советская власть стремилась сформировать общественное настроение, направленное против дальнейшего существования монастырей. Тон в этом задавал журнал «Революция и церковь», почти регулярно публиковавший различные «разоблачительные материалы» под заголовками «За монастырской стеной» и «Под флагом религии». «Монастыри привлекали, главным образом, тем, что в них можно было вести сытую, разгульную жизнь и в то же время ничего не делать»⁶⁵¹, писал журнал в первом же своем номере.

Характеризуя насельников обителей как тунеядцев и эксплуататоров, организаторы антимонастырской кампании обошли неудобный для них, но важный с марксистской позиции вопрос о социальном происхождении монастырского населения. Между тем состав обителей в основном формировался и пополнялся за счет крестьянских низов и городской бедноты. По данным на весну 1918 г., все 50 монахов Николаево-Коряжемского монастыря Метлинской волости Сольвычегодского уезда Череповецкой губернии происходили из крестьян. Преобладание выходцев из крестьян еще более характерно для населения женских монастырей. Так, по данным на весну 1919 г., в Леушинском монастыре Ольховской волости Череповецкого уезда и губернии обитало 435 женщин (125 монахинь и 310 послушниц), из которых 430 в недавнем прошлом были крестьянками. Послушницы этого монастыря работали: чернорабочими (141), кружевницами (40), скотницами (30), прачками (10), пекарницами (7), сапожницами (4), санитарками (4), банщицами (3), ткачихами (8). Монашествующие занимались иконописанием (12), пчеловодством (3), выполняли канцелярскую работу, продавали свечи и т.д. Свыше 50 монахинь ввиду преклонного возраста и болезней никаких трудовых послушаний не исполняли⁶⁵².

Официальная печать стремилась внушить массам представление о бесперспективности дальнейшего существования еще незакрытых монастырей ввиду их «скорого самоупразднения»⁶⁵³. Журнал «Революция и церковь» утверждал, что «вследствие значительного уменьшения доходов местных монастырей началось бегство монахов». В погоне за подобным «разоблачительным материалом» журнал нередко «сгущал краски» и публиковал явно противоречивую информацию. Так, сообщая в № 1 за 1919 г. о том, что в Новгороде «монашеские корпуса почти совершенно опустели», журнал в той же статье поместил сведения, фактически опровергавшие это утверждение – «в Десятинном монастыре монахов сейчас 73 человека, в Духовском – 50 человек» и т.п⁶⁵⁴.

Сообщая о конфискации монастырских имуществ, журнал «Революция и церковь» представлял ее результаты так, что «за стенами обителей от золота и продовольствия ломились сундуки». Так, «Котласская Чрезвычайная комиссия и военный комиссариат обнаружили в Корякинском монастыре много муки, белья, денег, сахару, шелку... В Ордынском монастыре в покоях архимандрита Феодосия найдена... масса всякой провизии»⁶⁵⁵. В условиях гражданской войны, когда население испытывало острейший дефицит во всех продуктах и предметах потребления, такие сообщения провоцировали антимонастырские настроения на местах. При «приеме на учет монастырского имущества», а также в ходе многочисленных обысков подчас конфисковывались находившиеся в обителях церковные ценности и даже предметы, необходимые для богослужений⁶⁵⁶. Обыск, произведенный в октябре 1919 г. в Троице-Сергиевом монастыре Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии местной губчека, продолжался десять дней!⁶⁵⁷ Лишенные не только недвижимости, но и нередко всякого имущества, включая продовольственные припасы, многие монастыри были поставлены властью на грань выживания. В разгар «мощейной эпопеи» и начавшегося закрытия монастырей был издан специальный декрет советской власти о допустимости и даже предпочтительности кремации покойников, подписанный лично В.И. Лениным. В это же время Л.Д. Троцкий опубликовал статью, в которой предлагал лидерам революции подать пример и завещать сжечь свои трупы⁶⁵⁸. Большевистские вожди исходили из того, что традиционный обряд похорон, принятый у русского народа, связан с культовыми действиями Православной Церкви. Был объявлен конкурс на проект первого в республике крематория. Лозунг конкурса: «Крематорий – кафедра безбожия»⁶⁵⁹.

Первый в стране временный крематорий был открыт в Петрограде 14 декабря 1920 г. на Васильевском острове, на Камской улице в здании бывшего сахарного завода Рожкова. По сообщению журнала «Революция и церковь», «из Москвы, Киева и др. городов получаются запросы с просьбой дать указания, как приступить к постройке крематориума на местах». С лета 1920 г. комитет по постройке крематория в Петрограде начал разворачивать работы «по сооружению грандиозного крематория на Обводном канале, согласно утвержденному исполкомом проекту». Постройку планировали «продолжать три года»⁶⁶⁰.

1 июня 1920 г. «постоянная комиссия Петросовета по постройке первого государственного крематориума и морга» направила в канцелярию Александро-Невской Лавры предписание «немедленно приостановить работы на огородах ввиду необходимости приступить в течение ближайших дней к рытью котлована под фундамент первого государственного крематориума. Площадь постройки совпадает с местом всего огорода»⁶⁶¹. Дело в том, что еще 21 февраля 1920 г. Совет коммунального хозяйства Петроградской трудовой коммуны заключил с насельниками Александро-Невской Лавры, образовавшими «трудовое братство», договор о передаче в аренду участка городской земли «в границах речки Монастырки, Митрополичьего сада и построек бывшего завода Куранова, мерою в одну десятину...»⁶⁶². Устроенный на этой территории монастырский огород был одним из основных источников существования насельников Лавры, переживавшей большие материальные трудности. Примечательно, что на заседании «трудового братства Лавры 17 (4) мая было принято такое постановление: «Привлечь всех членов братства... к ежедневной активной обработке огорода»⁶⁶³.

Ранее уже отмечалось, что верующие оказали поддержку обиженной и гонимой Церкви в мирных, вполне лояльных по отношению к политическому режиму формах. Антисоветских выступлений в связи с «мощейной эпопеей» не было. Как подчеркивалось в отчете VIII отдела НКЮ Всероссийскому съезду Советов, «осмотр мощей по городам советской России был произведен без каких-либо эксцессов и волнений на этой почве»⁶⁶⁴. Несмотря на это, государственные органы власти в связи с результатами осмотра мощей провели над духовенством несколько судебных процессов, носивших откровенно антицерковный пропагандистский характер.

Судебные органы использовали пункт 3 постановления Наркомюста от 25 августа 1920 г. «О мощах», гласивший о том, что «во всех случаях обнаружения шарлатанства, фокусничества, фальсификации и иных уголовных деяний, направленных к эксплуатации темноты... со стороны отдельных служителей культа... отделы юстиции возбуждают судебное преследование против всех виновных лиц, причем ведение следствия поручается следователям по важнейшим делам при отделах юстиции...»⁶⁶⁵.

1 ноября 1920 г. в Новгородском ревтрибунале слушалось «дело новгородского духовенства с епископом Алексием во главе по обвинению в подлоге и обмане в связи с имевшим место в марте 1919 г. освидетельствованием мощей в Новгородском Софийском соборе». Епископу Алексию (Симанскому) было предъявлено обвинение в том, что, «не имея достаточных полномочий, он по собственной инициативе предпринял освидетельствование мощей в Софийском соборе и в Сковородском монастыре, причем строго следил, чтобы самое освидетельствование происходило в строго ограниченной среде, при условии полнейшей тайны, без участия прихожан, и, имея целью путем тайного освидетельствования подготовить мощи к осмотру их гражданской властью, распорядился удалить неподобающие предметы вроде ваты, пелен, покровов и др. предметов, находившихся в раках, с целью придать останкам более похожий на нетленные мощи вид». Остальные подсудимые – благочинный монастырский архимандрит Никодим, игумен Гавриил, архимандрит Анастасий, игумен Сковородского монастыря Митрофан, настоятель Софийского собора протоиерей Стягов и иеродиакон Иоанникий – обвинялись в том, что они, «заведомо зная об отсутствии во всей церковной практике такого освидетельствования мощей, как это было сделано по почину епископа Алексия, и сознавая, что мера, предпринятая епископом Алексием, клонится к тому, чтобы подготовить мощи к осмотру их властями гражданскими, приняли участие в этом деле по предложению епископа Алексия и о бывшем освидетельствовании не донесли властям»⁶⁶⁶.

Епископ Алексий на допросе не признал себя виновным и твердо отстаивал церковную позицию в вопросе о мощах. Отвергая обвинение в преднамеренном тайном осмотре останков святых, владыка заявил: «Освидетельствование мощей считаю делом исключительно Церкви и отчет в этом освидетельствовании могу дать только своим собратьям-епископам»⁶⁶⁷. Произведенное духовенством освидетельствование мощей в Софийском соборе епископ Алексий объяснял тем, что оно выполняло указ патриарха от 17 (4) февраля 1919 г. и распоряжение правящего архиерея – митрополита Арсения (Стадницкого).

Обвинение особенно настаивало на том, что «епископом Алексием и другими преданными вместе с ним суду трибунала лицами... при освидетельствовании мощей ими были удалены из рак предметы фальсификации нетления»⁶⁶⁸. Однако никаких конкретных данных и свидетельств об этих «предметах фальсификации нетления» обвинители Левендаль и Ульянский трибуналу не представили. Согласно показаниям епископа Алексия, из рак были удалены «лишние пелены».

«В мощах обычно находится вата, которую раздают богомольцам, – свидетельствовал владыка, – я приказал удалить ту вату, которая почернела и была негодной»⁶⁶⁹.

То же самое показали и остальные обвиняемые, которые не усматривали в освидетельствовании мощей под руководством епископа Алексия никакой преднамеренной подготовки их к осмотру гражданской властью. Кроме того, выяснилось, что «мощи и до последнего общего их осмотра подвергались также осмотру гробовыми монахами для перемены находившихся на них пелен»⁶⁷⁰.

Для дачи показаний по «делу новгородского духовенства» был вызван из Москвы в качестве свидетеля правящий архиерей митрополит Арсений. Владыка заявил, что «производить извлечение разных ненужных предметов иеромонахам и архиереям не воспрещено. Я сам, в бытность свою в Пскове, производил подобные извлечения из рак местных мощей»⁶⁷¹. Отвечая на вопросы обвинителя Левендаля, митрополит особенно подчеркнул, что церковное почитание мощей никак не предполагает фальсификацию их нетленности, поскольку «поклонение всякому праху святых есть священный догмат Церкви»⁶⁷².

Таким образом, допрос обвиняемых и свидетеля не выявил никаких данных, подтверждающих обвинение епископа Алексия и других представителей новгородского духовенства в том, что накануне гражданского освидетельствования мощей они «с целью введения в заблуждение представителей советской власти удалили из рак в Софийском соборе все признаки бывшей фальсификации нетленности». Однако обвинители продолжали настаивать именно на этой версии. В конце заседания трибунала к указанным обвинениям было добавлено еще одно. Подсудимые обвинялись в том, что церковное почитание мощей, которому они следовали, «было посягательством на психику, на больную волю верующих»⁶⁷³. Всех обвиняемых трибунал признал виновными «в вышеописанном преступлении» и постановил «подвергнуть их заключению в концентрационный лагерь» на разные сроки каждого: от 2-х лет (иеродиакона Иоанникия) до 5-ти лет (епископа Алексия). «На основании амнистии от 1 мая 1920 г., данной ВЦИК в день праздника трудящихся всего мира», трибунал постановил «от наказания всех осужденных по этому делу освободить»⁶⁷⁴.

В рассматриваемый период было сфабриковано и так называемое «дело иеромонаха Московского Донского монастыря Досифея и др. в связи со вскрытием мощей Виленских угодников»⁶⁷⁵. Судебное расследование этого дела показало, что «мощи так называемых виленских угодников Иоанна, Антония и Евстафия, пересланные гражданином Белавиным (в монашестве патриархом Тихоном)⁶⁷⁶ из Вильно в Москву при царизме, представляют собой мумифицированные трупы, в чем ныне может удостовериться всякий, осмотрев эти мумии в музее Народного комиссариата здравоохранения»⁶⁷⁷. Таким образом, основное обвинение, предъявленное духовенству в этом и ему подобных процессах, заключалось «в использовании культа мумифицированных трупов в многовековом обмане церковными организациями и отдельными их представителями широких трудящихся масс». Иными словами, священнослужителей судили за хранение и почитание святых мощей.

Несмотря на то, что в отчете о своей деятельности ликвидационный отдел НКЮ отмечал, что «в 1921 г., по имеющимся сведениям, по губерниям осмотров мощей не было»⁶⁷⁸, немногочисленные отдельные обследования продолжались и после кампании 1918– 1920 гг. В основном они проводились за пределами центральных губерний России – в Сибири, на Украине и в Белоруссии. Так, 25 января 1921 г. по постановлению съезда Советов Иркутской губернии были вскрыты мощи святителя Иннокентия, находившиеся в Иннокентьевском монастыре около Иркутска. Результаты их обследования были описаны в оскорбительном для верующих тоне Е. Ярославским в статье «12 фунтов сибирских мощей», опубликованной в газете «Советская Сибирь»⁶⁷⁹.

18 февраля 1921 г. были обследованы мощи свт. Феодосия Черниговского. В секретной записке секретаря Черниговского губкома партии Одинцова от 21 февраля того же года отмечалось: «Предъявленное экспертизе тело, называемое мощами святителя Феодосия Черниговского, есть действительно тело человека в состоянии сухого омертвения – мумификации без признаков гниения». После вскрытия труп был представлен «для обозрения публики в течение трех дней», а затем по постановлению местной власти «положен в пещеру, имеющуюся при соборе, заперт замком и опечатан». Сообщая в центр об организации в Чернигове «агиткампании по научном обосновании мумификации», Одинцов просил «выслать специальных экспертов для химического и археологического исследования на месте старой могилы необходимыми препаратами и аппаратами»⁶⁸⁰.

В обстановке разворачивающегося террора и провокационной политики государства в отношении Церкви митрополит Петроградский Вениамин не смог воспрепятствовать вскрытию мощей Александра Невского, произведенному в разгар кампании по изъятию церковных ценностей в помощь голодающим Поволжья. На заседании президиума исполкома Петроградского совета 8 мая 1922 г. было принято решение «произвести вскрытие мощей во время изъятия серебряной раки Александра Невского». Организация вскрытия поручалась председателю губернской комиссии по изъятию церковных ценностей, в помощь которому от Петроградского губисполкома назначались ответственные представители. Вскрытие мощей было решено начать в 12 часов 12 мая⁶⁸¹.

За несколько лет до этого дня, 24 июля 1917 г., архиепископы Вениамин (Казанский) и Сергий (Страгородский), а также два Лаврских архимандрита произвели осмотр останков благоверного князя. Тогда это было вызвано тем, что летом 1917 г., при наступлении немцев, Лавра готовилась к эвакуации и поэтому святые мощи после осмотра переложили в новую кипарисовую шкатулку⁶⁸².

Вскрытие мощей 12 мая 1922 г. носило публичный характер и имело антирелигиозную направленность. Уполномоченные местной советской власти производили осмотр останков князя Александра Ярославича под наблюдением нескольких сотен представителей «общественности»: от воинских частей и предприятий, райкомов и укомов РКП(б). Все они получили в Смольном специальные удостоверения, разрешавшие присутствовать во время вскрытия мощей. Митрополит Вениамин и Лаврское духовенство вынуждены были наблюдать за этой акцией. Вот как описывал репортер «Петроградской правды» результаты вскрытия: «На дне гроба лежит лиловый атласный покров, в изголовье новенькая подушка из оранжевого атласа, а посередине небольшая шкатулка из светлого дерева... отпирают шкатулку, под крышкой оказывается застекленная рамка, затем вынимают оттуда кусок какой-то материи, затем истлевшие остатки от схимы великого князя, а на самом дне бурые истлевшие кости...»⁶⁸³.

Серебряная рака князя была изъята и по частям на грузовиках перевезена в Эрмитаж. Однако сами мощи Лаврскому духовенству во главе с митрополитом удалось тогда отстоять – шкатулка с ними после осмотра была запечатана и, вопреки циркуляру Наркомата юстиции от 25 августа 1920 г. о конфискации мощей и передачи их в музеи, помещена на хранение в алтаре Троицкого собора Александро-Невской Лавры⁶⁸⁴.

Мощи были конфискованы властями лишь осенью 1922 г. после расстрела митрополита Вениамина, обвиненного в «сопротивлении изъятию церковных ценностей в помощь голодающим Поволжья». В ответ на многочисленные ходатайства верующих о возвращении мощей для поклонения, малый президиум губисполкома принял 10 октября 1922 г. постановление о том, чтобы передать эти прошения губпрокурору для расследования, каким образом производился сбор подписей⁶⁸⁵.

В 1922 г., подводя итоги «мощейной эпопеи», ликвидационный отдел (вместо VIII он теперь считался V) в отчете о своей деятельности особо подчеркивал, что «в переломе настроения крестьянской массы вскрытие мощей сыграло выдающуюся роль. Русский земледелец-обрядовер, увидев вместо нетленных тел самые обыкновенные, почерневшие кости ...очень скоро усомнился в истинности и всей своей православной «крестьянской» веры. Не говоря уже о молодежи, старики целыми толпами, как свидетельствуют о том письма с мест, покидают когда-то священное для них «лоно церкви"»⁶⁸⁶.

Следует признать, что результаты обследования останков православных святых разочаровали тех верующих, которые ожидали тут же чуда или обязательно нетленных мощей. Развернутая пропагандистская кампания, в ходе которой утверждалось, что церковники обманывали верующих, говоря о нетленности мощей, способствовала росту антиклерикальных настроений среди той части населения, которая уже порвала с религией или относилась к ней индифферентно. Например, делегатки 2-й Владимирской беспартийной конференции, осмотрев в кафедральном соборе вскрытые мощи, приняли следующую резолюцию: «Мощи, называемые нетленными, есть обман, затуманивание голов трудящегося народа со стороны буржуазии, и отныне делегатки съезда, убедившись в этом на деле, обещают бороться с религиозными предрассудками среди широких масс трудящихся женщин»⁶⁸⁷. Житель Ижевска Трифон Мандрин писал в местную газету, что «превратился в настоящего большевика после открытия церковных застенков с мощами. Отныне русский крестьянин, столетиями обманываемый попами, познал, что церкви с мощами – это ростовщическая лавочка, в которой попы являлись самыми злостными ростовщиками»⁶⁸⁸.

Однако ожидаемых властью результатов в преодолении «религиозных предрассудков» и «полном развенчании церковников» «мощейная эпопея» не дала. Во-первых, в секретном циркуляре VIII отдела Наркомюста от 1 апреля 1921 г. «всем губисполкомам и губкомпартам» фактически признавались крупные просчеты при проведении кампании. В этом документе особо подчеркивалось, что «местные партийные и советские органы недостаточно вдумчиво относились к учету местных конкретных условий... и обращали слишком слабое внимание (а кое-где вовсе не обращали) на то, чтобы предпослать операции широкую агитацию и пропаганду так, чтобы смысл советского мероприятия был понятен широким трудовым массам». Конкретные неудачи при проведении кампании особенно впечатляюще заметны в контексте тех рекомендаций, которые VIII отдел адресовал всем губернским органам советской и партийной власти:

«1. Не производить ликвидацию мощей в таких условиях, когда получается впечатление, что орган местной власти, совершенно не поддерживаемый сколько-нибудь значительной частью трудящихся и при полном несочувствии всего населения, а только опираясь на силу своего служебного положения, производит эту операцию как бы повинуясь лишь предписанию из центра. В результате такого способа действий нередко, как показал опыт, получается самая недопустимая растерянность и непоследовательность местных органов...

2. Часто наблюдается, что органы власти, без подготовки и твердо продуманного плана приступившие к ликвидации и встретившие неожиданное для них сопротивление и агитацию церковников, кулаков, обывателей, малодушно пасуют и не доводят до конца предпринятой операции.

В результате таких непродуманных действий оказывается: мощи разворочены, лежат там же, где и были, т. е. в церкви (из которой вывезти Советы не решаются), раздражая своим видом страсти обывателей, и являются явным доказательством бессилия и близорукости местных органов...

3) Часть местных работников, как это ни странно, повергает в нерешительность открытие при исследовании так называемых мощей наличности мумифицированного и не совсем сгнившего трупа, это показывает, насколько предпринятые действия происходят неподготовленно, непланомерно и без знания дела...»⁶⁸⁹.

Примечательно, что в заключение циркуляра ликвидационный отдел НКЮ предложил местным органам власти, учитывая их очевидную неподготовленность, «раньше операции ставить его [VIII отдел. – А.К.] в известность о приступе к таковой с информированием о всех конкретных обстоятельствах и о плане действий»⁶⁹⁰.

Во-вторых, верующие в своей массе не отказались от почитания останков святых.

«Вскрытием мощей преподобного Сергия, – писал патриарх в послании от 10 сентября (28 августа) 1920 г. в связи с закрытием гражданскими властями Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, – думали достигнуть того, что народ перестанет стекаться в Лавру и потеряет доверие к своим духовным руководителям. Расчеты, однако, оказались ошибочными. Конечно, при вскрытии не было обнаружено никаких подделок, а были найдены останки преподобного, которые всеми верующими благоговейно почитаются, как его св. мощи. Но, как и следовало ожидать, оскорбление мощей преп. Сергия вызвало великий религиозный порыв, выразившийся в усиленном паломничестве к его цельбоносной раке»⁶⁹¹.

С. Волков вспоминал, что после вскрытия «доступ к мощам преподобного Сергия был открыт, и к раке снова потянулась бесконечная вереница людей. Многие из верующих, прикладываясь, закрывали глаза, чтобы, как объясняли мне потом, «не оскорблять своими грешными взглядами наготу преподобного»⁶⁹². По свидетельствам антирелигиозников, «верующие приходили демонстративно и поклонялись «святым мощам», находившимся на выставке мумифицированных трупов Наркомздрава»⁶⁹³.

Весной – летом 1921 г. ВЦИК и СНК стали получать десятки коллективных писем и заявлений из различных сел Поволжья с просьбой не держать останки преп. Серафима Саровского обнаженными.

«Это, – писали жители села Федотово Ардатовского уезда, – возмущает нас и противно духу нашей христианской религии, и кара, которая нас постигла в этой страшной засухе, приписывается нами именно тому, что мощи преподобного Серафима находятся в таком поругании».

По замечанию П.А. Красикова, Тамбовские губернские власти признали «полное свое бессилие в ликвидации культа костей, начатой и не доведенной до конца»⁶⁹⁴.

Голод в Поволжье и насильственное изъятие церковных ценностей окончательно отодвинули на задний план религиозной политики советской власти первую и, как представлялось коммунистическим лидерам, успешную кампанию против религии и Православной Церкви. Произведенные в новых условиях немногочисленные отдельные вскрытия мощей уже не сопровождались такой пропагандистской кампанией, как раньше⁶⁹⁵.

Многие приемы проведения «мощейной эпопеи» – вмешательство государственных органов во внутреннюю, сакральную жизнь Церкви, измышления и клевета на нее в антирелигиозной пропаганде и агитации, насилия над духовенством и сфабрикованные судебные процессы над его представителями – были широко использованы советской властью позднее, в ходе грандиозной по размаху и последствиям антирелигиозной кампании по изъятию церковных ценностей в связи с голодом в Поволжье.

Таким образом, вскрытие мощей, начавшееся с осени 1918 г., можно рассматривать как своеобразный пролог кампании 1922 г., имевший целью, терроризировав Церковь, сломить в первую очередь ее духовное сопротивление и, расколов, подорвать влияние на народ.

§ 2. Складывание системы органов центральной власти по проведению антирелигиозной политики входе кампании 1922 г.

В непростых условиях гражданской войны у местных властей часто не хватало ни сил, ни времени для полномасштабного проведения антицерковных акций, которым правительство стремилось придать планомерный и всеохватывающий характер. Так, в Петрограде к концу гражданской войны значительная часть домовых церквей так и не была ликвидирована, частично сохранялась и религиозная благотворительность – в основном под видом «частных», «нецерковных» оставались богадельни, приюты, столовые, учреждения по трудовой помощи, а также детские площадки, сады, различные курсы, библиотеки, читальни. После прекращения преподавания Закона Божия в государственных школах его удалось заменить частно-церковным обучением при храмах⁶⁹⁶.

Несмотря на то, что за годы гражданской войны материально-финансовое положение Церкви в значительной степени было ослаблено, она лишилась всех прав и рассматривалась определенной частью населения как «контрреволюционная сила» «кавалерийская атака» 1918–1920 гг. не смогла развалить «старую церковную машину», т.е. административный аппарат и иерархическую организацию Церкви. Для этого была необходима особая тактика «разложения церкви», которую смогли определить и осуществить в ходе антицерковной кампании 1922 г. карательно-репрессивные органы.

Еще до 1922 г. ВЧК (с февраля 1922 г. – ГПУ) постепенно вырабатывала собственное, отличавшееся от установок «церковного» отдела Народного комиссариата юстиции, представление о содержании и способах проведения религиозной политики и защищала свою самостоятельность в этой сфере деятельности. Важно отметить, что для особой позиции репрессивно-карательных органов имелись как объективные предпосылки, так и вызванные спецификой работы ВЧК.

Во-первых, условия гражданской войны практически не позволяли развернуть широкую атеистическую (в прямом понимании этого слова) пропаганду, которая в тот период велась некоординированно, носила ярко выраженный антирелигиозный, антицерковный «разрушительный» характер. Пункты второй программы РКП(б) 1919 г., требовавшие наладить систематическую, планомерную пропаганду, не сводившуюся лишь к разоблачению контрреволюционной роли религиозных организаций, но включавшую научно-просветительную и культурно-массовую деятельность, оставались декларацией⁶⁹⁷. Советские органы, а также партийные и комсомольские ячейки зачастую были не в состоянии выполнить эти задачи. Не хватало кадров, обладавших специальными и даже элементарными знаниями⁶⁹⁸.

Во-вторых, в целом предвзятой по отношению к Православной Церкви и явно нереалистичной в вопросах о перспективах существования и силе духовного влияния ее на население страны оказалась позиция VIII отдела НКЮ. Весьма характерно, что руководитель отдела П.А. Красиков и его сотрудник И.А. Шпицберг, принимая 10 декабря (17 ноября) 1919 г. профессора И.В. Попова, ходатайствовавшего о восстановлении монашеской жизни в Троице-Сергиевой Лавре, упраздненной как действующий монастырь, «согласно заявили, что они надеются, что через 5 лет религия будет совсем истреблена и вытравлена из народной души». «В заключение Попов старался с тем и с другим из своих собеседников завести речь о выяснении условий возможности жизни Церкви при наличности советской власти, но и Красиков и Шпицберг явно уклонились от ответа на предложенный вопрос», – докладывал на совместном заседании Священного Синода и Высшего Церковного Совета 12 декабря (29 ноября) 1919 г. протопресвитер Н.А. Любимов⁶⁹⁹.

В-третьих, органы ВЧК располагали широкой и в целом достаточно достоверной информацией о состоянии Церкви, умонастроениях ее духовенства и мирян. В еженедельных информационных сводках ВЧК, предназначенных для руководства страны, был предусмотрен раздел «Духовенство», в котором, в частности, отражалось настроение священнослужителей, их отношение к декрету об отделении Церкви от государства и другим актам советской власти⁷⁰⁰.

Глубокую осведомленность репрессивно-карательных органов о работе высшей церковной власти показывает обстоятельный доклад агента ВЧК А. Филиппова, составленный 7 октября 1919 г. и посвященный посланиям патриарха Тихона в 1918–1919 гг. Вопреки утверждению П.А. Красикова о «четырех манифестах патриарха Тихона»⁷⁰¹, агент правильно отметил, что существуют лишь три публичных послания патриарха, получившие к тому времени широкое распространение – от 19 января 1918 г. по поводу гонений на Церковь, от 18 (5) марта того же года на тему о заключении Брестского мира и от 21 (8) июля 1919 г. с призывом к христианам прекратить еврейские погромы. Письменное же отношение патриарха к Совету народных комиссаров от 8 ноября (25 октября) 1918 г., вызвавшее наиболее отрицательную реакцию в советском руководстве и официальной печати, по мнению А. Филиппова, не обращено к общественности и не составляет послания⁷⁰².

Примечательно, что доклад А. Филиппова, составленный буквально накануне выхода чрезвычайно важного патриаршего послания, уже содержит развернутую характеристику этого подготовленного, но еще не обнародованного документа высшей церковной власти. Это четвертое по счету послание, замечает агент ВЧК, «еще не выпущенное, но уже подписанное и в подлиннике находящееся у меня в портфеле обращение Тихона к духовенству».

Несмотря на то, что доклад А. Филиппова написан, исходя из отношения к Церкви как к контрреволюционной, враждебной советской власти силе, агент ВЧК оценивал в нем позицию высшего церковного руководства более реалистично и менее предвзято, чем упоминавшиеся выше сотрудники VIII отдела НКЮ, отвечавшие за выработку и осуществление религиозной политики государства⁷⁰³. Так, рассматривая патриаршее послание от 21 (8) июля 1919 г., А. Филиппов оценил его как «уже имеющее некоторые положительные признаки».

«Это послание, – отмечал он, – представляет бесспорный шаг по сравнению с предшествующими. Оно в заключении имеет даже призыв к прекращению кровавой распри с теми, кого считают врагами, т.е. большевиков»⁷⁰⁴.

Особое внимание агент ВЧК уделил «последнему по времени», т. е. четвертому посланию патриарха как исключительно важному для выяснения позиции высшего церковного руководства в гражданской войне и его отношения к советской власти.

«Отныне, – докладывал А. Филиппов, – не может быть колебаний и двойственности толкований в отношении образа мыслей высшей церковной власти да и самого патриарха. Напротив, духовенству в послании, как своего рода приказе по духовному ведомству, решительно предписывается силой церковного авторитета подчинение Советской власти и всем ее велениям. Таким образом, признание ее (хотя бы и без одобрения ее действий) со стороны церковной власти уже состоялось, именно с подписанием и выпуском в свет четвертого послания»⁷⁰⁵.

В заключение своего доклада А. Филиппов предлагал наладить самое широкое распространение этого патриаршего послания в массах, указав на «необходимость напечатания в сотнях тысяч экземпляров с немедленной отсылкой потребного их количества в зарубежную Русь: Кавказ, Дон, Сибирь».

«Кроме того, – писал А. Филиппов, – весьма важно... сделать перевод этого послания на иностранные языки с отсылкой его за границу при соответствующих комментариях, определяющих значение послания и его последствия, а также сделав выводы политического свойства: в смысле изменения взглядов духовенства на Советскую власть и ее нынешнее положение в России»⁷⁰⁶.

Следует подчеркнуть, что в отличие от многих официальных идеологов и пропагандистов, а также большинства сотрудников VIII отдела НКЮ, агент ВЧК признавал, что «сила мнения церковной власти и влияние ее в России пока еще огромны». По мнению А. Филиппова, послания патриарха Тихона в этих условиях имеют «практическое жизненное значение. К словам и мыслям главы Православной Церкви все прислушиваются с тревогой, точно к набатному звону»⁷⁰⁷.

Очевидно, готовясь к допросу патриарха в декабре 1919 г., член коллегии ВЧК М.И. Лацис изучал доклад А. Филиппова, о чем свидетельствует соответствующая пометка на этом документе⁷⁰⁸.

2 декабря 1919 г. М.И. Лацис выступил в газете «Известия»дискуссионном порядке» со статьей «Государство и церковь», в которой впервые намечалась чекистская идея раскола Церкви путем выявления и поддержки «прогрессивного духовенства», лояльного советской власти. Во-первых, автор статьи исходил из необходимости прямого вмешательства государства в дела Церкви в случае расхождения ее с государством.

«Советская власть, – писал он, – провела отделение церкви от государства, а религию объявила частным делом. Это, однако, не значит, что для Советского государства безразлично, что творится в церкви и каким путем она идет... Допустить расхождение церкви с государством – это значит допустить государство в государстве».

Во-вторых, анализируя двухлетний опыт государственно-церковных отношений, М.И. Лацис предлагал в религиозной политике сделать особый упор на поддержку выявившегося «прогрессивного духовенства», лояльного к советской власти.

«Этот недавний опыт учит нас, – указывал заместитель Ф.Э. Дзержинского, – быть предупредительными и поддерживать в духовенстве то течение, которое следует за духом времени и идет на поддержку советской власти. Это течение наметилось довольно ясно, и было бы непростительно не обратить внимания на новые веяния в православной церкви»⁷⁰⁹.

В контексте данной в этой статье общей оценки церкви как «орудия для подчинения трудящихся масс эксплуататорам» и т.п. внимательному и непредвзято настроенному читателю ясно, что предложенная М.И. Лацисом тактика поддержки государством «новых веяний в церкви» была направлена не на ее укрепление, а на раскол и последующее уничтожение, о чем, разумеется, автор статьи не мог писать прямо⁷¹⁰.

С резкой критикой предложений М.И. Лациса как ошибочных и вредных выступил официальный теоретик религиозной политики коммунистического государства П.А. Красиков, отстаивавший приоритет руководимого им VIII отдела НКЮ на разработку и проведение такой политики в жизнь. В опубликованной 14 декабря 1919г. в «Известиях» статье «Кому это выгодно» он исказил суть позиции М.И. Лациса как одного из руководителей ВЧК, сводившейся якобы к тому, «чтобы православная церковь не была обречена на небытие, а получила благодаря объединению с советской властью счастливую возможность вновь быть приемлемой для миллионов трудящихся, стоящих на советской платформе и поэтому не могущих признавать враждебную ей церковь». Кроме того, как утверждал П.А. Красиков, «никакое духовенство не может быть прогрессивным»⁷¹¹.

В справедливости обвинений П.А. Красиковым М.И. Лациса в стремлении спасти Церковь, приспособив ее к новым условиям, невозможно не усомниться еще и потому, что последний в период гражданской войны отстаивал применение самых жестоких мер по отношению к «контрреволюционному духовенству».

Лацис, являясь с июля 1918 г. председателем Чрезвычайной комиссии по Чехословацкому фронту и одновременно председателем военно-полевого суда 5-й армии⁷¹², издал по местному ЧК приказ за № 9, определявший следующее отношение к священнослужителям: «Подвергать расстрелу каждого из них несмотря на его сан, кто дерзнет выступить словом или делом против Советской власти»⁷¹³.

Разногласия между VIII отделом НКЮ и ВЧК вновь обострились в конце 1920 г., когда в связи с окончанием военных действий на фронтах гражданской войны со всей остротой встал вопрос об определении религиозной политики государства в новых, мирных условиях. 4 декабря 1920 г. заведующий секретным отделом ВЧК Т.П. Самсонов писал Ф.Э. Дзержинскому: «Тов. Лацис глубоко прав, когда говорит, что коммунизм и религия взаимно исключаются, а также глубоко прав и в том, что религию не сможет разрушить никакой другой аппарат, кроме аппарата ВЧК»⁷¹⁴.

30 ноября 1920 г. председатель ВЧК направил В.И. Ленину «доклад о попах Лациса и Самсонова», в котором обосновывалась политика расчленения Православной Церкви на враждующие между собой группировки, в результате чего она перестала бы существовать как единая организационная структура. В проведении этой политики в жизнь составители доклада главную роль отводили своему ведомству, т.е. ВЧК. В сопроводительной записке к докладу, поддержав предложения своих сотрудников, Ф.Э. Дзержинский особенно настаивал на том, чтобы с Церковью работало только ВЧК своими методами.

«Я считаю, – подчеркивал он, – что официально или полуофициально иметь с попами дела... может позволить только ВЧК»⁷¹⁵.

В письме к М.И. Лацису в декабре 1921 г. Ф.Э. Дзержинский так развивал это положение: «...церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Официальные или полуофициальные сношения с попами – недопустимы... Лавировать может только ВЧК для единственной цели – разложения попов. Связь какая бы то ни было с попами других органов – бросит на партию тень – это опаснейшая вещь»⁷¹⁶.

В декабре 1920 г. заведующий секретным отделом ВЧК Т.П. Самсонов докладывал Ф.Э. Дзержинскому: «...приняв во внимание то, что низшее молодое белое духовенство, правда, в незначительной своей части, безусловно прогрессивно, реформистски и даже революционно настроено по отношению к перестройке церкви, секретный отдел ВЧК сосредотачивает все свое внимание именно на поповскую массу, и только через нее мы сможем путем долгой, напряженной и кропотливой работы разрушить и разложить церковь до конца»⁷¹⁷.

Исходя из этих положений, секретный отдел решил «резко активизировать» в 1921 г. «осведомительную и агентурную работу по духовенству». В качестве первоочередных мер в этом направлении деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии помощник уполномоченного секретного отдела предлагал следующее:

«1. Пользоваться в своих целях самим духовенством, в особенности занимающим важное служебное в церковной жизни положение, как-то: архиереями, митрополитами и т.п., заставляя их под страхом суровой ответственности издавать по духовенству те или иные распоряжения, могущие быть нам полезными...

2. Выяснить характер отдельных епископов, викариев, дабы на черте честолюбия разыгрывать разного рода варианты, поощряя их желания и помыслы.

3. Вербовать осведомителей по духовенству предлагается после некоторого знакомства с духовным миром и выяснением подробных черт по каждому служителю культа в отдельности. Материалы могут быть добыты разными путями, а главным образом через изъятие переписки при обысках и через личное знакомство с духовной средой.

Материальное заинтересование того или иного осведомителя среди духовенства необходимо... при том же субсидии денежные и натурой, без сомнения, его будут связывать с нами и в другом отношении, а именно в том, что он будет вечный раб ЧК, боящийся расконспирировать свою деятельность.

Практикуется и должна практиковаться вербовка осведомителей и через застращивание тюрьмой, лагерем по незначительным поводам, за спекуляцию, нарушение правил и распоряжений властей и т.п. Главным образом надо обращать внимание на качественное состояние осведомителя, а не на количество. Ибо только тогда, когда завербованы хорошие осведомители и вербовка произведена со вниманием, можно надеяться черпать из той или другой среды нужные нам материалы»⁷¹⁸.

Руководствуясь этими рекомендациями, образованное при секретном отделе ВЧК (затем ГПУ-ОГПУ) особое VI отделение – «церковное», развернуло осведомительную и агентурную работу» среди мирян, иереев и даже епископата. «Церковное» отделение также разрабатывало и осуществляло акты репрессий в отношении духовенства.

Иную тактику в отношении Православной Церкви предлагал П.А. Красиков. 30 ноября 1920 г., т.е. одновременно с докладом ВЧК В.И. Ленину, руководитель VIII отдела НКЮ направил председателю Совнаркома свою записку. В ней П.А. Красиков писал: «...моя линия, которая расходится с линией ВЧК (Лацис; была в печати моя полемика с ним), заключается в выдержке обеих групп на сухоядении, а не оживлении их пайками... Тихона надо шельмовать в лоск, а не опрокидывать с помощью реформации»⁷¹⁹.

Далее П.А. Красиков утверждал, что Православная Церковь уже не располагает широкой социальной базой, так как за ней «идет кулачество и старухи», а внутри самой Церкви «никакого реформаторского движения не наблюдается». Руководитель VIII отдела считал, что «способствовать созданию хотя бы бутафорской реформации... невыгодно для революции» и в связи с этим отдавал «предпочтение непричесанному русскому попу, дискредитированному всем прошлым»⁷²⁰.

Таким образом, вместо раскола церковной организации на враждующие группировки с помощью «прогрессивного духовенства» П.А. Красиков, по существу, предлагал продолжить проводившуюся в 1918–1920 гг. тактику «кавалерийских атак» на Церковь, явно исчерпавшую себя к исходу гражданской войны.

Руководству страны предстоял выбор между однопланово репрессивным подавлением религиозных организаций и допущением определенных компромиссов с теми из лояльных представителей духовенства, которых можно будет использовать с целью организации раскола Церкви и ее окончательного уничтожения.

Новая экономическая политика, являвшаяся крупным изменением прежнего курса, требовала сделать более терпимым отношение государства к религиозным организациям, особенно в деревне, где большинство сельского населения продолжало верить в Бога, а от прочности «смычки» города с деревней, рабочего класса с крестьянством тогда целиком зависел успех нэпа. Однако вывод о необходимости смягчения религиозной политики вступал в явное противоречие с общими коммунистическими представлениями о соотношении «базиса» и «надстройки» – экономики и идеологии. Идеологическая либерализация, включая сферу религии, рассматривалась лидерами и идеологами коммунистического режима как некое промежуточное звено между экономическими и политическими процессами, как ступень к политическим свободам, которые неизбежно приведут к потере большевистского контроля за всеми сферами общественной жизни.

Осознание необходимости смягчения политики в отношении религии и Церкви и в то же время опасение политических последствий «оживления буржуазной идеологии», к которой причислялось религиозное мировоззрение, привели к тому, что ряд важных партийных и советских решений 1921 г., касавшихся религиозной сферы, носил явно противоречивый характер.

В одном из постановлений пленума Центрального комитета РКП(б), состоявшегося в августе 1921 г., указывалось, что «по вопросу об антирелигиозной агитации дать директивы всем партийным организациям и всем органам печати не выпячивать этого вопроса на первое место, согласовывать политику в данном вопросе со всей нашей экономической политикой, сущность которой заключается в восстановлении действительного соглашения между пролетариатом и мелкобуржуазными массами крестьянства, еще до сих пор проникнутыми религиозными предрассудками»⁷²¹. Между тем в этом же постановлении по-прежнему велась речь о продолжении антирелигиозного наступления, а в самой партии была проведена антирелигиозная кампания, в значительной степени повлиявшая на усиление недоверия и отрицательного отношения к духовенству и мирянам.

В марте 1921 г. на места был разослан циркуляр ЦК РКП(б) «о нарушениях программы партии в области религии»⁷²². После завершения широкой дискуссии ЦК РКП(б) принял 9 августа того же года специальное постановление, в котором особо подчеркивалось, что «перед членами партии... поставить ультимативное требование прекратить связь с церковью какого бы то ни было вероисповедания и исключить из партии, если они этой связи не прекращают»⁷²³.

И.И. Скворцов-Степанов вспоминал, что летом 1921г. В.И. Ленину стали известны «ошибочные мнения некоторых коммунистов о возможности ослабления антирелигиозной пропаганды в связи с введением новой экономической политики. Владимир Ильич разъяснил по этому поводу, что нэп таких обязательств на нас налагать не может. Напротив, антирелигиозную агитацию следует развивать очень широко среди рабочих, а особенно среди крестьян»⁷²⁴.

Таким образом, с введением нэпа основные установки в религиозной политике не изменились. 1921 г. не принес принципиально нового и в текущей деятельности советских органов, продолжавших наступление на Церковь. Например, осенью того же года Тульский губисполком принял решение о ликвидации разом всех имевшихся в губернии монастырей. Комиссия ВЦИК, выехавшая 24 октября по многочисленным жалобам духовенства и мирян, никакого нарушения в действиях местных властей не нашла. 5 декабря 1921 г. Президиум ВЦИК согласился с решением Тульского губисполкома «о ликвидации монастырей»⁷²⁵.

В 1922 г. партия и государство втянулись в ожесточенную борьбу с духовенством, не менее, если не более кровавую, чем в период гражданской войны. Новая антицерковная кампания развернулась на базе изъятия ценностей из храмов и монастырей. Эта экспроприация проводилась под лозунгом сбора средств в помощь жертвам голода, начавшегося во второй половине 1921 г. и охватившего более 22 млн. человек. К маю 1922 г. в неурожайных районах Поволжья, Урала, Казахстана, Украины от голода умерло более 1 млн. человек⁷²⁶. Наряду с такой традиционной причиной голода как засуха сказалась разруха, вызванная гражданской войной и связанная с экономическими экспериментами «военного коммунизма», а также с подавлением крестьянских восстаний и волнений в ряде районов страны.

Начало антицерковной кампании связано с декретом ВЦИК от 23 февраля 1922 г., который центр тяжести переносил с добровольного участия духовенства и мирян в помощи голодающим на насильственное изъятие властью церковных ценностей⁷²⁷. На самом деле основной задачей постепенно становился раскол Церкви с целью ускорения ее ликвидации как таковой, а не спасение жизни голодающих. В ходе разворачивавшейся антицерковной кампании разрабатываемая ведомством Ф.Э. Дзержинского тактика поддержки лояльного режиму духовенства для разложения Церкви была скорректирована руководством страны и в целом успешно осуществлена карательными органами.

Кампания 1922 г. положила начало непосредственному руководству коммунистической партии религиозной политикой Советского государства и жесткому контролю над ней.

Руководящую роль в организации антицерковной кампании сыграло Политбюро ЦК РКП(б). По подсчетам Н.А. Кривовой, в марте 1922 г. оно обращалось к «церковному вопросу» почти на каждом заседании 2–3 раза в неделю, а иногда и в перерывах между заседаниями путем опрашивания своих членов. Интенсивность работы Политбюро ЦК по церковным проблемам была связана в тот период с началом изъятия церковных ценностей и организацией процессов над православным духовенством. Следующий пик напряженной работы Политбюро ЦК РКП(б) в этом направлении приходился на май, когда утверждались расстрельные приговоры: на 4 заседаниях было рассмотрено 12 вопросов. Всего за 1922 г. Политбюро рассмотрело на 20 заседаниях и обсудило 34 вопроса, связанных с Русской Церковью⁷²⁸. Директивы Политбюро устанавливали жесткий партийный контроль над политической, организационной и технической стороной кампании⁷²⁹.

Инициатором и фактическим руководителем антицерковной кампании был Л.Д. Троцкий, почти регулярно направлявший в Политбюро теоретические разработки и практические предложения, касавшиеся религиозной политики. Многие из проектов Л.Д. Троцкого были приняты в качестве постановлений Политбюро ЦК РКП(б) и легли в основу курса в отношении к Церкви.

12 марта Л.Д. Троцкий направил под грифом «с. секретно и с. срочно» записку в Политбюро с предложением использовать «советскую» часть духовенства для раскола Церкви, который выдвигался в качестве основной политической задачи кампании.

«Вся стратегия наша в данный период, – писал Л.Д. Троцкий, – должна быть рассчитана на раскол среди духовенства на конкретном вопросе: изъятие ценностей из церквей. Так как вопрос острый, то и раскол на этой почве может и должен принять очень острый характер, и той части духовенства, которая выскажется за изъятие и поможет изъятию, уже возврата назад к клике патриарха Тихона не будет. Посему полагаю, что блок с этой частью попов можно временно довести до введения в Помгол, тем более что нужно устранить какие бы то ни было подозрения и сомнения насчет того, что будто бы изъятые из церквей ценности расходуются не на нужды голодающих»⁷³⁰.

13 марта заседание Политбюро постановило «согласиться с предложением т. Троцкого о временном допущении «советской» части духовенства в органы Помгола в связи с изъятием ценностей из церквей»⁷³¹.

14 марта, т. е. уже на следующий день после принятия Полбюро принципиального решения о сотрудничестве с «советским» духовенством, ГПУ разослало по ряду губернских городов шифротелеграмму «о стягивании в Москву нужного духовенства». Местные чекисты должны были «предложить осведомителям-церковникам, проваленным, непригодным для работы на местах, выехать в Москву для временной агитационной работы». В столице они должны были не позднее 20 марта явиться к руководителю VI отделения секретного отдела (далее – СО) ГПУ А.Ф. Рутковскому. Работа их оплачивалась.

Вскоре глава СО ГПУ Т.П. Самсонов вызвал шифротелеграммой в Москву для тех же целей священников Введенского и Заборовского, а из Нижнего Новгорода архиепископа Евдокима (Мещерского) «с разделяющими их взгляды духовенством». Было решено провести в Москве совещание «прогрессивного духовенства». Организация такого совещания поручалась руководителю московских чекистов Ф.Д. Медведю. Указанное мероприятие финансировалось из сметы средств, выделенных на изъятие ценностей, особым целевым назначением⁷³².

Углубляя расхождение в церковной среде по вопросу об отношении к действиям богоборческих властей в ходе изъятия ценностей из храмов и монастырей, местные чекистские органы с конца марта 1922 г. начали проводить работу по сталкиванию между собой разных групп духовенства и отчитывались в своих действиях перед Лубянкой⁷³³.

17 марта Л.Д. Троцкий направил «всем членам Политбюро для сведения» записку, в которой особенно настаивал на необходимости в связи с активизацией изъятия церковных ценностей в центре и на местах «внести раскол в духовенство, проявляя в этом отношении решительную инициативу и взяв под защиту государственной власти тех священников, которые открыто выступают в пользу изъятия... в нашей агитации мы ссылаемся на то, что значительная часть духовенства открыла борьбу против скаредного отношения к ценностям со стороны бесчеловечных и жадных «князей церкви"»⁷³⁴. Таким образом, Л.Д. Троцкий внимательно следил за тем, чтобы вся кампания была направлена на ее тайную политическую цель – раскол и разгром церковной организации.

Перспективный план действий в отношении «советской» части духовенства, т. е. обновленческого движения, был сформулирован Л.Д. Троцким в письме в Политбюро от 30 марта 1922 г.

«Кампания по поводу голода... крайне выгодна, – писал он, – ибо заостряет все вопросы на судьбе церковных сокровищ. Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов целиком и открыто связать свою судьбу с вопросом об изъятии ценностей; во-вторых, заставить довести их эту кампанию до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии»⁷³⁵.

Л. Д. Троцкий, по существу, предлагал с помощью обновленцев изъять церковные ценности, расколоть Церковь и разгромить «контрреволюционное течение духовенства». Обновленческое движение («сменовеховское духовенство») Л.Д. Троцкий рассматривал как «опаснейшего врага завтрашнего дня», к ликвидации которого следует начать незамедлительно готовиться. В тот период он надеялся, что обновленцы созовут такой Поместный Собор, который окончательно развалит «тихоновскую церковь». После этого сразу же можно будет приступить к уничтожению самих обновленцев.

Предложения Л.Д. Троцкого от 30 марта были приняты членами Политбюро ЦК РКП(б) на заседании 26 мая 1922 г. На основании этого и подобных ему решений Политбюро ГПУ активизировало работу с обновленческими деятелями по их использованию для раскола и разложения Церкви. Следует отметить, что за ними, как и за «тихоновцами», был постепенно установлен тотальный контроль.

Согласно разработанной Л.Д. Троцким схеме, основным механизмом осуществления изъятия церковных ценностей должна была стать разветвленная сеть «в центре и в губерниях» «секретных руководящих комиссий» с параллельно существующими с целью их прикрытия «официальными комиссиями или столами при комитетах помощи голодающим для формальной приемки ценностей, переговорах с верующими и пр.»⁷³⁶. На основании этого проекта Л.Д. Троцкого, утвержденного в целом на Политбюро 20 марта, была создана своеобразная система осуществления антицерковной кампании, когда за ширмой официальных комиссий советской власти действовали реальные органы изъятия ценностей в виде особых комиссий, в которых участвовали наиболее доверенные лица РКП(б) и ГПУ. Таким образом, непосредственное проведение кампании было подчинено партийно-чекистскому руководству под прикрытием Помгола⁷³⁷.

После происшедшего в Шуе 15 марта 1922 г. столкновении верующих с властями среди партийных и советских руководителей возобладали настроения в пользу жестких, наступательных методов проведения изъятия⁷³⁸. В письме «товарищу Молотову. Для членов Политбюро» от 19 марта В. И. Ленин считал, что наступил наиболее удобный момент, чтобы «провести изъятие церковных ценностей самым решительным и быстрым образом», а также именно теперь дать самое решительно и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий»⁷³⁹. В этом письме В.И. Ленин четко определил две главные цели антицерковного наступления. Во-первых, получение средств, необходимых для осуществления внешних и внутриполитических планов Советского государства и прежде всего для укрепления позиций на Генуэзской конференции. Ужасы голода рассматривались В.И. Лениным лишь как обстоятельства, способствующие осуществлению таких планов. Во-вторых, речь шла о разгроме политического противника с широким применением расстрелов.

«Чем большее число представителей реакционного духовенства... удастся нам по этому поводу [т.е. в связи с изъятием ценностей. – А.К.] расстрелять, – указывал В.И. Ленин, – тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»⁷⁴⁰.

Таким образом, основной задачей кампании была отнюдь не помощь голодающим.

Отмеченные выше мысли В.И. Ленина перекликались с предложениями Л.Д. Троцкого в Политбюро от 22, 23, 24, 26 марта об энергичном проведении изъятия, об арестах и расстрелах⁷⁴¹.

Жесткая линия в отношении духовенства, разработанная Л.Д. Троцким и В.И. Лениным и санкционированная Политбюро ЦК РКП(б), претворялась в жизнь. По мнению Н.А. Кривовой, с конца марта 1922 г. в действиях властей стали преобладать карательные методы, а в ряде мест оперативное руководство кампанией осуществляли секретные Тройки в составе секретаря губкома партии, начальника губотдела ГПУ и губвоенкома⁷⁴². Политбюро, давшее общие директивы об обязательных расстрельных приговорах и беспощадных расстрелах, время от времени на своих заседаниях возвращалось к текущему руководству репрессиями⁷⁴³. Массовый террор в отношении духовенства был поднят на уровень церковной политики Советского государства.

В 1922 г. по всей стране прошло 250 судебных процессов, сфабрикованных в связи с «сопротивлением изъятию церковных ценностей»⁷⁴⁴. Уже к середине 1922 г. состоялся 231 судебный процесс, 732 человека оказались на скамье подсудимых, многие из них были расстреляны. Против духовенства применялась также трехлетняя административная высылка без суда, которая была введена декретом ВЦИК от 10 августа 1922 г.⁷⁴⁵ По сведениям священника М. Польского, в 1922 г. общее число жертв, погибших при столкновениях и расстрелянных по суду, было 2 691 человек белого духовенства, 1 962 монашествующих, 3 447 монахинь; всего 8 100 жертв⁷⁴⁶. Согласно новейшим данным Православного Свято-Тихоновского Богословского института, общее количество репрессированных в 1921–1923 гг. составило 10 000 человек, из которых расстрелян каждый пятый – всего около двух тысяч⁷⁴⁷.

Выработав общие установки антицерковной кампании и организовав ряд показательных процессов над «представителями реакционного духовенства», Политбюро ЦК РКП(б) доверило проведение кампании на местах ГПУ и «секретным руководящим комиссиям», принимая время от времени корректирующие их действия директивы.

Участие ГПУ в кампании по изъятию церковных ценностей выражалось прежде всего в регулярном, ежедневном сборе информации с мест о проведении изъятия, о настроениях духовенства и мирян, об актах сопротивления изъятию и о положении в обновленческом движении. Затем производился анализ информации в VI отделении СО ГПУ и представлялись сведения в высшие инстанции – Секретариат и Политбюро ЦК РКП(б). И наконец, вырабатывались предложения и рекомендации во властные структуры, главным образом в ЦК РКП(б) для принятия политических решений⁷⁴⁸.

Важнейшей целью ГПУ в 1922 г. было создание такой агентурно-осведомительной сети, которую можно было бы использовать не только с информационной целью, но и руководить через нее всей Церковью. Через своих осведомителей ГПУ рассчитывало контролировать создание обновленческой группы «Живая церковь» во главе с В. Д. Красницким⁷⁴⁹, отстранить с помощью обновленческих деятелей патриарха Тихона от церковной власти, заменить «тихоновцев» среди архиереев и в епархиальных управлениях на обновленцев и таким образом положить начало расколу в Церкви⁷⁵⁰.

Периодические информационные сводки ГПУ свидетельствуют о том, что в ходе осуществления кампании 1922 г. чекисты широко использовали свой карательный аппарат. Например, после того, как монахи Пафнутьевского монастыря в Калужской губернии отказались давать ценности, «мотивируя это отсутствием епископа, в отсутствие коего сдачу произвести невозможно», а собравшаяся у обители «толпа в 300 человек» отказалась допустить комиссию по изъятию ценностей к работе, секретный отдел ГПУ отдал «распоряжение немедленно закрыть монастырь и выселить монахов. Дело передать в Ревтрибунал»⁷⁵¹.

При получении донесений с мест о сопротивлении изъятию – руководство ГПУ отправляло в соответствующую губернию распоряжение о немедленном аресте «зачинщиков» и придании их суду Ревтрибунала. В этом суде обязательно должен был участвовать начальник губотдела ГПУ, «требуя суровых репрессий за сопротивление власти»; приговор следовало немедленно с нарочным доставлять на Лубянку. Так, 28 марта в Тамбовскую губернию СО ГПУ было «отдано распоряжение арестовывать подстрекателей и предавать их суду Ревтрибунала». В тот же день губотделом ГПУ в Орле были «произведены аресты подстрекателей», пытавшихся настроить толпу верующих воспрепятствовать изъятию церковных ценностей⁷⁵².

В борьбе с «тихоновцами» ГПУ применяло такие методы, как дискредитация и высылка неугодного властям духовенства и т.п.⁷⁵³

Важнейшая политическая задача кампании 1922 г., выдвинутая Политбюро ЦК РКП(б), – раскол Церкви – усилиями ГПУ была выполнена полностью. Руководство ГПУ так оценивало итоги деятельности своего ведомства за 1922 г.: «Православная церковь как единый аппарат к настоящему времени не существует, она разбита на несколько отдельных группировок, имеющих свои отдельные иерархии, находящиеся между собой в постоянной вражде и совершенно непримиримо друг к другу настроенных»⁷⁵⁴.

Парализовав репрессиями «тихоновцев», и в первую очередь канонически законное церковное руководство, ГПУ добилось создания обновленческой церковной организации, которая с самого начала оказалась, в свою очередь, расколотой на враждебные группировки⁷⁵⁵. Это обстоятельство также соответствовало замыслам богоборческой власти, которая посредством ГПУ могла, судя по обстоятельствам, то мирить их для «совместной» борьбы с Патриаршей Церковью, то ссорить, чтобы не усиливать «сменовеховское духовенство»

Следует отметить, что ГПУ не только претворяло в жизнь установки высшего партийно-государственного руководства, но и оказывало определенное воздействие на выработку линии Политбюро ЦК РКП(б) в ходе антицерковной кампании. Средством такого воздействия являлась секретная система как повседневной, так и аналитической информации вождей органами ГПУ. Кроме того, такие видные руководители чекистов, как Ф.Э. Дзержинский, В.Р. Межинский, Т.П. Самсонов, И.С. Уншлихт неоднократно выступали инициаторами обсуждения в Политбюро наиболее жестких мер в отношении Русской Православной Церкви. Так, в марте 1922 г. ГПУ обращалось в Политбюро по этим вопросам дважды (8 и 20 числа)⁷⁵⁶.

В ходе антицерковной кампании 1922 г. ГПУ постепенно заняло ведущее место в осуществлении в целом государственной политики в отношении Церкви. Складывалась такая система, согласно которой высшая партийно-государственная власть принимала важные политические решения в отношении религии и Церкви, а проведение их в жизнь передавалось главным образом органам ГПУ-ОГПУ. Ключевым органом борьбы с Церковью отныне на долгие годы стало VI («церковное») отделение секретного отдела ГПУ во главе с Е.А. Тучковым⁷⁵⁷. Согласно рапорту последнего, штат сотрудников VI отделения состоял из восьми человек (вместе с самим Е.А. Тучковым), которые были хотя и очень старательны, дисциплинированы, но мало развиты и малограмотны⁷⁵⁸.

Руководство со стороны Политбюро антицерковной кампанией 1922 г. привело ЦК РКП(б) к мнению о целесообразности постоянного и прямого партийного контроля религиозной политики в целом. Этот вывод был сделан осенью 1922 г., когда основной упор в проведении кампании все более перемещался с изъятия ценностей и репрессий против духовенства в сторону его углубления, и руководства сложным процессом раскола внутри Церкви, и нашел свое воплощение в решении создать при ЦК единую комиссию по церковным и антирелигиозным делам, которая должна была заменить или вобрать в себя несколько небольших комиссий, создававшихся ранее без единого плана при центральных партийных и советских органах. 3 октября 1922 г. члены антирелигиозной комиссии Агитпропотдела ЦК РКП(б) обратились к руководству партии с предложением создать единую комиссию, на которую были бы возложены все основные задачи, связанные как с проведением «церковной» политики, так и с организацией антирелигиозной пропаганды. При этом предполагалось в составе новой комиссии сохранить основное ядро антирелигиозной комиссии Агитпропа, существовавшей с июля 1921 г.⁷⁵⁹

В 1921 г. эта комиссия созвала несколько совещаний, на которых обсуждались вопросы о методах и формах антирелигиозной пропаганды. Постепенно задачи и функции комиссии расширялись. Так, на ее заседаниях в 1922 г. обсуждались некоторые принципиальные вопросы антицерковной кампании, связанные с координацией репрессивных и пропагандистских мероприятий. Агитационно-пропагандистскому обеспечению кампании Политбюро придавало особое значение.

Дело в том, что первые же известия о начавшейся кампании изъятия церковных ценностей на местах свидетельствовали о том, что партийные и советские органы, как и в годы гражданской войны, продолжали делать ставку – вместо «политической работы в массах» – на административно-карательные меры в отношении духовенства и мирян. Примечательно, что на «экстренном заседании членов обласкома Татарской республики» по предложению чекиста Денисова было решено «путем агентурной разработки выяснить местонахождение наиболее ценного церковного имущества и повести работу по подготовке к успешному экспроприированию этого имущества путем разного рода налетов и нападений на церкви и нападений на хранилища церковного имущества и пр.». В постановлении по этому вопросу особо подчеркивалось, что «означенная мера как наиболее конкретная, но опасная, требующая и тщательной подготовки и секретности, между тем по своим результатам может быть чрезвычайно полезной». На заседании Политбюро ЦК РКП(б) 15 марта 1922 г. было решено «отменить постановление Татобкома о методах изъятия ценностей, объявив ему выговор за принятие подобного решения»⁷⁶⁰.

Таким образом, средства проведения религиозной политики на местах в сравнении с 1918–1920 гг. не претерпели существенных изменений. Отмеченный выше «перекос» в работе местных органов обеспокоил Л.Д. Троцкого, который отводил особое место агитации и пропаганде в стимулировании раскола в Церкви и дискредитации «тихоновского» духовенства среди населения. Недостаточную активность, по мнению Л.Д. Троцкого, проявила и печать, от которой он потребовал «взять бешеный тон». В записке членам Политбюро от 23 марта 1922 г. Л.Д. Троцкий считал, что печать в своих пропагандистских материалах должна изображать положение в Церкви как раскол между верхами (епископатом), не желающими помочь голодающим, и низами Церкви, а в реальной политике следует подбирать и негласно поддерживать тех представителей духовенства, с помощью которых можно будет свалить и разгромить «контрреволюционную организацию, именуемую православной иерархией». В заключение своей записки Л.Д. Троцкий предлагал «всей партийной печати» на тему раскола Церкви «дать ряд статей. Повторять изо дня в день»⁷⁶¹.

Неудовлетворительность агитационного обеспечения антицерковной кампании Л.Д. Троцкий отмечал и в своей записке в Политбюро от 26 марта 1922 г.⁷⁶² Однако положение здесь почти не менялось. В письме в Политбюро от 9 апреля Л.Д. Троцкий прямо указывал, что «относительная успешность изъятия определяется не столько политической, сколько организационно-технической подготовкой... Губкомы весьма склонны задачу изъятия переложить на плечи начальников гарнизонов и председателей Госполитуправлений... Нужны чрезвычайные усилия для того, чтобы передвинуть дело на рельсы политики». Основные предложения Л.Д. Троцкого сводились к тому, что «необходима простецкая, элементарная агитация и пропаганда по самым элементарным простецким вопросам... Нужен решительный и твердый поворот в постановке нашей агитации и пропаганды»⁷⁶³.

Особое внимание Политбюро ЦК РКП(б) к агитационно-пропагандистскому обеспечению развернувшейся антицерковной кампании в немалой степени способствовало поддержке руководством партии отмеченного выше предложения, с которым обратилась 3 октября 1922 г. антирелигиозная комиссия Агитпропа. 13 октября того же года по докладу главы Агитпропа А.С. Бубнова Оргбюро ЦК РКП(б) решило за основу нового важного органа взять уже существовавшую при Агитпропе ЦК комиссию по антирелигиозной пропаганде, расширив ее за счет заместителя председателя ГПУ В.Р. Менжинского и председателя комиссии при Политбюро «по сектантским делам» П.Г. Смидовича. Предусматривалось «означенной комиссии дать полномочия как по ведению дел церковной политики... по руководству ее в центре и на местах, так и выработку директив по печатной и устной пропаганде и агитации», а «работу других комиссий по церковным делам – считать законченной». Особо подчеркивалась задача «установить тесную и постоянную связь с ГПУ»⁷⁶⁴.

17 октября 1922 г. состоялось организационное заседание новой комиссии, обратившейся в Политбюро с просьбой «утвердить комиссию в качестве единственной руководящей в делах церковной политики и антирелигиозной агитации и пропаганды», октября Политбюро ЦК РКП(б) окончательно утвердило состав комиссии и поручило ей представлять в Политбюро раз в две недели доклады о своей деятельности⁷⁶⁵.

Примечательно, что наиболее значительным в составе комиссии с самого начала ее деятельности было представительство ГПУ – кроме В. Р. Межинского в нее входили Т.Д. Дерибас, позже сменивший Т.П. Самсонова на посту руководителя секретного отдела ГПУ, и Е.А. Тучков, являвшийся с 8 ноября 1922 г. бессменным секретарем комиссии. В лице Е.А. Тучкова была установлена непосредственная связь комиссии с основным исполнителем ее решений – ГПУ. Важно отметить, что ГПУ не только было основным поставщиком информации и исполнителем решений комиссии, но и участвовало в принятии этих решений, оказывая тем самым определенное влияние на формирование религиозной политики.

В то же время нельзя и переоценивать роль ГПУ, так как в выработке большинства решений комиссии принимали участие члены высшего партийно-государственного руководства. Непосредственную связь между комиссией и Политбюро, Секретариатом ЦК осуществлял Е. Ярославский, назначенный постановлением Политбюро от 25 января 1923 г. председателем комиссии⁷⁶⁶.

В комиссию вошли представители: ВЦИК – П.Г. Смидович, Наркомюста – П.А. Красиков и агитпроповские специалисты антирелигиозники И.И. Скворцов-Степанов и И.П. Флеровский. В состав комиссии постепенно включали представителей и других «заинтересованных ведомств» – Наркомпроса, РЛКСМ, ВЦСПС и т.д. Члены комиссии являлись номенклатурой высокого ранга, так как все изменения в ее составе после предварительного обсуждения на Оргбюро утверждало Политбюро ЦК партии. В работе комиссии принимали участие ответственные работники центральных партийных и государственных органов. Только в 1922 г. в работе комиссии участвовал 31 видный партийный и государственный деятель⁷⁶⁷.

Состав комиссии отвечал направлению и задачам ее деятельности. В основном это был центрально-планирующий и координирующий религиозную политику орган, стратегию и основные направления работы которого непосредственно определяло Политбюро ЦК партии. Уже на первом своем организационном заседании комиссия «присвоила себе название: Комиссия по проведению отделения церкви от государства (КОМОТЦЕГОР)»⁷⁶⁸. В документации сама комиссия чаще всего придерживалась именно этого наименования. Однако в документах Политбюро она именуется как «Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) (АРК)»; встречается и ее наименование комиссией ЦК, а не «при ЦК»⁷⁶⁹.

За период деятельности Антирелигиозной комиссии (далее – АРК) – с первого рабочего заседания 23 октября 1922 г. по 4 ноября 1929 г. – состоялось 118 ее заседаний (из них в 1922 г. девять), на которых было рассмотрено 842 вопроса, посвященных государственной политике в отношении религии и Церкви, разрабатывались планы проведения различных мероприятий репрессивного и пропагандистского характера в «религиозной сфере», отдавались распоряжения соответствующим ведомствам и учреждениям, обсуждались проекты партийных директив по «церковному вопросу» и задачи распространения атеизма в стране, готовились материалы к съездам и пленумам ЦК партии. Заседания АРК проходили в приемной М.И. Калинина регулярно каждые две недели в 1922 г., в 1923–1929 гг. – раз в месяц (за исключением 1925 г.)⁷⁷⁰.

Антицерковную кампанию 1922 г. на местах осуществляли в основном карательные органы. Стремясь закрепить такое положение, Антирелигиозная комиссия 5 декабря 1922 г. дала на места директиву «по линии ЦК РКП(б) с разъяснением о том, что органами, проводящими практически церковную политику на местах, являются губотделы ГПУ» (под общим контролем АРК)⁷⁷¹. Формально не имея права самостоятельно вырабатывать и проводить религиозную политику, губотделы ГПУ во многом определяли ее конкретное исполнение на местах. Тем самым V («церковный») отдел Наркомюста постепенно терял возможность влиять на практическое проведение религиозной политики на местном уровне.

Усиление влияния партийных и карательных органов на политику в отношении религии и Церкви вело к тому, что V отдел НКЮ, все более отдаляясь от решения практических вопросов в этой сфере, превращался в своеобразный экспертно-консультативный орган по отношению к государственным ведомствам и учреждениям, в той или иной степени касавшимся деятельности религиозных организаций. В конце 1922 г. Малый Совнарком, ссылаясь на параллелизм в работе ГПУ–НКВД и ликвидационного отдела НКЮ, поставил вопрос об упразднении последнего⁷⁷². Лишь обращение главы отдела П.А. Красикова к В. И. Ленину предотвратило это решение⁷⁷³. В августе 1924 г. V отдел НКЮ был упразднен, а его функции в основном переданы Секретариату ВЦИК⁷⁷⁴.

Таким образом, одним из важнейших итогов кампании 1922 г. явилось складывание системы органов центральной власти по проведению религиозной политики. Во главе этой системы стояло Политбюро ЦК партии, Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) координировала и направляла антицерковную деятельность различных ведомств и учреждений, непосредственным исполнителем карательных мер и проводником религиозной политики в основном были органы ГПУ-ОГПУ-НКВД. Все это позволило Советскому государству от осуществления различных антицерковных кампаний перейти после 1922 г. к планомерному и последовательному вытеснению Церкви из всех сфер общественной жизни, сменившемуся в конце 1920-х годов курсом на полную ликвидацию религии и Церкви в обществе.

В 1922 г. были созданы и новые механизмы давления на Церковь, которые отмеченные выше органы будут затем активно использовать. Согласно постановлению ВЦИК от 3 августа 1922 г., «ни одно религиозное общество какого бы то ни было культа не может открывать свои действия без регистрации его в отделе управления губ. или облисполкома». Для регистрации следовало представить «устав общества, список его членов и членов исполнительного органа», а также «список учредителей, дав о них полные сведения по установленной форме» и целый ряд других документов. Предусматривался отказ от регистрации, если «устав общества... задачи его и методы деятельности противоречат Конституции РСФСР и ее законам»⁷⁷⁵. Однако это понятная статья на деле оставляла большой простор для произвола властей.

Инструкции ВЦИК от 10 августа 1922 г. жестко вводила принцип обязательной регистрации «частных объединений, обществ или союзов», включая религиозные общины, в Народном комиссариате внутренних дел и его местных органах, которым теперь принадлежало право разрешать или запрещать существование таких организаций⁷⁷⁶.

Религиозные общества, не зарегистрировавшиеся в указанном выше порядке, считались закрытыми. «Разрешительный» принцип станет основой всего последующего советского законодательства в религиозной области.

Поместный Собор (1917–1918 гг.) на первой же своей сессии разработал и принял положение об организации Высшего церковного управления (далее – ВЦУ), которое должно было работать в промежутках между сессиями Собора. В главе второй данной работы отмечалось, что по уставу, принятому Собором при патриархе, учреждались архиерейский Синод и Высший Церковный Совет из представителей белого духовенства и мирян. Решено было, что Священный Синод должен состоять из председателя (патриарха) и 12 членов: постоянных – Киевского митрополита и 6 архиереев, избираемых Поместным Собором на 3 года, и 5 архипастырей, вызываемых по очереди на один год, по одному из каждого округа. Все епархии Русской Православной Церкви предполагалось объединить в 5 округов: Северо-Западный, Юго-Западный, Центральный, Восточный и Сибирский. В состав Высшего Церковного Совета (далее – ВЦС) должны были входить: патриарх (председатель) и 15 членов: 3 иерарха по избранию Священного Синода, а остальные члены ВЦС по избранию Собора – один монах, 5 клириков из белого духовенства и 6 мирян. К ведению Священного Синода были отнесены дела, касающиеся вероучения, богослужения, церковной дисциплины и управления, общего надзора за духовным просвещением. Высший Церковный Совет должен был заниматься по преимуществу внешней стороной церковно-административных, церковно-хозяйственных дел, ревизией и контролем, в его же компетенцию входили вопросы социального характера, связанные с благотворительностью, светским правом и т.д. Особо важные дела: защита прав и привилегий Церкви, открытие новых духовных школ, подготовка к Поместному Собору, а также утверждение сметы доходов и расходов церковных учреждений – подлежали рассмотрению соединенного присутствия Священного Синода и Высшего Церковного Совета⁷⁷⁷.

Согласно принятому Собором определению о правах и обязанностях патриарха, первоиерарх пользовался правом посещения всех епархий Российской Церкви, поддерживал отношения с автокефальными Православными Церквами по вопросам церковной жизни, принимал жалобы на архиереев и давал им надлежащий ход, имел высшее начальственное наблюдение за всеми центральными учреждениями при Священном Синоде и Высшем Церковном Совете, а также имел «долг печалования перед государственной властью». Имя патриарха должно было возноситься за богослужением во всех храмах Российской Православной Церкви⁷⁷⁸.

На последних заседаниях своей первой сессии перед роспуском на рождественские каникулы Собор избрал высшие органы церковного управления – Священный Синод и Высший Церковный Совет. Именно этому составу ВЦУ надлежало вести церковный корабль в полные драматизма годы гражданской войны. Это бремя ответственности осложнялось тем немаловажным обстоятельством, что Поместный Собор, как известно, не завершил своей работы, предстояло принять решения еще по 13 вопросам. Обсудить их предполагалось на следующей сессии в 1919 г., которая в тех условиях не могла собраться. Высшей церковной власти предстояло провести в жизнь, насколько это было возможно в обстановке полыхавшей гражданской войны, решения трех сессий Собора и определить позицию Церкви в связи с политикой новой власти по отношению к религии и православному духовенству.

Для изучения деятельности ВЦУ важно прежде всего установить, какие изменения в его составе произошли в годы гражданской войны. Собор избрал высшие органы церковного управления в следующем составе: Киевский митрополит Владимир вошел в Синод как его постоянный член. Членами Синода были избраны получившие наибольшее количество голосов митрополиты: Новгородский Арсений, Харьковский Антоний, Владимирский Сергий, Тифлисский Платон; архиепископы Кишиневский Анастасий и Волынский Евлогий. Заместителями членов Синода были признаны без отдельного голосования те кандидаты, которые по количеству голосов следовали за избранными в Синод: епископ Вятский Никандр (Феноменов), архиепископ Таврический Димитрий (Абашидзе), митрополит Петроградский Вениамин (Казанский), архиепископ Могилевский Константин (Булычев), архиепископ Тамбовский Кирилл (Смирнов), архиепископ Пермский Андроник (Никольский). В Высший Церковный Совет Собор избрал от монашествующих архимандрита Виссариона; от клириков из белого духовенства – протоиерея А.В. Санковского, протопресвитера Н.А. Любимова, протоиерея А.М. Станиславского, протопресвитера Г. Шавельского, псаломщика А.Г. Куляшева и от мирян – профессоров С.Н. Булгакова, И.М. Громогласова, П.Д. Лапина, князя Е.Н. Трубецкого, А.В. Карташева, С. М. Раевского⁷⁷⁹.

С начала 1919 г. из членов ВЦУ, кроме непосредственно возглавлявшего управления патриарха, присутствовали в Москве и участвовали в заседаниях Синода: митрополиты – Новгородский Арсений, Владимирский Сергий, теперь Тифлисский Кирилл (Смирнов), архиепископ Вятский Никандр (все – по избранию Собора), архиепископ Архангельский Нафанаил (Троицкий) (в порядке очереди); в заседаниях Высшего Церковного Совета – архимандрит Алексий (Житецкий), протопресвитер Н.А. Любимов, протоиерей А.М. Станиславский, протоиерей П.А. Миртов (отсутствовал с 24 (11) октября 1919 г.), профессора И.М. Громогласов и П.Д. Лапин, псаломщик А.Г. Куляшев⁷⁸⁰. Вместе с патриархом это было 13 человек, в то время как в полном составе ВЦУ должно быть 28 членов. Таким образом, в начале 1919 г. реальный состав органов высшей церковной власти уменьшился вполовину.

Некоторые из членов Синода выехали в свои епархии «для устроения церковных дел» (например, митрополит Киевский Антоний и архиепископ Кишиневский Анастасий); несколько членов ВЦС были отпущены «для поправления здоровья» (например, профессор С.Н. Булгаков, С.М. Раевский, протоиерей А.В. Санковский). Вернуться в Москву через фронты гражданской войны им было непросто⁷⁸¹. Члены Высшего Церковного Совета А.В. Карташев и князь Е.Н. Трубецкой получили в конце 1918 г. отпуск «без сохранения содержания» с замещением их должности другим лицом в случае неявки в свое время из отпуска к исполнению служебных обязанностей⁷⁸². О причинах неявки ряда членов ВЦУ, как и о том, живы ли они, высшая церковная власть сведений не имела. Так, архиепископ Оренбургский Мефодий (Герасимов) был вызван ВЦУ телеграммой 10 июня (18 мая) 1919 г., но никакого известия в ответ не получено; архиепископ Смоленский Феодосий (Феодосиев) был вызван в Москву по постановлению от 10 февраля (28 января) 1919 г., но этот вызов был возвращен почтой «за ненахождением адресата»⁷⁸³.

Должностные обязанности некоторых отсутствовавших членов Синода и Высшего Церковного Совета временно возлагались на «имеющихся налицо» их коллег по Высшему церковному управлению. Так, 21 (8) марта 1919 г. ВЦУ постановило «члена Св. Синода митрополита Тифлисского и Бакинского Кирилла (Смирнова) определить временно, до возвращения архиепископа Анастасия (Грибановского) в состав членов Высшего Церковного Совета с возложением на него обязанностей председателя финансово-хозяйственного отдела ВЦС»⁷⁸⁴.

7 ноября (25 октября) 1919 г. патриарх, Синод и ВЦС в соединенном присутствии «имели суждение о неполноте личного состава Высшего церковного управления вследствие продолжительного отсутствия некоторых его членов, вызванного чрезвычайными обстоятельствами переживаемого момента». Принимая во внимание, что «остающиеся налицо члены Высшего церковного управления не располагают точными сведениями не только о причинах отсутствия некоторых лиц, но и месте их пребывания» и что «при наличном составе членов Св. Синода и ВЦС сохраняется законная возможность составления как каждого из этих учреждений, так и их соединенного присутствия», было принято следующее постановление.

«Не замещая отсутствующих членов ВЦУ по избранию Священного Собора их кандидатами и не вызывая вновь очередных иерархов в Священный Синод, ограничить временно состав Священного Синода и Высшего Церковного Совета наличными членами этих учреждений»⁷⁸⁵.

Следует отметить, что из той половины членов ВЦУ, которые остались в его непосредственном распоряжении – 13 человек, постоянно участвовали в работе органов высшей церковной власти не более 9. Такое положение объяснимо тем, что правящие архиереи, входившие в состав Синода, должны были время от времени выезжать в свои епархии, кроме того, почти постоянно кто-либо из членов ВЦУ находился в отпуске⁷⁸⁶. Например, в феврале-марте 1920 г. в заседаниях ВЦУ участвовали: патриарх Тихон, члены Синода – митрополит Владимирский Сергий, митрополит Тифлисский Кирилл, архиепископ Архангельский Нафанаил, архиепископ Вятский Никандр, члены Высшего Церковного Совета – епископ Боровский Алексий (Житецкий), протопресвитер Н.А. Любимов, профессор И.М. Громогласов, А.Г. Куляшев⁷⁸⁷. Однако Высшее церковное управление продолжало, как и раньше, регулярно, то есть в среднем 3–4 раза в месяц, проводить свои заседания. Члены Синода и Высшего Церковного Совета входили в состав действовавших при ВЦУ отделов: административного, финансово-хозяйственного, а также миссионерского совета.

ВЦУ обслуживали канцелярии Синода и ВЦС, число служащих которых из-за финансовых затруднений и значительного сокращения поступавших к рассмотрению дел с осени 1918 г. по осень 1920 г. уменьшилось более чем втрое. Всего же в канцеляриях ВЦУ оставалось 8 штатных служащих: П.В. Гурьев, В.Н. Самуилов, И.П. Смердынский, Н.В. Нумеров, М.М. Гребинский, А.И. Оранский, М.А. Лебедев, Г.И. Верюжский⁷⁸⁸.

«В 1916 г. канцелярия Синода исчисляла свою переписку в 30 000 входящих номеров и в 15 000 протоколов и журналов. Ныне канцелярия,– констатировало ВЦУ в декабре 1918 г., – считает свои бумаги в сотнях и десятках»⁷⁸⁹.

В этом же постановлении отмечалось, что «большая часть служащих высшей церковной власти получают около 300 руб. в месяц, недостаточных для покупки пуда ржаной муки... Созданные для чиновников оклады не соответствуют выработанным Советской властью нормам оплаты труда». Однако «вызвышение материального обеспечения служащих» упиралось в «ограниченность имеющихся в распоряжении Высшего церковного управления средств»⁷⁹⁰.

Деятельность ВЦУ осуществлялась в чрезвычайно сложных условиях острой нехватки самого необходимого. Согласно справке члена ВЦС протоиерея А.М. Станиславского, составленной 5 февраля 1920 г. в ответ на требование юридического отдела Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов представить точную опись имущества, принадлежавшего Высшему церковному управлению, уже к концу 1918 г. оно лишилось недвижимого и почти всего движимого имущества. Так, имущество ВЦУ, находившееся в здании бывшей Московской духовной семинарии, было реквизировано для 3-го дома Советов летом 1918 г. Имущество, находившееся в епархиальном доме (Лихов переулок, 6) было изъято реквизиторами хозяйственного отдела Моссовета согласно мандату от 24 декабря 1918 г. и предоставлено в полное распоряжение Московского народного политехникума. Библиотека дома перешла в ведение Комиссариата народного просвещения. Шкафы с учебными пособиями были реквизированы отделом народного образования Московского губсовета⁷⁹¹.

ВЦУ оставили в епархиальном доме «для своих нужд маленькую комнату для заседаний и 5 комнат для канцелярии»⁷⁹². Однако все расходы на содержание бывшего епархиального дома (отопление, освещение, водоснабжение и канализация, городской налог и мелкий ремонт) продолжали поступать из крайне скудных средств Высшего церковного управления. 26 (13) февраля 1918 г. ВЦУ в соединенном присутствии Синода и ВЦС заслушало доклад члена Высшего Церковного Совета протоиерея А.В. Санковского «О мерах к уменьшению расходов на содержание епархиального дома за счет средств Высшего церковного управления». Докладчик особо подчеркивал, что «единственным и целесообразным выходом из-под такого бремени является оставление епархиального дома и переход в какое-либо другое помещение». Высшая церковная власть постановила «привлечь к участию в этих расходах все учреждения и лиц, пользующихся этим домом» и «поручить чиновнику особых поручений при ВЦУ А.И. Оранскому войти в сношение... с администрацией народного политехникума о принятии на себя части расходов по отоплению, освещению, канализации и содержании прислуги со дня помещения политехникума в доме № 6», а также «установить с 1 января 1919 г. с жильцов дома плату за отопление и освещение помещений»⁷⁹³.

Заседания Синода, а также «соединенные присутствия» органов Высшего церковного управления под председательством патриарха проходили в основном в патриаршей резиденции на Троицком подворье⁷⁹⁴. Высший Церковный Совет проводил свои заседания в епархиальном доме, где также размещалась, как отмечалось выше, канцелярия ВЦУ.

В расходовании материальных средств на собственные нужды высшей церковной властью был установлен режим жесткой экономии. В декабре 1918 г. был сокращен штат обслуживавших патриарха канцелярских чиновников – в распоряжении первосвятителя остались лишь его личный секретарь и помощник секретаря⁷⁹⁵. Примечательно, что соединенное присутствие Синода и Высшего Церковного Совета 17 (4) декабря 1919 г. рассматривало в числе прочих вопрос о выделении 500 руб. члену ВЦС А.Г. Куляшеву за приобретенную им ленту для пишущей машинки в канцелярию ВЦУ⁷⁹⁶.

28 (15) ноября 1919 г. Синод и ВЦС на совместном заседании определили «на будущее время не производить дальнейшего увеличения оклада содержания для членов и штатных служащих Высшего церковного управления ввиду ограниченности средств у ВЦУ»⁷⁹⁷. 13 февраля (31 января) 1920 г. по докладу А.Г. Куляшева ВЦУ приняло постановление об организации снабжения членов высшей церковной власти и служащих канцелярии продуктами. В нем отмечалось, что «в связи с быстрым ростом цен на хлеб и предметы первой необходимости повышать параллельно с ценами ставки жалованья невозможно. Остается один исход – просить епархиальные советы плодородных губерний придти на помощь и организовать посылку сухарей и печеного хлеба»⁷⁹⁸.

«В Патриархии у нас холодно и голодно, – писал в декабре 1919 г. патриарх Тихон профессору Петроградской духовной академии И.С. Пальмову. – Некогда жатву жизни пахать, а холода-заботы и деревянный дом»⁷⁹⁹.

Приведенные факты, свидетельствуя о весьма непростых материальных условиях функционирования ВЦУ, наглядно опровергают расхожие пропагандистские штампы официальной советской печати 20-х гг. о том, что «у кормила духовной власти стоят сытые и праздные князья церкви, ради своих земных богатств и выгод нещадно эксплуатирующие религиозные чувства трудящихся масс»⁸⁰⁰.

Несмотря на крайнюю стесненность в средствах, ВЦУ находило возможным выделять «от патриарших щедрот единовременные денежные пособия» обращавшимся за помощью священнослужителям и членам их семей, а также лицам из профессорско-преподавательского состава упраздненных советской властью духовных школ. Так, 17 (4) октября 1919 г. Высшее церковное управление решило выдать единовременное пособие «от патриарших щедрот» в сумме 1000 руб. бывшему профессору Московской духовной академии А.Д. Беляеву, имевшего «выслугу 35 лет и лишенного ныне пенсии»⁸⁰¹.

На выдачу подобного рода пособий в 1919 г. в ведение патриарха было отчислено 50 000 руб. «из состоящих в распоряжении Высшего церковного управления свечных сумм»⁸⁰². В постановлении Синода и ВЦС от 14 (1) марта 1919 г. прямо признавалось, что «в распоряжении Высшего церковного управления средств для назначения постоянных пособий бывшим служащим в духовно-учебных заведениях не имеется»⁸⁰³. Однако и сравнительно небольшие, выделенные в качестве единовременных выплат средства – от 250 до 1000 руб. на одного просителя – являлись необходимой помощью для остро нуждавшихся. Для справки целесообразно привести следующие данные о ценах 1919 г. в Москве и других крупных городах центральных губерний советской России за фунт: хлеб – 80 – 85 руб., масло сливочное – 650 руб., масло постное – 600 руб., картофель – 25 руб., крупа манная – 200 руб.⁸⁰⁴

В связи с прекращением Советским государством всяких выплат на церковные нужды священнослужители обращались в ВЦУ с запросами, «в какой форме предполагается вспоможение духовенству (пособие или пенсия)», а также просили «сообщить о назначении сбора в пенсионный капитал»⁸⁰⁵. Для решения вопроса о пенсиях духовенству 1 ноября (19 октября) 1918г. при Высшем церковном управлении была образована подкомиссия под председательством члена ВЦС протоиерея А.В. Санковского.

«Этой подкомиссией,– констатировало ВЦУ весной 1920 г., – вопрос не был разрешен». 3 апреля (21 марта) 1920 г. Синод и ВЦС поручили финансово-хозяйственному отделу Высшего Церковного Совета под председательством митрополита Тифлисского Кирилла (Смирнова) «выработать проект положения о вспомоществовании духовенству в виде пенсии или пособия, причем одним из источников этого вспомоществования предполагается пенсионный вычет из священно-церковнослужителей»⁸⁰⁶.

Дело осложнялось тем, что к тому времени, т.е. апрелю 1920 г., канцелярии ВЦУ не удалось получить в Народном комиссариате труда и социального обеспечения документальной справки о порядке, условиях и размерах пенсии всех служивших в бывшем «ведомстве Православного Исповедания» («священно-церковнослужителей за епархиальную службу, учащих в церковно-приходских школах и духовно-учебных заведениях ведомства и бывших гражданских чинов центральных и местных учреждений ведомства»)⁸⁰⁷. 28 (15) марта 1919 г. ВЦУ обязало канцелярию ВЦС «войти в официальные и личные сношения с Комиссариатом социального обеспечения на предмет получения от него письменного сообщения о порядке назначения пенсий по духовному ведомству»⁸⁰⁸. За все время попыток установить контакты с этим советским учреждением высшая церковная власть была вынуждена в большинстве случаев вместо назначения пенсий выделять, как отмечалось выше, единовременные пособия либо вообще отклонять подобные просьбы «за неимением средств», рекомендовав при этом просителям «обратиться в местный отдел социального обеспечения»⁸⁰⁹.

ВЦУ стремилось оказать посильную помощь также и заключенным в тюрьмах и концентрационных лагерях «лицам духовного звания». Особенно тяжелым было материальное положение семей священнослужителей, ставших жертвами красного террора⁸¹⁰.

«В настоящее время, – писал в Соборный Совет П.А. Сербаринов, брат арестованного в ночь на 26(13) сентября 1918 г. петроградского священника Г.А. Сербаринова, – жена моего брата и двое маленьких детей остались совершенно без средств. Отсутствие средств в связи со страшной дороговизной на все и особенно продукты питания обрекает на голодную смерть несчастную, ни в чем не повинную семью»⁸¹¹.

По сообщению в ВЦУ епископа Филиппа (Ставицкого), временно управлявшего Смоленской епархией, 20 (7) сентября 1918 г. был расстрелян священник села Аксиньино Юхновского уезда Капитон Сергиевский.

«От потрясений и горя в течение двух месяцев умерли жена и старший сын его. Сироты имеют от роду Клавдия – 8 лет, Валентина– 13 лет и Агния – 19 лет»⁸¹².

Подобных сведений о семьях священнослужителей – жертв красного террора сохранилось немало в архивных фондах Поместного Собора и канцелярии ВЦУ и патриарха Тихона⁸¹³.

Еще в начале сентября 1918 г. Совет объединенных приходов г. Москвы обратился с ходатайством к высшей церковной власти «об обеспечении арестуемых членов клира и семейств подвергаемых казни членов клира». Рассмотрев это прошение, ВЦУ 22(9) ноября 1918 г. постановило «разъяснить циркуляром епархиальным начальствам... что за арестуемыми и заключенными в тюрьмы членами клира должно быть сохраняемо все причитающееся им по занимаемой должности содержание. Что же касается обеспечения сиротствующих семейств членов клира, то таковое обеспечение, особливо для семейств, лишившихся своих отцов при условиях столь исключительных, должно составлять предмет заботы и попечения тех приходов, где они проходили свое служение; затем прийти на помощь таким семействам долг христианского братолюбия священнослужителей епархии, преосвященных архипастырей и епархиальных собраний». В случаях же крайней необходимости, при отсутствии средств в епархии, «епархиальные начальства» могли обращаться с ходатайствами «по оказанию единовременного пособия семействам казненных членов клира» в Высшее церковное управление. О постоянном же пенсионном обеспечении таких семейств «иметь суждение в зависимости от условий церковной жизни»⁸¹⁴.

В ноябре 1918 г. Синод и ВЦС на совместном заседании назначили «от Высшего церковного управления представителем в политический Красный Крест члена Высшего Церковного Совета профессора П.Д. Лапина»⁸¹⁵. 24 ( 11) февраля 1919 г. ВЦУ обязало профессора Н.Д. Кузнецова «принять на себя труд юридической помощи заключенным в московских тюрьмах духовным лицам и для сего войти в состав членов Красного Креста», «руководство делом материальной помощи тем же лицам» было возложено на членов ВЦС протоиерея А.М. Станиславского и архимандрита Алексия⁸¹⁶. В их распоряжение высшая церковная власть тогда же назначила 10 000 руб. из сумм 5-рублевого попудного свечного сбора «на предмет выдачи пособий духовным и другим лицам, заключенным в тюрьмы, чтобы отпуск сей суммы производился частями, по мере надобности»⁸¹⁷.

ВЦУ не отказывало в помощи и светским лицам, попавшим в беду. Так, в августе 1919 г. к патриарху с ходатайством «об оказании пособия ввиду крайне тяжелого положения» обратилась «киевская группа граждан в количестве 65 человек (60 мужчин и 5 женщин), взятых в качестве заложников и помещенных в концентрационном лагере Андрониевского монастыря г. Москвы». По объяснению просителей, они испытывали нужду в самом необходимом: большинство из них не имели не только «исправной обуви и одежды, но второй смены нательного белья», так как все они были «отправлены в Москву из Киевского лагеря внезапно, без предупреждения» и потому не имели возможности «получить от своих родных и близких самых необходимых вещей». Кроме того, они испытывали «большой недостаток в питании» и за отсутствием денежных средств не имели возможности «чем-нибудь улучшить скудный казенный паек». 3 сентября (21 августа) 1919 г. ВЦУ постановило «отпустить в распоряжение члена ВЦС А.М. Станиславского на оказание помощи просителям 15 000 руб., а также «обратить на тот же предмет 10 000 руб. из личных средств патриарха»⁸¹⁸.

Важнейшим направлением деятельности ВЦУ являлось осуществление решений Поместного Собора 1917–1918 гг. В связи с соборным постановлением административно разделить Церковь на 5 митрополичьих округов с митрополитами во главе, а округа на епархии ВЦУ приняло 23 (10) июня 1919 г. указ «об умножении числа епископов и образовании новых полусамостоятельных викариатств». С осени 1919 г. Синод и Высший Церковный Совет в соединенном присутствии слушали рапорты правящих архиереев 06 учреждении новых викариатств в их епархиях. Так, две кафедры викарных архиереев были открыты в Московской епархии (в дополнение к четырем существовавшим), в Ярославской епархии вместо двух существовавших викариатств были учреждены пять полусамостоятельных викариатств, по одному новому викариатству было учреждено в Нижегородской и Калужской епархиях и т.п.⁸¹⁹ По замыслу высшей церковной власти, «умножение числа архиерейских кафедр в епархиях способствовало достижению более близкого общения епископа со своей паствой»⁸²⁰.

Высшая церковная власть, особенно в условиях атеистического государства, придавала важное значение «деятельному распространению слова Божьего», т.е. проповеднической миссии. Поместный Собор определил меры по повышению качества и интенсивности проповедей. Он постановил читать проповеди на всех богослужениях, а не только по воскресным дням и великим праздникам. В помощь духовенству в этом деле, как отмечалось в главе второй данной работы, предполагалось создать особый институт благовестников из наиболее подготовленных и преданных делу Церкви мирян, в том числе женщин.

«Православная Российская Церковь, – констатировали Синод и ВЦС на совместном заседании 27 (14) июня 1919 г., – в тяжелое время остается без специальных благовестников, апологетов и руководителей евангельского благовестил. Взять этих лиц нет возможности: их нет, их нужно подготовить. В благовестниках и апологетах нуждается каждая епархия».

Для их подготовки на этом заседании было решено открыть в Москве полугодичные подготовительные курсы. Слушателями этих курсов могли быть «лица с образованием не ниже среднего», лекторами же – «епископы и священники, мужи науки, знакомые с положением защиты христианства за границей и с историей внешней и внутренней миссии, а также миссионеры»⁸²¹.

«Признавая распространение истин Христова учения и проведения их в жизнь людей особенно необходимым в настоящее время», высшая церковная власть утвердила 19 (6) сентября 1919г. устав Содружества христианской молодежи. Следует отметить, что основная цель этого Содружества («распространение христианских идей для достижения идеалов христианской религии»), а также меры для достижения этой цели («устройство лекций на богословские темы, диспутов и бесед по вопросам веры и религии, молитвенных собраний, духовных концертов, религиозных вечеров, паломничеств и т.п.») не противоречили советскому законодательству рассматриваемого периода, которое признавало «свободу религиозной и антирелигиозной пропаганды за всеми гражданами»⁸²².

Продекларированной «свободой религиозной пропаганды» высшая церковная власть попыталась воспользоваться и «для борьбы с возрастающим неверием». 31 (18) января 1919 г. ВЦУ утвердило разработанный миссионерским советом при Синоде план издания «различных видов апологетической литературы, включая брошюры и листки с разбором положений современной антирелигиозной литературы». В постановлении особо подчеркивалось, что «полемическая литература должна давать ответ на все положения выпускаемых в свет антирелигиозных произведений»⁸²³. Однако осуществить этот план из-за противодействий органов власти не удалось.

На совместных заседаниях Синода и ВЦС неоднократно рассматривались «дела, порученные Собором Высшему церковному управлению». Так, на заседании 4 июля (21) июня 1919 г. были выделены дела «уже исполненные» (например, «меры к обеспечению военного и придворного духовенства»)⁸²⁴, «отложенные рассмотрением для более благоприятного времени» (например, «о преобразовании духовно-учебных заведений, ныне закрытых») и «намеченные для ближайшего рассмотрения» (например, «об учреждении при патриаршем престоле Всероссийского совета приходских общин, о выработке проекта устава Всероссийского союза приходов»)⁸²⁵.

Следует отметить, что высшая церковная власть осознавала недостаточность некоторых мероприятий и постановлений Собора, которые, по словам члена ВЦС А.Г. Куляшева, «были рассчитаны на более благоприятное положение Церкви, в настоящее же время действуют иные факторы»⁸²⁶. На заседании ВЦУ 28(15 марта) 1919 г. А.Г. Куляшев сделал обстоятельный доклад «о необходимости безотлагательных реформ в Русской Церкви, которые вызываются переживаемым моментом времени». Докладчик «в первую очередь просил рассмотреть вопросы о коренном изменении епископской работы на местах, о задачах, цели и типе современного православного пастырства», а также «о мероприятиях Русской Церкви против языческого культивирования православного народа». ВЦУ одобрило основные положения представленного доклада и «для более детального и всестороннего раскрытия и освещения основных положений его» образовало две комиссии: одну под председательством митрополита Тифлисского Кирилла, вторую во главе с митрополитом Новгородским Арсением⁸²⁷.

Исходя из того, что «преподавание Закона Божия вне школы не было воспрещено декретом Советской власти», ВЦУ несколько раз обсуждало вопрос о религиозно-нравственном просвещении детей дошкольного и школьного возраста. Совместное заседание органов высшей церковной власти 1 ноября (19 октября) 1919 г. постановило, что «крайне необходимо в спешном порядке разработать новую систему религиозно-нравственного просвещения детей», и поручило выполнение этой задачи школьно-просветительскому отделу ВЦУ⁸²⁸.

В своей деятельности ВЦУ стремилось исходить из того положения, в котором оказалась Православная Церковь в период революционных потрясений и в результате антирелигиозных акций новой власти. Высшая церковная власть так оценивала состояние Православной Церкви к исходу 1918 г.: «Ныне многие стороны жизни замерли, многие роды деятельности аннулированы – закрыты духовно-учебные заведения, прекратилось печатание церковно-богослужебных и религиозно-нравственных книг, ликвидирован страховой отдел духовного ведомства, воспрещены покупка, продажа и аренда недвижимостей... отняты специальные средства, прекращен отпуск казенных кредитов, еще в прошлом году достигавший 35 000 000 руб., приостановлено производство пенсий. Высшая церковная власть разъединена с половиною епархий, входивших в состав Российской Церкви»⁸²⁹.

Изучение делопроизводства канцелярии ВЦУ в 1918–1920 гг. (представлений и ходатайств органов епархиального управления, а также циркулярных указов епархиальным преосвященным) показывает, что в различные периоды гражданской войны число епархий, с которыми Высшая церковная власть поддерживала связь колебалось от 17 до 29 из общего числа 67⁸³⁰.

9/10 рассмотренных органами высшей церковной власти дел имели внутрицерковный характер. Типичным примером рассматривавшихся ВЦУ дел служит следующая повестка дня совместного заседания Синода и Высшего Церковного Совета 2 января 1919 г. (20 декабря 1918 г.): «Об увольнении членов Полоцкого епархиального совета свящ. Б. Пистровича и А. Новикова и о назначении на их место прот. П. Беляева и В. Понятовского. Об открытии в г. Костроме пастырско-богословских курсов. О назначении пособия бывшему счетоводу счетного отдела канцелярии ВЦС В. Праведникову. Об утверждении избранных Минским епархиальным собранием лиц в должностях председателя и членов Минского епархиального ревизионного комитета. О назначении пособия бывшему секретарю школьно-просветительского отдела канцелярии ВЦС В. Емельяновичу. О выдаче содержания за ноябрь и декабрь 1918 г. преосвященному Кириллу, митрополиту Тифлисскому. О выдаче содержания епископу Якутскому Евфимию (Лапину) за время с 8 сентября 1918 г. по 1 января 1919 г. О назначении единовременного пособия преподавателю Владимирской духовной семинарии А. Победоносцеву. О сокращении тарелочных и кружечных сборов»⁸³¹. На каждом заседании ВЦУ рассматривалось от 8 до 15 дел, более половины из которых касались тяжелого материально-финансового положения духовных академий и семинарий, многих священнослужителей и даже целых епархий.

В рапорте на имя патриарха от 5 ноября (23 октября) 1918 г. архиепископ Иоасаф (Каллистов), управлявший Московской епархией, доносил о «полном отсутствии средств в Московском епархиальном управлении на удовлетворение насущных неотложных потребностей. Бывшее в прошлом сентябре месяце епархиальное собрание обязалось на средства епархии содержать епархиальный совет, уплачивать в течение полугода полное содержание преподавателям и служащим ликвидированных духовно-учебных заведений, открыть и содержать пастырско-богословские курсы, выдать попечительству о бедных духовного звания 80 000 руб. на содержание призреваемых в приютах до ликвидации попечительства, выплачивать пенсии бывшим служащим духовно-учебных заведений, жалованье миссионерам и пенсии их семьям, содержание архиерея и служащих при них... На удовлетворение этих нужд средств никаких не имеется. Между тем множество лиц, которых епархия обязалась содержать, обращаются с настойчивыми ходатайствами об уплате им денег»⁸³².

8 ноября (25 октября) 1918 г. соединенное заседание СинодВЦС, рассмотрев просьбу архиепископа Иоасафа «о выдаче из сумм, имеющихся в распоряжении Высшего церковного управления, ссуды в размере 75 000 руб.», постановило «в испрашиваемом заимообразном отпуске из средств ВЦУ на содержание Московского епархиального управления отказать за отсутствием средств»⁸³³.

Ненамного лучшим было материальное положение и в других епархиях, оказавшихся в пределах Советской республики. Согласно представлению Владимирского епархиального управления от 9 мая (26 апреля) 1919 г. в ВЦУ, поступавшие в епархиальную казну взносы «недостаточны для покрытия епархиальных нужд, а епархиальный свечной завод национализирован»⁸³⁴.

1 августа (19 июля) 1919 г. Синод и Высший Церковный Совет в «соединенном их присутствии под председательством патриарха слушали представленную канцелярией ВЦС докладную записку о состоянии епархиально-церковной жизни, составленную по данным протоколов чрезвычайных епархиальных собраний клириков и мирян 1918 г.». Хотя эти протоколы поступили только из 17 епархий, они содержали достаточные сведения для выводов о материальном положении Православной Церкви в Советской республике. Из всего разнообразия вопросов, обсуждавшихся на епархиальных собраниях, в докладной записке были выделены следующие, как «имеющие для всей Российской Церкви значение»: «епархиальная казна; мероприятия по обеспечению духовенства средствами содержания; способы оказания помощи бедным лицам духовного звания»⁸³⁵. Такое положение осложнялось тем, что уже 25 (12) октября 1918 г. ВЦУ констатировало, что «общецерковной казны фактически нет»⁸³⁶.

Основные источники формирования общецерковной казны были определены еще Поместным Собором, который при этом исходил из следующего. Свечной доход долгое время занимал одно из первых мест в источниках денежных поступлений Церкви Синодального периода. Обороты петербургского и московского епархиальных свечных заводов в 1908 г. достигали 2 млн. руб., по другим епархиям ежегодные обороты свечных заводов составляли по 300– 500 тыс. руб.⁸³⁷ В 1913 г. Синод получил 16 млн. руб. чистой свечной прибыли, что составляло 38,6% от всех денежных поступлений, исключая доходы монастырей⁸³⁸. В приходе церковных денежных сумм и капиталов Петроградской епархии за 1915 г., достигавшем 3 млн. 135 тыс. руб., чистая свечная прибыль составляла 1 млн. 186 тыс. руб., т.е. более трети⁸³⁹.

2 декабря 1917 г. Собор постановил «установить с 1 января 1918г. с выпускаемых из епархиальных, монастырских и других церковных свечных заводов церковных свеч особый сбор по пять руб. с пуда... Взимание сбора возложить на свечные заводы, а дело заведывания сим сбором сосредоточить в центральном комитете епархиальных свечных заводов». В этом постановлении центральному комитету епархиальных свечных заводов также предписывалось выдать «на нужды Собора в 1918 г. до двух миллионов руб. и одного миллиона на содержание служащих Св. Синода»⁸⁴⁰.

Однако уже в апреле 1918г. центральный комитет епархиальных свечных заводов заявил «о невозможности по состоянию средств» исполнить указанное выше определение. 23(10) апреля ВЦУ постановило:

«1) распространить установленный для текущего года 5-рублевый попудный сбор на 1919 г.

2) настоятельно предложить правлениям епархиальных заводов незамедлительно внести непосредственно в комитет как числящиеся в правлении долги комитету, так и 5-рублевое попудное обложение свеч в 1917 г.»⁸⁴¹

Выполнить это распоряжение в условиях начавшейся национализации церковных и монастырских имуществ, включая свечные заводы, было уже невозможно. Примечательно, что в Москве национализация церковной недвижимости началась с реквизиции 3 февраля 1918г. епархиального свечного завода⁸⁴².

По сведениям «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем вооруженными силами на юге России А. Деникине», с 1918 г. «во многих епархиях захватываются свечные заводы, дающие главный источник существования епархии, и окончательно разграбляются»⁸⁴³.

К 18 (5) октября 1918 г. в счет 5-рублевого попудного свечного сбора на нужды Высшего церковного управления поступило лишь 118 951 руб. 71 коп. К 19 (6) октября по счетам счетного отдела ВЦС, было «сумм, состоящих в распоряжении Высшего церковного управления 183 911 руб. 53 коп. и билетами 2 400»⁸⁴⁴. Этих сумм не хватало даже на важнейшие общецерковные дела, большая часть средств на которые была уже истрачена. Так, 19 (6) октября ВЦУ постановило «ввиду недостатка средств и установления особого контроля со стороны правительства за всеми выходящими вновь изданиями печатание Соборных деяний временно приостановить и посему образование особой Комиссии при Высшем церковном управлении для дальнейшего дела печатания изданий признать излишним»⁸⁴⁵.

25 (12 ) октября ВЦУ констатировало, что установленный Собором денежный попудный свечной сбор, имевший целью образование общецерковной казны, до сих пор почти не поступал из епархий, так как за счет его назначалось содержание служащим в духовно-учебных заведениях.

«Инструкция Комиссариата юстиции от 30 августа по применению означенного декрета 23 января, одним из пунктов которой предусматривается отобрание в распоряжение советских учреждений и епархиальных свечных заводов, – подчеркивалось в постановлении ВЦУ, – делает еще менее вероятным поступление указанного сбора в будущем». Оценивая перспективы общецерковной казны, ВЦУ прогнозировало, что «при современных же условиях нет оснований и вообще рассчитывать на ее образование, по крайней мере в ближайшее будущее время»⁸⁴⁶.

В 1919 г. положение с поступлениями в общецерковную казну сумм от 5-рублевого попудного свечного сбора заметно не улучшилось. Так, согласно представлению митрополита Новгородского Арсения на имя патриарха Тихона от 7 мая (24 апреля) 1919 г., «совет народного хозяйства, взявший в свое заведывание Новгородский епархиальный свечной завод, отказывает в каких бы то ни было взносах со свечного завода на епархиальные и общецерковные нужды». Новгородский епархиальный совет разрешил «принтам и старостам церквей покупать свечи и прочее, что прежде приобреталось на свечном заводе, там, где они найдут это более удобным и выгодным для себя», а также предоставил «благочинническим округам или приходским советам самим устанавливать цену на продаваемые церковные свечи, чтобы иметь возможность внести на общецерковные нужды те деньги, которые теперь не поступают со свечного завода»⁸⁴⁷.

13 сентября (31 августа) 1918г. Собор учредил «в целях усиления средств общецерковной казны особый церковный сбор под наименованием «церковная лепта», производимый повсеместно в период с 1-го октября по 21-е ноября включительно». 27 (14) декабря Синод и ВЦС решили «не отлагать производство сбора до следующего очередного срока [с 1 октября до 21 ноября 1919 г. – А.К.] ввиду необходимости пополнения общецерковной казны» и назначили «в 1919 г. для производства учрежденного Священным Собором особого церковного сбора под наименованием «церковная лепта» период времени с 15 (28) февраля до 1 (14) июня»⁸⁴⁸.

Важным источником пополнения общецерковной казны, по замыслу высшей церковной власти, должен был стать 5% сбор с валового годового дохода монастырей. Однако и здесь возникли большие затруднения. Во-первых, как отмечалось в предшествующей главе данной работы, за годы гражданской войны общее количество монастырей уменьшилось более чем вполовину. Кроме того, они постоянно находились под угрозой закрытия. Материальное положение многих из действовавших обитателей в результате осуществления национализации монастырских имуществ было крайне тяжелым. Так, управлявший Тверской епархией епископ Старицкий Серафим (Александров) в донесении на имя патриарха от 29 (16) сентября 1919 г. следующим образом характеризовал состояние подведомственных ему монастырей: «У Кашинского Сретенского монастыря в 1918 г. изъяты земли, леса, все лучшие корпуса с кельями, весь лесной материал, заготовленный в большом количестве для нужд монастыря, пчеловодная пасека, весь сельскохозяйственный инвентарь, все запасы продовольствия и даже заготовленные на посев семена ржи, овса и льна... Церковных доходов ввиду отсутствия свеч [свечной завод к этому времени был национализирован. – А.К. ], лишения печь просфоры на продажу по церквам города и его уезда, вследствие невыдачи муки на это, едва хватает на самое скромное поддержание храмов. Кроме того, сестрам обители предъявляется требование выселиться в 2-х недельный срок, а здания монастыря предназначены для нужд отдела социального обеспечения, вследствие чего монастырю грозит совершенное разорение... Что касается Шестаковского монастыря, то все лучшее из монастырского хозяйства реквизировано и обитель в материальном отношении крайне стеснена. Не имея ни хлебных, ни денежных запасов, монастырь терпит острую нужду и не в состоянии не только внести 5% налог, но и прокормить сестер обители, которым также предъявлено требование о выселении из монастыря»⁸⁴⁹.

10 октября (27 сентября) 1919 г. ВЦУ постановило освободить оба указанных выше монастыря от уплаты в общецерковную казну 5% сбора с их валового дохода за 1918 г.⁸⁵⁰ Подобного рода постановления Высшему церковному управлению приходилось принимать и в отношении монастырей ряда других епархий. Например, в представлении Новгородского епархиального совета в феврале 1919г. в ВЦУ сообщалось о «критическом положении Филиппо-Ирапской пустыни Череповецкого уезда, Кирилло-Новоезерского и Валдайского Иверского монастырей, лишившихся всех статей, по которым получались доходы»⁸⁵¹. 27 (14) февраля Новгородский епархиальный совет докладывал ВЦУ о «невозможности для настоятелей и настоятельниц» монастырей Тихвинского и Череповецкого уездов внести 5% с валового дохода «на общецерковные нужды»⁸⁵².

Исследователи, касавшиеся экономического положения монастырей в первой четверти XX в., неоднократно отмечали, что собственные доходы православных обителей могут быть определены лишь приблизительно⁸⁵³. Если денежные пособия монастырям от государства в 1913 г. составляли 440 тыс. руб., то сумма ежегодных монастырских доходов достигала к тому времени 20 млн. руб.⁸⁵⁴ Скопленные монастырями капиталы оценивались в 1913 г. в 65,6 млн. руб.⁸⁵⁵ Монастыри-землевладельцы вели собственное хозяйство, а также сдавали землю в аренду (на 1 января 1917 г. сдавалось в аренду 276 тыс. десятин). Сводных данных о монастырском сельском хозяйстве нет, но в литературе имеются отдельные яркие примеры. Согласно мнению ряда исследователей, в целом доходы от монастырского сельского хозяйства до 1918 г. даже в тех случаях, когда оно велось на высоком агротехническом уровне, составляли отнюдь не главную долю по сравнению с другими источниками⁸⁵⁶. По подсчетам В.Д. Дервиза, от сельского хозяйства Троице-Сергиева Лавра получала в предреволюционные годы не менее 3% общих доходов⁸⁵⁷. В структуре доходов таких крупнейших монастырей как Александро-Невская и Троице-Сергиева Лавры за 1915–1917 гг. первое место занимала арендная плата за земельные участки, жилые дома и др. строения, т. е. доход от недвижимых имуществ, а второе – продажа свечей⁸⁵⁸. Свечное производство традиционно, вплоть до 1918 г., было высокодоходной отраслью монастырского хозяйства и вместе с продажей свечей служило одним из главных источников, приносивших прибыль.

Таким образом, национализация советской властью епархиальных и монастырских свечных заводов повлияла самым отрицательным образом на оба указанных выше основных источника общецерковной казны.

9 апреля 1919 г. Народный комиссариат юстиции постановил, что разрешенные властью добровольные сборы-складчины верующих можно производить «лишь на нужды определенного храма, часовни, молитвенного дома». Сборы же в общецерковную казну или епархиальную кассу были признаны незаконными⁸⁵⁹. Однако реализовать это требование в условиях гражданской войны и становления аппарата советской власти на местах было по существу невозможно. Духовенство и миряне фактически полулегально продолжали делать на общецерковные и епархиальные нужды специальные сборы, а также отчисления от различных церковных доходов.

Ограниченность в источниках пополнения общецерковной казны непосредственным образом отразилась на материальном положении высшей церковной иерархии. По утвержденному ВЦУ 21 (8) мая 1918 г. «Положению об обеспечении епархиальных и викарных архиереев», их годовой оклад был определен в размере 7 500 руб. (или 625 руб. в месяц) из сумм 5% сбора с валового дохода монастырей, поступавшего, как уже отмечалось, в общецерковную казну⁸⁶⁰. Нерегулярное и весьма ограниченное поступление в общецерковную казну этих сумм, предназначенных на содержание преосвященных епархиальных и викарных, приводило не только к задержкам в выплате назначенного им оклада, но нередко и к тому, что прибывшие в Москву в ВЦУ и по различным делам архиереи не имели даже средств, чтобы затем вернуться в свои епархии. Например, в декабре 1918 г. в Высшее церковное управление поступило прошение епископа Якутского и Вилюйского Евфимия (Лапина) «о выдаче ему какой-либо части содержания, следуемого за 1918 г. по должности епископа Якутского». Владыка Евфимий пояснял, что «будучи лишен возможности после окончания занятий Св. Собора выехать из Москвы в епархию и не получая ниоткуда и никакого содержания с 8 сентября текущего года», он испытывает «острую нужду в деньгах для уплаты революционного налога»⁸⁶¹.

Следует также отметить, что установленный высшей церковной властью в мае 1918 г. годовой оклад епархиальным архиереям за весь период гражданской войны ни разу не повышался, в то время как цены, особенно на продовольственные продукты, как отмечалось в одном из постановлений ВЦУ, «непрерывно и чрез мерно возрастают»⁸⁶². Например, в октябре 1919 г. любой из правящих архиереев мог купить на свое месячное содержание в 625 руб. только фунт постного масла или три фунта манной крупы.

По замечанию Д.В. Поспеловского, «с введением карточной системы на снабжение питанием в годы военного коммунизма духовенство определяется как паразитный класс, физическое существование которого становится теперь возможным благодаря жертвенности верующих»⁸⁶³. Согласно пункту 14 циркуляра Наркомюста по вопросу отделения Церкви от государства, опубликованного в «Известиях» от 5 февраля 1919 г., верующим не запрещалось «производить добровольные сборы-складчины... на содержание служителей культа»⁸⁶⁴.

Быт архиереев в первые годы советской власти составлял разительный контраст с условиями их жизни и архипастырского служения в дореволюционной России. Протопресвитер Г. Шавельский, хорошо знавший условия жизни и умонастроения высшей церковной иерархии в предреволюционный период, вспоминал: «У нас, как ни в одной из других православных церквей, епископское служение и вся жизнь епископа были обставлены особенным величием, пышностью и торжественностью. В этом, несомненно, проглядывала серьезная цель – возвысить престиж епископа и его служения. Несомненно также, что пышность и торжественность всей архиерейской обстановки неразумными ревнителями величия владычного сана, – с одной стороны, самими честолюбивыми и славолюбивыми владыками, – с другой, у нас – часто доводились до абсурда, до полного извращения самой идеи епископского служения. Они делали наших владык похожими на самых изнеженных и избалованных барынь, которые спать любят на мягком, есть нежное и сладкое, одеваться в шелковистое и пышное, ездить – непременно в каретах... Внешний блеск и величие часто скрывали от толпы духовное убожество носителя высшего священного сана, но компенсировать его не могли. Мишура всегда останется мишурой, как бы ни подделывали ее под золото. И один наружный блеск внешней обстановки епископского служения не мог дать того, что требуется от настоящего епископа... В конце же концов, жестоко страдала из-за нее Церковь»⁸⁶⁵.

Далее протопресвитер Г. Шавельский писал о том, что отмеченные им черты жизни архиереев вели к оторванности их «и от своей паствы, и от своего клира». При этом он делал следующую оговорку: «Имел наш епископат, конечно, и достойных представителей»⁸⁶⁶.

Высшие церковные иерархи (митрополиты, архиепископы и епископы) не только вели такой же обеспеченный образ жизни, как и верхи господствующих классов, но и нередко приобщались к новейшим способам обогащения. Об этом свидетельствует характерный случай, о котором рассказывал в узком кругу Волынский епископ Евлогий (Георгиевский). В 1899 г. на юбилей одного из маститых иерархов съехалось свыше 20 архиереев. О чем же они говорили, отслужив молебен и собравшись на трапезу? Не было сказано, вспоминал владыка Евлогий, «ни одной живой мысли, ни одного горячего слова о положении Церкви, упадке веры». Но зато рассказчик, самый молодой из собравшихся, «был поражен, с какой опытностью и знанием дела велись рассуждения о курсе железнодорожных облигаций, о наиболее верном помещении капиталов». Естественно, что при таком положении далеко не все из владык имели нравственный авторитет среди клира и мирян.

Изменения общественного положения, условий жизни и архипастырского служения епископата, наступившее в период революционных потрясений и гражданской войны, значительно повлияли на настроения, охватившие в те годы широкие круги верующих, – стремление материально и морально поддержать гонимую Церковь и ее священнослужителей. Вот как описывает одна из почитательниц патриарха Тихона настроения верующих в начале 20-х гг. «в день храмового праздника у Словущего Воскресения, что в Барашевском переулке в Москве». «Утро серое, неприглядное. Моросит дождь. Вот подходит с Покровки архиерей. Ряса его внизу забрызгана грязью, в руке он несет круглую коробку со своей митрой. В толпе снимают шапки, его обступают, и все тянутся к нему за благословением. Но и это, к моему удивлению, происходит тихо и мирно. А владыка старается никого не обойти своим благословением, и лицо его также спокойно и радостно.

«Какая разница, – думается мне, – когда наши епископы разъезжали в нарядных каретах, их так не встречали. А если и собирались кучки зевак, то главным образом для того, чтобы полюбоваться на запряженную цугом и разукрашенную золочеными гербами митрополичью карету и бриллиантами на его клобуке. А теперь... смиренно они [архиереи.– А.К.] ходят пешком во всякую погоду. Никаким внешним великолепием они не окружены, а с каким почетом и благоговением встречает их народ... Отошли от них все блага мирские, и сами они стали не от мира сего...»⁸⁶⁷.

Особой проблемой, многократно обсуждавшейся на заседаниях ВЦУ, была судьба духовно-учебных заведений, оказавшихся в невыносимо тяжелых для их дальнейшего существования условиях. Почти все из них фактически закрывались советской властью как духовно-учебные заведения и передавались в ведение Народного комиссариата просвещения. Осенью 1918 г. высшая церковная власть отмечала, что «после отобрания духовно-учебных заведений и других капиталов духовного ведомства и состоявшегося 23 января декрета Советской власти об отделении церкви от государства, с прекращением отпуска из казны кредитов на духовно-учебные нужды, Высшее церковное управление лишилось всех тех источников, на которые относилось прежде содержание духовно-учебных заведений, в том числе духовных академий»⁸⁶⁸. Для выдачи лишь до 14 (1) сентября 1918 г. «основного содержания» преподавателям и служащим духовно-учебных заведений определением Священного Собора 28 (15) марта того же года был установлен 10-рублевый попудный свечной сбор. После 14 (1) сентября 1918 г. весь этот сбор должен был поступать уже исключительно в общецерковную казну. Однако с осени 1918 г. развернулась национализация, как отмечалось выше, основной массы епархиальных свечных заводов. Таким образом, из-за внешних и внутрицерковных обстоятельств епархии могли как-то профинансировать содержание преподавателей и служащих духовно-учебных заведений лишь до сентября 1918 г.

Постановлением патриарха, Синода и ВЦС от 3 сентября (21 августа) 1918 г. были утверждены сметы трех духовных академий – Петроградской, Московской и Казанской на вторую половину того же года⁸⁶⁹. Однако полностью обеспечить запланированное финансирование Высшее церковное управление уже не смогло. Так, 14 (1) ноября 1918 г. правление Московской духовной академии сообщало в Высший Церковный Совет о «полном отсутствии в распоряжении академического правления свободной наличности для авансовых выдач»⁸⁷⁰. 25 (12) октября 1918 г. Синод и ВЦС «имели суждение по вопросу об источниках содержания Московской, Казанской и Петроградской духовных академий во вторую половину 1918/1919 учебного года, т.е. с 1 (14) января 1919 гражданского года»⁸⁷¹. ВЦУ решило «с полной определенностью сообщить Советам академий, что если не изменятся внешние условия жизни Церкви и не возвращены будут ей отобранные капиталы или не поступит каких-либо средств специально на содержание академий, то Высшее церковное управление с начала будущего гражданского года, т.е. с 1 (14) января 1919 г. лишено будет возможности ассигновать необходимые на содержание академий и личного состава служащих суммы»⁸⁷². 26 (13) февраля 1919г. ВЦУ отклонило «за отсутствием средств» ходатайство правления Казанской духовной академии об «увеличении на 50% содержания личного состава и пенсионеров академии»⁸⁷³.

Для решения финансово-хозяйственных вопросов духовных академий высшая церковная власть нередко использовала нетрадиционные подходы. 23 (10) мая 1919 г. ВЦУ предоставило Казанскому епархиальному совету «имеющиеся у него суммы, подлежащие перечислению в общецерковную казну, передавать правлению Казанской духовной академии в счет тех ассигнований, какие сделаны правлению академии Высшим церковным управлением»⁸⁷⁴. В ответ на ходатайство правления Казанской духовной академии о выдаче пособия за первую половину 1920 г. в 30 000 руб. ВЦУ постановлением от 3 мая (20 апреля) того же года разрешило «получить назначенную академии сумму из денег Казанского епархиального совета, подлежащих высылке в Москву на нужды Высшего церковного управления»⁸⁷⁵. Аналогичные решения ВЦУ принимало в ряде случаев таких же прошений с мест.

Своеобразное положение складывалось в Московской духовной академии. 21 (8) января 1919 г. Синод и ВЦС, заслушав доклад ее ректора «об открытии учебных заведений в марте сего года», приняли следующее постановление.

«Ввиду полной невозможности... с пользой для дела вести ученые и учебные занятия, ввиду незначительного количества самих студентов и крайней дороговизны их содержания и признавая полезным и необходимым, особенно в настоящее время, привлечь академические силы к защите учения Св. Церкви от нападения на нее со стороны различных лжеучителей и людей неверующих», следует:

«1) учебные занятия со студентами Московской духовной академии в марте сего года не открывать,

2) привлечь профессоров духовной академии к чтению публичных лекций на религиозные темы в Москве и к составлению популярных брошюр в опровержение содержащихся в множестве противорелигиозных книг и брошюр, появляющихся в настоящее время»⁸⁷⁶.

9 мая (26 апреля) 1919 г. ВЦУ, рассмотрев предложение исполняющего должность ректора Московской духовной академии профессора С. С. Глаголева о возобновлении занятий в ней 29 (16) августа, уведомило Совет академии, что «не может принять на себя обязательство по обеспечению ее содержанием с будущего года» и предложило учредить при академии особую ликвидационную комиссию»⁸⁷⁷. Состоявшийся 11 июня (29 мая) 1919 г. Совет академии принял по поводу этого указа ВЦУ специальное определение. В нем отмечалось, что поскольку «полное прекращение жизнедеятельности академии в настоящее тяжелое для Церкви время крайне нежелательно», Совет академии «изъявляет свою полную готовность впредь, до улучшения хозяйственно-финансовой жизни Высшего церковного управления исполнять свои учебные обязанности, не претендуя на получение установленного жалованья от Высшей церковной власти». Вместо ликвидационной комиссии Совет ходатайствовал об учреждении при академии административно-хозяйственной комиссии или правления, «поручив ему исполнение текущих академических дел и охрану академического имущества». Совет просил «назначить пособие к содержанию лишь первых членов означенной комиссии – ректора академии протоиерея А. Орлова, помощника проректора игумена Иоасафа и исполняющего обязанности эконома священника К. Любомудрова, а также на канцелярские и другие расходы – 30 000 руб. из общецерковной казны на одно полугодие»⁸⁷⁸. Совет также просил разрешения «в наступающем году возобновить чтение академических лекций по предметной (а не курсовой) системе с 15 сентября ст. стиля в Сергиевом Посаде или Москве, причем предоставить право слушания этих лекций и тем студентам других академий, которые по каким-либо причинам не имели возможности продолжить свое образование в своих академиях». Предполагалось «наряду с чтением нормальных академических курсов организовать чтение публичных популярных лекций научно-богословского характера в Москве»⁸⁷⁹.

Таким образом, академическая корпорация по существу просила предоставить ей решение всех хозяйственных вопросов академии (от организации академических занятий в наступающем учебном году до изыскания помещений для них и т.п.). 20 (7) июня 1919 г. Высшее церковное управление положительно разрешило все просьбы, изложенные в приведенном выше определении Совета академии. Вслед за этим, 27 (14) июня Синод и ВЦС признали «возможным применить к Казанской духовной академии... постановление от 7 (20) июня 1919 г. относительно Московской духовной академии», предупредив Совет Казанской академии, что «в пособие на ее содержание может быть назначено не более 30 000 руб. на полугодие»⁸⁸⁰. 8 августа (26 июля) 1919 г. высшая церковная власть разрешила Совету Казанской духовной академии возобновить в ней занятия «применительно к тому порядку, какой указан в постановлении ВЦУ от 7(20) июня сего года для Московской духовной академии по предметной, а не курсовой системе, и назначить на содержание академии 30 000 руб. на одно полугодие»⁸⁸¹. В октябре 1919г. ректор Казанской духовной академии епископ Анатолий (Грисюк) доносил в ВЦУ, что «16 (29) сентября в комнатах бывшей академической библиотеки начались чтением лекций правильные учебные занятия»⁸⁸². Почти одновременно с возобновлением занятий Совет академии с разрешения высшей церковной власти «возбудил соответствующее ходатайство перед гражданской властью о зарегистрировании академии под именем Богословского института или Высшей богословской школы»⁸⁸³.

В январе 1920 г. Синод и ВЦС назначили Советам Московской и Казанской духовных академий на первую половину указанного года из общецерковных средств по 30 000 руб.⁸⁸⁴ Однако положение этих высших богословских школ оставалось крайне тяжелым. Сохранившаяся переписка членов профессорской корпорации наглядно иллюстрирует, как с течением времени все более набирал силу процесс распада духовных школ. Так, в феврале 1919 г. ректор Казанской духовной академии епископ Василий сообщал в Петроград профессору Н.Н. Глубоковскому, что «в главном здании заразный госпиталь, почему пришлось отказаться даже от академической церкви и перейти в приходскую... Денег по-видимому хватит лишь до конца текущего года»⁸⁸⁵. 14 мая 1919 г. К. Харлампович писал из Казани Н.Н. Глубоковскому о том, что от всей разоренной духовной академии цела лишь библиотека, которая «охраняется грамотой от Центрального управления по делам архивов при помощи здешнего уполномоченного проф. Стратонова»⁸⁸⁶. Крупнейший ученый и богослов, профессор Московской духовной академии П. Флоренский в письме к Н.Н. Глубоковскому от 13 марта 1919 г. с болью душевной констатировал, что «академии нашей, можно сказать, нет, и это очень грустно»⁸⁸⁷.

С. Волков, оставивший подробные воспоминания о последнем периоде существования Московской духовной академии, писал следующее. «Последний 1918/1919 учебный год был скоропостижно закончен на пятой неделе Великого поста. Экзаменов не было... Студенты разъехались почти сразу. Разогнал начавшийся голод. Академия была не в силах содержать столовую». После этого академический храм и остальные помещения были захвачены студентами электрокурсов, созданных при Военно-электрической академии⁸⁸⁸. Лишившись помещений, «все же академия боролась за свое существование, пусть даже призрачное, собираясь то в одном, то в другом московском монастыре»⁸⁸⁹. К началу 1919/1920 учебного года в штате академии состояло 33 человека. На I курс было зачислено 46 студентов и 4 вольнослушателя. До весны 1920 г. занятия проходили в помещении Усачевской биржевой артели, а затем – до окончания их в августе – в епархиальном доме. В 1920 г. было зачислено 25 студентов и 5 вольнослушателей. Занятия велись с октября 1920 г. по 15 мая 1921 г. сначала в храме св. Иоанна Воина на Божедомке, а с января 1921 г. – в храме Святой Троицы на Листах. В 1921/1922 учебном году на I курс было принято 65 студентов и 13 вольнослушателей. С августа 1921 г. академия разместилась в Высоко-Петровском монастыре⁸⁹⁰. На ее содержание производился тарелочный сбор по храмам Москвы, которым заведовал профессор В.П. Виноградов. Кроме того, поступали пожертвования от разных лиц⁸⁹¹.

Однако в новых условиях было невозможно восстановить нормальный учебный процесс. С. Волков вспоминал, что «многие профессора разъехались по родным местам, другие жили в Сергиеве и крайне редко выбирались в Москву, а подавляющее большинство пыталось устроиться на советскую службу, чтобы не умереть с голоду. ...студенты старших курсов как-то «на ходу» сдавали свои экзамены и писали сочинения, чтобы получить степень кандидата богословия, но все это было случайным и непрочным. Академия давно уже превратилась в бедствующий остров среди моря житейского, и волны этого моря... наконец поглотили остров целиком»⁸⁹².

Епископ Иларион (Троицкий), состоявший в то время профессором Московской духовной академии, сообщал в письме от 9 июня 1921 г. Н.Н. Глубоковскому: «Академия сейчас в роспусках. Занятия ведутся, но едва-едва, ведь студенты физически не могут заниматься, ибо заедает забота о дне насущном. Иные (С.С. Глаголев, Д.И. Введенский, М.М. Тураев, Е.А. Воронцов, В.К. Мишин) в Посаде подвизаются на разных поприщах, до детских домов включительно. Московские профессора рассеяны и одержимы делами»⁸⁹³. Следует отметить, что в Москве и Сергиевом Посаде отдельные профессора продолжали занятия в частном порядке, студенты готовили к защите курсовые работы по крайней мере до 1924 г.⁸⁹⁴

Ректор Киевской духовной академии писал 20 августа 1920 г. Н.Н. Глубоковскому: «В нынешнее время академия наша, как другие академии, собственно не существует. Новых слушателей не имеет и нет надежды на их поступление. Все наше существование ограничивается тем, что «ликвидируем старую академию»: экзаменуем некоторых студентов, читаем семестровые и кандидатские сочинения. Скоро, кажется, и эта работа может прекратиться»⁸⁹⁵. До1920 г. существовала и Казанская духовная академия⁸⁹⁶. О судьбе Петроградской духовной академии в 1918 г. речь шла во второй главе данной работы.

Таким образом, несмотря на все усилия ВЦУ по поддержанию высших богословских школ – выделение посильных средств из общецерковных сумм, предоставление полной хозяйственной самостоятельности, к исходу гражданской войны все 4 духовные академии Русской Православной Церкви фактически прекратили свое существование. Лишенные традиционных источников финансирования в ходе первых же мероприятий советской власти в религиозной политике, академии так и не смогли в условиях разрухи и голода гражданской войны наладить материально-хозяйственную основу своего существования.

Новые условия выдвигали необходимость специального богословского образования в несколько иных, чем прежние, духовно-учебных заведениях, более приспособленных к текущим церковным задачам и выживанию в советской действительности. Согласно постановлениям Поместного Собора, не только духовенство, но и миряне, т.е. «православный церковный народ» должен был стать непосредственным строителем церковной жизни (всякий православный христианин обязан был так или иначе участвовать в жизни своей приходской общины, миряне также состояли членами органов церковного управления и т.д.). Такое положение обязывало каждого христианина, как отмечал Совет союза духовенства и мирян, «к более близкому, более глубокому ознакомлению и усвоению христианского вероучения, христианского мировоззрения и церковных порядков и законоположений». «Идя навстречу этой неотложной, глубоко назревшей потребности времени», Совет союза духовенства и мирян по предложению профессора Московской духовной академии В.П. Виноградова «в заседании 11 мая ст. ст. 1918 года постановил открыть в Москве при епархиальном доме с 12 мая Православную народную академию богословских наук», состоящую «под архипастырским покровительством патриарха Московского и всея России»⁸⁹⁷.

Согласно принятому уставу, Православная народная академия имела «задачей распространение православно-богословского просвещения среди самых широких кругов и масс православно-церковного общества и народа с целью:

1) более глубокого и сознательного усвоения христианского мировоззрения и взаимопонимания между всеми слоями церковного народа

2) подготовки всех членов Церкви к сознательной и плодотворной практической работе для Церкви во всех приходских и епархиальных учреждениях

3) содействие в подготовке к пастырскому служению лиц, чувствующих к нему призвание, а также усовершенствование в деле пастырства лиц священного сана».

Для выполнения этих целей в Православной народной академии были организованы «параллельно три рода систематических курсов по богословским наукам, или три отделения: первое отделение – общедоступные богословские курсы для всех желающих (обоего пола) вне зависимости от степени их общего образования; второе отделение – высшие богословские курсы для лиц (обоего пола) со средним и высшим образованием, а также для лиц, прослушавших общедоступные богословские курсы первого отделения; третье отделение – пастырские курсы для готовящихся к пастырству и проходящих пастырское служение⁸⁹⁸.

Во главе академии стояли ректор (профессор Московского университета протоиерей Н.И. Боголюбский) и его помощник (профессор Московской духовной академии В.П. Виноградов). В заседании правления могли быть «приглашаемы лица, известные своей учено-педагогической опытностью и уполномоченные от слушателей». Примечательно, что академия содержалась Союзом духовенства и мирян «на средства, получаемые от платы за слушание лекций и путем пожертвований»⁸⁹⁹.

Вновь учреждаемые духовно-учебные заведения могли рассчитывать на лишь материальную поддержку верующих. Так, одобрив «в принципе проект Высшей богословской школы, выработанный епископом Феодором [Поздеевским.– А.К.] и архимандритом Гурием», Высшее церковное управление 27 (14)декабря 1918 г. постановило, что «принять содержание ее на счет центральной церковной казны лишь тогда, когда для этого явятся благоприятные условия»⁹⁰⁰.

В 1920–1921 гг. усилиями пастырей и мирян епархии удалось возродить высшее богословское образование в Петрограде. 6 сентября 1919 г. около 60 членов православных приходских общин обратились с ходатайством к местной власти об открытии Богословского института. 16 сентября того же года разрешение было получено, а 20 апреля 1920 г. начались занятия в институте, достойно продолжившем традицию Петроградской духовной академии. На первый курс было зачислено 100 человек старше 18 лет, разного уровня образования, в том числе женщины. Ректором института стал настоятель Казанского собора протоиерей Н.К. Чуйков, проректором – заведующий богословско-пастырским училищем И.П. Щербов. Среди преподавателей были профессора бывшей духовной академии – А.И. Бриллиантов, Н.Н. Глубоковский, И.А. Карабинов, протоиерей В.М. Верюжский, а также профессора Петроградского университета –академик Б.А. Тураев, Л.П. Карсавин, Д.И. Абрамович, И.М. Гревс, М.Д. Приселков. Институт содержался на средства приходских общин Петроградской епархии. Для этой цели четыре раза в год по общинам устраивался специальный сбор. Решение об этом было принято – с одобрением митрополита Вениамина – на собрании уполномоченных приходских общин в декабре 1920 г.⁹⁰¹

В 1918–1919 гг. вместо закрытых духовных семинарий во многих епархиях – Вологодской, Новгородской, Костромской, Курской, Тульской и др. – были организованы пастырско-богословские училища и курсы⁹⁰². Эти училища стали основной формой средних духовных школ в рассматриваемый период.

Одними из первых в советской России пастырско-богословские курсы были учреждены в г. Костроме. В конце 1918 г. епархиальные собрания духовенства и мирян Костромской епархии выделили «особый кредит» на их содержание.

Для занятий на курсах имелось специальное помещение – две комнаты при кафедральном Успенском соборе Костромского Кремля, предоставленные учредителям курсов причтом и приходским советом собора. При организации курсов местная советская власть обещала признать за их правлением «юридическое право выдавать воспитанникам богословских курсов свидетельства о состоянии их на курсах, освобождающие их от воинской повинности»⁹⁰³.

Считая богословские курсы «продолжением духовной семинарии», правление курсов к январю 1919 г. зачислило на них 65 воспитанников V и VI классов бывшей Костромской семинарии. Однако открытие курсов состоялось 8 февраля того же года в присутствии только двух воспитанников – постоянных жителей города, так как остальные курсанты еще в январе месяце «ввиду квартирного кризиса и сильного голода в Костроме отбыли в дома своих родителей с тем, чтобы явиться к учебным занятиям по получении уведомления об открытии курсов высшей церковной властью». К концу марта на курсах обучалось фактически 20 человек⁹⁰⁴.

Примечательно, что ВЦУ 14 (1) февраля разрешило открыть эти курсы при соблюдении ряда условий, отразивших общее состояние церковных дел в рассматриваемый период.

Во-первых, курсы предназначались, главным образом, для воспитанников последних двух классов – V и VI, закрытых духовных семинарий, чтобы обеспечить бывшим семинаристам окончание учебы и получение соответствующей подготовки для пастырского служения.

Во-вторых, курсы учреждались исключительно «на местные средства, если окажется достаточное количество желающих обучаться на них»⁹⁰⁵.

Открывавшиеся в епархиях с разрешения ВЦУ пастырско-богословские училища и курсы испытывали в целом одинаковые трудности: недостаток материальных средств, нехватка книг и пособий вследствие «отобрания» семинарских библиотек, небольшое количество слушателей, а также разного рода препятствия со стороны органов советской власти. Так, в Вологодской епархии не хватило средств, чтобы осенью 1918 г. начать занятия на уже учрежденных пастырско-богословских курсах. В январе 1919 г. Комиссариат просвещения отклонил просьбу епархиального совета «о предоставлении части здания бывшей Рязанской духовной семинарии для Рязанских богословских курсов». 5 апреля (24 марта) 1919 г., вопреки ранее достигнутой договоренности правления Костромских пастырско-богословских курсов с местной властью, «6 воспитанников из 20 взяты были прямо с курсов на военную службу»⁹⁰⁶.

По своим задачам, средствам и условиям существования духовно-учебные заведения, учрежденные в период гражданской войны по инициативе священнослужителей и мирян и содержавшиеся в основном на средства приходов, не могли в полной мере заменить бывшие духовные академии и семинарии и стабильно функционировать продолжительное время. Эти обстоятельства учитывало Высшее церковное управление при рассмотрении вопросов, связанных с вновь учрежденными духовно-учебными заведениями. Например, ВЦУ первоначально, т.е. 14 (1) февраля 1919 г. утвердило пастырско-богословские курсы в Костроме с тем, чтобы «занятия на курсах велись с января до половины июля 1919 г.», иначе говоря, лишь как полугодичные. Тогда же ВЦУ постановило «ввиду незначительного количества воспитанников не учреждать на курсах особых платных должностей классных воспитателей, библиотекаря и эконома, вменив в обязанность наличным членам педагогической корпорации курсов... иметь попечение о нравственном развитии курсантов и наблюдении за их поведением... и возложив заведывание библиотекой и хозяйством курсов на заведующего курсами»⁹⁰⁷.

Таким образом, основная деятельность Высшего церковного управления в 1918–1920 гг. была направлена на налаживание канонически правильной церковной жизни, насколько это возможно в условиях гражданской войны, а вовсе не «использование церкви в целях контрреволюции и вооруженного свержения Советской власти», как это пытался представить весной 1923 г. первый обновленческий Собор⁹⁰⁸.

На заседаниях ВЦУ неоднократно рассматривались вопросы отношений с новой властью. 20 (7) сентября 1918г. Высшее церковное управление – «святейший патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет в их соединенном присутствии» – избрало «лиц для сношений с народными комиссарами по делам, касавшимся Православной Церкви». В тот же день, т.е. на последнем заседании 3-й сессии Собора, полномочия этой делегации были утверждены особым постановлением. Отныне делегации «для сношений с народными комиссарами» предстояло выступать не от имени Собора, как было раньше, а от имени Высшего церковного управления, которому, в случае невозможности для кого-либо из избранных в делегацию лиц исполнять свои обязанности, Собор предоставил право приглашать на их место других лиц по своему усмотрению⁹⁰⁹.

Состав, полномочия, основные задачи и направления деятельности делегации ВЦУ по сравнению с соборной делегацией «по переговорам с народными комиссарами» не претерпели заметных изменений. Это позволяет заключить, что в 1918–1920 гг. интересы Православной Церкви перед советским руководством представляла, по существу, одна депутация. В ее состав сначала и постоянно входили: А.Д. Самарин, профессор Н.Д. Кузнецов, С.Г. Рункевич, А.А. Салов (все они члены Собора и все миряне, а не священнослужители), а также представители от общего собрания приходских общин Москвы М.И. Карякин, А.С. Мечев и С.В. Ковалев. 20 (7) сентября 1918 г. в состав делегации были включены члены Высшего Церковного Совета протопресвитер Н.А. Любимов и профессор Московской духовной академии И.М. Громогласов. С этого же времени протопресвитер Н.А. Любимов возглавил делегацию ВЦУ вместо часто выезжавшего из Москвы А.Д. Самарина⁹¹⁰. В ходе работы делегации Высший Церковный Совет, согласно данным ему Собором полномочиям, привлекал к временному участию в ее деятельности разных духовных и светских лиц – члена ВЦС протоиерея П.А. Миртова в октябре 1918 г. «ввиду невозможности для А.А. Салова за отъездом из Москвы присутствовать на заседаниях делегации»⁹¹¹, профессора Московской духовной академии И.В. Попова в ходе «мощейной эпопеи», чтобы отстоять от поругания и вывоза в Москву, в музей Наркомздрава мощей преп. Сергия Радонежского⁹¹².

С постепенным переходом высшего церковного руководства с конца 1918 – начала 1919 г. от бойкота декретов и мероприятий новой власти в отношении религии и Церкви к фактическому признанию советских установлений в религиозной сфере ВЦУ стало ориентировать делегацию на отстаивание церковных интересов на базе советской законности. 10 апреля (28 марта) 1919 г. на совместном заседании патриарха, Синода и Высшего Церковного Совета с докладом «Об организации юридической помощи при ВЦУ» выступил член ВЦС А.Г. Куляшев. Он отмечал, что «в Москву весьма часто являются из провинции ходатаи по делам церковным, желая отстоять отнимаемые церковные здания и имущество. Эти лица оказываются в Москве в тяжелом, часто в безвыходном положении, не зная к кому обратиться»⁹¹³. На этом же заседании было поручено «делегации Высшего церковного управления по сношению с народными комиссарами принять на себя обязанности давать приезжающим из провинции ходатаям по делам церковным надлежащие советы и указания». Ответственность за такое направление деятельности делегации возлагалась на профессоров Н.Д. Кузнецова, И.М. Громогласова и введенного для этой цели в ее состав профессора П.Д. Лапина. Тогда же Синод и ВЦС предложили делегации «озаботиться скорейшим приисканием для своих нужд юрисконсульта для Высшего церковного управления»⁹¹⁴.

23 (10) мая Синод и ВЦС включили известного московского адвоката Н.В. Коммодова в состав делегации, возложив на него следующие обязанности: «Давать юридическое консультирование по всем вопросам, возникающим в Высшем церковном управлении, наводить справки по делам в гражданских учреждениях, лично или при посредстве других вести правозаступничество в судах, иметь общее наблюдение за ходом дел о привлекаемых к суду или арестованных членах клира и мирян, подвергшихся аресту или подлежащих суду по церковным делам, ознакомлять ВЦУ с распоряжениями Советской власти, касающимися Церкви и т.п.»⁹¹⁵.

Следует подчеркнуть, что именно в делегацию Высшее церковное управление препровождало основной поток писем и жалоб с мест о гонениях и притеснениях духовенства и мирян. Так, Синод и ВЦС, рассмотрев доклад Новгородского епархиального совета от 27 (14) февраля 1919 г. о том, что Сергиевская церковь г. Боровичей по распоряжению местного исполкома, несмотря на неоднократные протесты епархиального собрания и «коллектива верующих означенной церкви, закрыта, а имущество ее присланными красноармейцами вынесено», 9 мая (26 апреля) 1919 г. постановили «передать доклад Новгородского епархиального начальства по настоящему делу в делегацию по сношению с народными комиссарами»⁹¹⁶. По каждому из подобных ходатайств делегация обращалась в центральные органы советской власти – главным образом, в VIII отдел Наркомюста или во ВЦИК и СНК – за разъяснением и принятием соответствующих мер⁹¹⁷. Порученные депутации дела по конкретным жалобам и ходатайствам с мест регистрировались в так называемых «журналах делегации Высшего церковного управления для сношений с Советом народных комиссаров для защиты имущественных и иных прав Православной Церкви»⁹¹⁸. В эти журналы заносились все ходатайства делегации перед советским руководством. Почти ежемесячно журналы рассматривались на совместных заседаниях патриарха, Синода и Высшего Церковного Совета, которые в основном одобряли «изложенные в настоящем журнале постановления»⁹¹⁹, а по наиболее важным делам давали делегации конкретные указания.

Так, рассмотрев журнал делегации за № 21, ВЦУ 1 августа (19 июля) 1919г. поручило делегации «ныне же обратиться в VIII юридический отдел [имеется в виду отдел Наркомюста. – А.К.] с заявлением, в коем, указав на массовые аресты духовных лиц в Саратове, создающие для местного гражданского населения большие затруднения в удовлетворении своих религиозных потребностей, просить его принять со своей стороны меры к выяснению данного дела и оказать содействие к немедленному освобождению арестованных, буде за ними не окажется каких-либо преступлений»⁹²⁰. Такое внимание ВЦУ к положению в Саратовской епархии было вызвано тем, что вследствие арестов и заключения в тюрьму епископа Саратовского Досифея (Протопопова), второго викария епископа Вольского Германа (Косолапова) (первый викарий епископ Царицынский Дамиан (Говоров) находился в Царицыне, отрезанном от Саратова фронтом гражданской войны), 3-х членов епархиального совета, а также 15-ти священников церквей г. Саратова, епархиальное управление было по существу расстроено⁹²¹.

До декабря 1919 г. делопроизводителем в делегации был опытный служащий канцелярии ВЦУ Н.В. Нумеров. 26 (13) декабря Синод и ВЦС возложили «делопроизводство делегации ВЦУ для сношений с Советом народных комиссаров на члена делегации С.Г. Рункевича»⁹²².

Несмотря на то, что в подавляющем большинстве своих ходатайств делегация получала отказы, следует выделить стойкость и мужество ее членов в отстаивании интересов Церкви и защите православных святынь от поругания. Большую энергию и настойчивость проявил в хождениях по советским инстанциям, в устных и письменных обращениях в СНК, ВЦИК, VIII отдел НКЮ, Моссовет член делегации профессор Н.Д. Кузнецов⁹²³. Высшее церковное управление неоднократно отмечало, что Н.Д. Кузнецов «перегружен ходатайствами по делам церковным» и выражало ему «благодарность за полезные труды по исполнению поручений делегации», а также поощряло выделением денежных сумм⁹²⁴.

Противоположную оценку деятельности делегации ВЦУ давали органы советской власти. С 1918 г. сотрудники ВЧК вели наблюдение за церковно-общественной деятельностью активных членов делегации – профессора Н.Д. Кузнецова и А.Д. Самарина. Согласно данным чекистского агента А. Филиппова, «патриаршее послание от 19 января 1918г. было составлено профессором Н.Д. Кузнецовым, исследователем церковного права, присяжным поверенным», составителем же письма патриарха к Совету народных комиссаров от 7 ноября (25 октября) 1918 г. «был Самарин или неизвестные, во всяком случае входившие в кружок самаринцев»⁹²⁵.

В составленном в 1923 г. прокурором А.Я. Вышинским так называемом «обвинительном заключении по делу...» патриарха Тихона и других привлекавшихся с ним лиц, особое место уделялось разоблачению «контрреволюционной деятельности» делегации Высшего церковного управления. «Эта делегация, – указывалось в «обвинительном заключении...», – особенно развилась в связи с производившимися Советской властью так называемом вскрытием мощей, вокруг которых завязалась в 1918–1919 гг. ... наиболее ожесточенная схватка церковников и поддерживающих их «верующих» с агентами власти».

«Как наиболее характерное в этом отношении выступление делегации в «обвинительном заключении...» отмечалось «ее обращение в Совет народных комиссаров 1 марта 1919г., в котором излагалась жалоба на оскорбительные действия советских властей при осмотре мощей так называемого святого Саввы"»⁹²⁶.

В январе 1920 г. Московский трибунал судил видных священнослужителей и церковно-общественных деятелей: игумена Иону, протоиерея Н. Цветкова, члена Совета союза объединенных приходов Москвы Г.А. Рачинского, а также двух наиболее активных членов делегации ВЦУ – Н.Д. Кузнецова и А.Д. Самарина. Они обвинялись в распространении клеветнических слухов об оскорбительном для верующих поведении лиц гражданской власти, участвовавших во вскрытии мощей преподобного Саввы Сторожевского, и, в частности, в том, что Н.Д. Кузнецов подал в Совнарком жалобу, в которой говорилось: «Грубость и издевательства членов комиссии дошли до того, что один из членов комиссии плюнул на череп Саввы, останки которого составляют святыню русского народа»⁹²⁷. А.Д. Самарин и Н.Д. Кузнецов были приговорены к расстрелу⁹²⁸. Однако, как было сказано в приговоре, «ввиду победоносного завершения борьбы с интервентами», суд заменил смертную казнь заключением в концентрационный лагерь «впредь до победы мирового пролетариата над мировой буржуазией». Другие обвиняемые получили разные сроки тюремного заключения⁹²⁹.

По сохранившимся документам Высшего церковного управления работу делегации можно проследить лишь до 1920 г. Таким образом, после ареста А.Д. Самарина и Н.Д. Кузнецова деятельность ее постепенно затухает, и к 1921 г. она фактически прекратила свое существование.

Официальную позицию высшего церковного руководства по отношению к Советскому государству отражали, прежде всего, определения Собора и послания патриарха. По мнению Д.В. Поспеловского, Поместный Собор и патриарх фактически только дважды выступили с непосредственной критикой действий Советского правительства как такового. В первый раз – с посланием, осуждавшим Брестский мир как измену. Однако известно, что даже в ленинском ЦК РКП(б) большинство сначала голосовало против этого мира. Таким образом, в связи с посланием от 18 марта 1918 г. патриарха можно обвинять в антиправительственной позиции в той же степени, как, например, Н.И. Бухарина и Л.Д. Троцкого. Во второй раз – с посланием Совнаркому с связи с первой годовщиной прихода большевиков к власти⁹³⁰. Это пространное послание упрекало новую власть в пролитии рек крови «братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву... Отечество вы подменили бездушным интернационалом, хотя сами отлично знаете, что, когда дело касается защиты отечества, пролетарии всех стран являются верными его сынами, а не предателями.

Отказавшись защищать Родину от внешних врагов, вы, однако, беспрерывно набираете войска. Против кого вы их ведете?

Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду. И не предвидится конца порожденной вами войне, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку мировой революции.

Не России нужен был заключенный вами позорный мир с внешним врагом, а вам, задумавшим окончательно разрушить внутренний мир. Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела. Хватают сотнями беззащитных, гноят целыми месяцами в тюрьмах, казнят смертью часто без всякого следствия и суда, даже без упрощенного, вами введенного суда. Казнят не только тех, которые перед вами в чем-либо провинились, но и тех, которые даже перед вами заведомо ни в чем не виноваты, а взяты лишь в качестве «заложников»... Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем неповинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной контрреволюции. Бесчеловечная казнь отягчается для православных лишением последнего предсмертного утешения – напутствия Св. Тайнами, а тела убитых не выдаются родственникам для христианского погребения...

Вы обещали свободу.

Великое благо свобода, если она правильно понимается, как свобода от зла, не стесняющая других, не переходящая в произвол и своеволие. Но такой-то свободы вы не дали; во всяческом потворстве низменным страстям толпы, в безнаказанности убийств и грабежей заключается дарованная вами свобода. Все проявления как истинно гражданской, так и высшей духовной свободы человечества подавлены вами беспощадно. Это ли свобода, когда никто без особого разрешения не может провезти себе пропитание, нанять квартиру... когда семьи, а иногда и население целых домов выселяются, и имущество выкидывается на улицу, и когда граждане искусственно разделены на разряды, из которых некоторые отданы на голод и разграбление? Это ли свобода, когда никто не может высказать открыто свое мнение, без опасения попасть под обвинение в контрреволюции? Где свобода слова и печати? Где свобода церковной проповеди? Уже заплатили своею кровию мученичества многие смелые церковные проповедники; голос общественного и государственного обсуждения и обличения заглушен; печать, кроме узкобольшевистской, задушена совершенно».

Далее в послании говорилось о жестоких нарушениях в делах веры. Оно заканчивалось словами: «Не Наше дело судить о земной власти; всякая власть, от Бога допущенная, привлекла бы на себя Наше благословение, если бы она воистину явилась «Божиим слугой» на благо подчиненных и была «страшна не для добрых дел, а для злых» (Рим.13:3). Ныне же к вам, употребляющим власть на преследование ближних и истребление невинных, простираем мы Наше слово увещания: отпразднуйте годовщину вашего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лк.11:50), и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф.26:52)»⁹³¹.

При всей грозности этого послания патриарх Тихон в нем явно отверг церковное участие в какой-либо борьбе против советской власти и предложил последней лояльность и примирение.

Стремление сохранить политический нейтралитет Церкви в гражданской войне нашло отражение и в повторных призывах патриарха и Собора ко всем враждовавшим сторонам проявить милосердие, покончить с братоубийственной войной. Например, таково послание патриарха от 15 марта 1918г. с призывом к прекращению междоусобной брани⁹³². В это же время патриарх категорически отказал отъезжавшему на юг России князю Г.И. Трубецкому в благословении «лично одного из видных участников белого движения»⁹³³. Патриарх отказался благословить братоубийство, от кого бы оно ни исходило, и разделять паству, которая была в рядах всех воюющих сторон.

Член ВЦС А.В. Карташев, состоявший одновременно в антибольшевистской организации так называемого «левого центра», вспоминал о своем посещении патриарха в начале сентября 1918 г. на Троицком подворье: «Как сын народа, патриарх Тихон тогда уже инстинктом чувствовал силу и длительность народного увлечения большевизмом, не верил в возможность скорой победы белого движения и не был согласен с нами в политических расчетах»⁹³⁴.

Принцип аполитичности разделяли многие видные иерархи. Так, епископ Тобольский Гермоген (Долганов) в проповеди, произнесенной в Вербное воскресенье 1918 г., говорил: «Я никогда великое, святое дело учения Христа не положу к подножию той или иной политической партии»⁹³⁵.

17 июня 1918 г. был арестован, а 20 июня закопан в землю живым вблизи г. Перми руководителем местной ЧК архиепископ Пермский Андроник (Никольский). Поводом для ареста послужило то, что 9 мая во время крестного хода в Перми владыка отлучил от церкви «посягающих на храмы Божии»⁹³⁶. Среди бумаг, оставшихся от покойного архипастыря, был найден конспект проповеди, в которой он разъяснял свою позицию: «Контрреволюция, политика – не мое дело, ибо погибшая Россия не спасется в нашей взаимной грызне от отчаянности. Но церковное дело – святыня моя. Всех всюду зову, отлучаю, анафемствую восстающих на Христа и посягающих на Церковь. Кто слов не принимает, тот, может быть, убоится суда Божия за захват священного. Посему только через мой труп захватите святыню. Это мой долг... Судите меня, а прочих освободите...»⁹³⁷.

Среди иерархов одним из наиболее последовательных приверженцев принципа аполитичности Православной Церкви был митрополит Петроградский Вениамин. В одном из своих первых же заявлений после того, как состоялись выборы правящего архиерея Петроградской епархии, т. е. еще до установления советской власти, владыка сказал: «Я стою за свободу Церкви. Она должна быть чужда политики, ибо в прошлом много от нее пострадала»⁹³⁸.

Обращаясь летом 1918 г. к петроградскому духовенству, митрополит Вениамин писал: «Всякая политика, как реакционная, так и модная прогрессивная, должна быть чужда вас. Пастыри не с аристократией, плутократией или демократией, не с буржуями или пролетариями, но со всеми и для всех верующих. На нем [учении Христовом. – А.К.] нет и не должно быть никакой политической вывески, и под такой Он [Христос. – А.К] не может выступать. Царство Мое, как сказал Христос, не от мира сего, и никакой политический строй не может с ним совпадать»⁹³⁹.

Строго придерживавшемуся аполитичности владыке Вениамину удалось наладить в целом мирные отношения с городскими властями, которые стали относиться к митрополиту, по крайней мере внешне, лояльно⁹⁴⁰. Во многом благодаря этому некоторые из антирелигиозных постановлений периода гражданской войны в Петрограде временно не проводились в жизнь, например, как было показано в главе третьей данной работы, циркуляр об изъятии мощей, или осуществлялись частично. Так, 12 сентября 1920 г. был официально зарегистрирован устав Общества православных приходов Петрограда и его губернии, в котором, «вопреки всем указам, ему предоставлялось право организации уроков Закона Божия детям и взрослым». Вплоть до июля 1921 г. в Петроградской губернии даже в уездных и волостных советских аппаратах работало несколько десятков священнослужителей, что являлось нарушением принятого Совнаркомом 21 января того же года «Постановления о порядке предоставления работы служителям религиозных культов»⁹⁴¹.

С неоднократными заявлениями о своем нейтралитете в гражданской войне выступал архиепископ Нижегородский Евдоким (Мещерский). Он не только не осуждал советской политики в отношении религии и церкви, но и подчеркивал, что «в прежнее, дореволюционное время так хорошо не жилось в епархии, как живется в настоящее время»⁹⁴².

Таким образом, заявлявшие о своей приверженности принципу аполитичности, нейтралитету в гражданской войне иерархи Православной Церкви по-разному понимали задачи и способы защиты церковных интересов в тех условиях.

Окончательно и определенно позиция аполитичности и гражданской лояльности Церкви по отношению к советской власти была высказана в патриаршем послании от 8 октября (25 сентября) 1919 г. Патриарх призвал духовенство не подавать «никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти» и подчиняться «ее велениям». Он также заявил, что Церковь не может благословить «никакое иноземное вмешательство, да и вообще никто и ничто не спасет России от нестроения и разрухи... пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих, а через то не возродится духовно в нового человека, созданного по Богу в праведности и святости истины (Еф.4:24)». Послание решительно запрещало духовенству встречать белых колокольным звоном и молебнами, «вмешиваться в политическую жизнь страны, принадлежать к каким-либо партиям, а тем более делать богослужебные обряды и священнодействия орудием политических демонстраций». Такую позицию патриарх аргументировал «каноническими правилами Святой Церкви», согласно которым ее служители «по своему сану должны стоять выше и вне всяких политических интересов»⁹⁴³.

Следует особо подчеркнуть, что послание было составлено во время апогея наступления войск генерала А.И. Деникина, которые находились уже между Курском и Тулой, а в Москве ожидали их прихода со дня на день. Именно этот непростой момент избрал патриарх Тихон, чтобы сделать принципиальное заявление о позиции Церкви: «несть власти, аще не от Бога», с одной стороны, а с другой – «Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение»⁹⁴⁴.

24 (11) октября 1919 г. патриарх, Священный Синод и Высший Церковный Совет постановили «разослать послание Святейшего Патриарха от 25 сентября сего года по вопросу об отношении церковной власти к происходящим событиям гражданской войны циркулярным указом всем епархиальным преосвященным»⁹⁴⁵. Тогда же соответствующие указы были посланы в 6 епархий, а 6 февраля (24 января) 1920 г. еще в 15 епархий, включая и занятую в тот период белыми войсками Таврическую епархию⁹⁴⁶.

По свидетельству епископа Севастопольского Вениамина (Федченкова), являвшегося в то время викарием Таврической епархии, «до Крыма этот акт дошел уже во времена Врангеля... Прочитали мы его на заседании Синода и постановили положить, как говорилось в старые времена, «под зеленое сукно», не объявляя народу, чтобы не вызывать смущения. В оправдание свое мы решили, что этот указ касается тех областей, где существует советская власть, и не может распространяться на местности, где господствуют белые. Почему? Потому, что наше отстранение от участия в белом движении было бы истолковано как несогласие с ним и даже сочувствие красным, и вообще могло повредить добровольцам. Кратко говоря, мы были бы нелояльными к нашей местной власти. А это было бы очевидным противоречием. К красным лояльны, а к белым оппозиционны»⁹⁴⁷.

Об этом послании патриарха, запрещавшем духовенству становиться на сторону белых и публично их поддерживать, князь Г.И. Трубецкой писал: «Я помню, как нас, стоявших тогда близко к Добровольческой Армии на юге России, огорчило это послание патриарха, но впоследствии я не мог не преклониться перед его мудрой сдержанностью: всюду, где епископы и священники служили молебны по поводу победоносного продвижения Добровольческой Армии, духовенство принуждено было вслед за тем разделить участь этой армии и спешно покидать свою паству, к великому ущербу для церковного дела...»⁹⁴⁸.

Далеко не все архиереи разделяли позицию владыки Вениамина (Федченкова). По его воспоминаниям, «когда белые в своем походе дошли уже до Орла, то предложили епископу Орловскому Серафиму (Остроумову) отслужить благодарственный молебен. Он отказался»⁹⁴⁹.

На территории, контролировавшейся советской властью, епископат в целом принял к исполнению патриаршей указ о невмешательстве служителей Церкви в политическую борьбу. Например, 14 (1) января 1920 г. архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский) вместе с членами епархиального совета призвал «церковных пастырей» своей епархии к исполнению окружного послания патриарха Тихона от 8 октября (25 сентября) 1919 г., «дабы они были в удалении от политической борьбы, ибо дело Церкви есть дело мира». Обращаясь «к братьям православным христианам Омской епархии», архиепископ Сильвестр особо подчеркивал, что «ныне у нас народно-государственная Советская власть, и мы все имеем долг законного подчинения ей»⁹⁵⁰.

Позиция аполитичности была характерна не только для патриаршего послания, но и постановлений Синода и Высшего Церковного Совета, принятых в рассматриваемый период по текущим делам.

В начале 1919 г. группа верующих по инициативе священника Гребневской церкви в Москве С. Калиновского (впоследствии обновленца) попыталась создать Христианско-социалистическую рабоче-крестьянскую партию. Инициатором ее удалось зарегистрировать устав будущей партии в «органах власти». Согласно этому уставу, партия имела «определенную политическую задачу поддержания Советской власти, т.к. эта власть является единственной формой государственного управления, при которой возможно... построение жизни на христианско-социальных началах». Членами партии могли быть лица не только православного, но и других христианских исповеданий. Всех их предполагалось наделить правом «участия в церковных Соборах». Задачей партии являлось также содействие «организации управления церковными имуществами и проведению в жизнь декрета СНК об отделении церкви от государства». В марте 1919г. «главный устроительный совет» ее обратился к патриарху с прошением «разрешить пастырям и мирянам вступать в члены партии и всю издаваемую партией литературу в христианском духе свободно распространять и рассылать по церквам и церковным ведомствам»⁹⁵¹. Патриарх же, вопреки утверждению А. Левитина и В. Шаврова о том, что первоиерарх «благословил священника [С. Калиновского. – А.К.] на создание этой партии с крайне левой программой»⁹⁵², передал прошение на рассмотрение Высшего церковного управления.

С анализом устава на совместном заседании Синода и ВЦС под председательством патриарха 4 апреля (22 марта) 1919 г. выступил профессор И.М. Громогласов. Отметив «полную приемлемость ближайших религиозно-общественных задач партии», он в то же время сделал следующее заключение. «Ввиду того, что партия является не религиозной только, но и политической и... что церковная программа партии, намечаемая ее уставом, вызывает ряд недоумений... устав партии не может быть одобрен православной церковной властью, т.к. Православная Церковь стоит вне политических партий и преследует не государственные, а исключительно церковные цели; равным образом не может быть разрешено распространение по церквам книг и сочинений, издаваемых партией, ранее удостоверения в согласии их с учением Православной Церкви»⁹⁵³. Принятое ВЦУ постановление по рассмотренному вопросу отражало сделанные И.М. Громогласовым выводы.

Как было показано во второй главе данной работы, большинство обращений и ходатайств делегации Собора к советскому руководству в первой половине 1918 г. сводились в основном к предложениям правительству в первую очередь отказаться от осуществления декрета 23 января 1918г. и пересмотреть всю религиозную политику. С осени 1918 – начала 1919 г. как Высшее церковное управление, так и в целом духовенство на местах все более решительно требовали от государственных органов точного выполнения положений именно декрета об отделении Церкви от государства и других актов, принятых властью в религиозной сфере⁹⁵⁴. Фактически это означало постепенный отход церковных кругов от бойкота религиозной политики государства, который, как показал опыт первых месяцев 1918 г., в условиях разрастания гражданской войны неизбежно вел к усилению противостояния Церкви и советской власти и ненужным жертвам со стороны духовенства и мирян.

Отход от бойкотирования советской религиозной политики особенно ускорился после принятия Народным комиссариатом юстиции 3 января 1919г. циркуляра по вопросу об отделении Церкви от государства, опубликованного в «Известиях» 5 февраля того же года. В циркуляре отмечалось, что «не все работники на местах правильно понимают задачи Советской власти в деле отделения церкви от государства». В связи с многочисленными случаями насильственного закрытия храмов VIII отдел НКЮ разъяснял, что

«1. Здания, специально предназначенные для религиозных и обрядовых целей... надлежит передавать группам граждан, заключивших соглашение с местным совдепом об их использовании. Закрытию и использованию в других целях эти здания подлежат только в тех случаях:

1) если не окажется граждан, желающих взять эти здания в пользование... или

2) если в силу нужды в соответствующем помещении для общеполезных целей местный совдеп, отвечая запросу трудящихся масс (лучше всего на пленарном заседании), постановит соответствующее решение».

НКЮ в этом циркуляре также ориентировал местные власти при осуществлении декрета об отделении Церкви от государства и инструкции от 24 августа 1918 г. воздерживаться от репрессивных мер в отношении духовенства и мирян и не оскорблять их религиозных чувств:

«2. При составлении описи и передачи на основании инструкции богослужебного имущества группам граждан недопустимо отобрание церковных облачений, мантий, платков с престолов, орлецов, других ковров и проч. богослужебных предметов и употребление их для революционных целей (перешивание на флаги и т.д.); недопустимо также снятие серебряных риз и украшений с икон, крестов, евангелий и престолов...

3. Аресты и обыски служителей культов, уличенных в контрреволюционном заговоре, во время совершения богослужения должны быть допускаемы только в случае крайней на то необходимости.

4. При обысках в храмах и в особенности в алтарях храмов необходимо приглашать представителей данного религиозного культа и соблюдать корректное отношение к религиозным чувствам сторонников данной религии...

5. При удалении икон из общественных мест никоим образом не следует делать из этого антирелигиозной демонстрации...

6. При уплотнении и выселении из монастырей и государственных зданий, ранее принадлежавших церкви, никоим образом не следует проявлять в действиях агентов власти чувства гнева и презрения к вековому пособнику всякой эксплуатации, каким в истории являлось всякое духовенство в целом...

7. Равным образом, совершенно неправильно применять в виде особой кары принудительное привлечение служителей культов к трудовой повинности в виде очищения улиц, базарных площадей и других черных работ...

12. В качестве репрессивной меры в отношении к служителям культов некоторыми совдепами применяется абсолютное запрещение в храмах какой бы то ни было проповеди на чисто религиозные темы. Мера эта противозаконна и не достигает цели...

14. Незаконным является запрещение группе граждан, заключивших соглашение с местным совдепом, производить добровольные сборы-складчины на приобретение различных предметов хозяйственного обихода для нужд своего храма»⁹⁵⁵.

В связи с этим циркуляром Наркомюста Священный Синод в марте 1919г. обратился в управление делами Совнаркома с заявлением, составленным в весьма корректной и уважительной форме. В нем отмечалось, что «опубликованный 5 февраля 1919 г. циркуляр по вопросу об отделении церкви от государства... был встречен как духовенством, так и верными различных христианских исповеданий с чувством некоторого удовлетворения по отношению к действиям центрального правительства, которое, по-видимому, имеет вполне определенное и серьезное намерение действовать более толерантно и планомерно в области церковно-социальных отношений, руководствуясь им же самим провозглашенным принципом отделения церкви от государства...»⁹⁵⁶.

Синод, в целом положительно оценив содержание циркуляра, назвал «особенно полезными и безотлагательно необходимыми» те его пункты, которые предусматривали корректное отношение органов власти к духовенству, «а также к местам и предметам религиозного культа». Синод также приветствовал содержащийся в циркуляре «призыв со стороны центрального правительства к представителям местной Советской власти... правильно понимать задачи Советской власти в деле отделения церкви от государства». В связи с этим в заявлении Синода особо подчеркивалось, что «именно на почве пренебрежения местной властью распоряжениями и постановлениями центрального правительства возникает большинство конфликтов и недоразумений, в которых профанация храмов, оскорбление религиозного чувства верующих и преследование духовенства играют главную роль. Повышенное нервное состояние народных масс в связи с тяжелым политическим положением Республики заставляют многих малокультурных работников Советской власти видеть повсюду среди духовенства контрреволюционные тенденции и эксплуатацию простого народа»⁹⁵⁷.

Синод обращал внимание советского руководства на «некоторые неясности и неопределенности в циркуляре, которые могут послужить неодолимым препятствием при проведении в жизнь этих благих правительственных начинаний». Так, Синод оспаривал формулировку пункта 1 циркуляра о передаче «зданий, специально предназначенных для религиозных и обрядовых целей, группам граждан, заключившим соглашение с местным совдепом для их использования». По этому поводу Синод разъяснял, что «обозначение христианского прихода как простой «группы граждан» недопустимо с точки зрения тех христианских исповеданий, которые признают как догмат своей веры богоустановленную иерархию, учащую и руководящую мирянами в их религиозной жизни, отрицание чего нарушило бы религиозные убеждения верующих. И поэтому всякая передача храма иди другого здания, предназначенных для религиозных целей, может совершаться только при наличии иерархического представителя той или иной группы граждан. Только те граждане могут быть признаны правомочными для принятия на свою ответственность зданий и предметов религиозного культа, которые будут указаны представителями церковной иерархии как люди действительно верующие и являющиеся вполне доверенными представителями от мирян данного исповедания».

«Если говоря о «группе граждан», – далее рассуждал Синод, – центральное правительство подразумевало все вышесказанное само собой, то просим во избежание недоразумений, каким-либо другим соответствующим актом разъяснить указанное место циркуляра и его применение ко всем тем религиозным обществам, которые признают право представительства не за одними только прихожанами, а за прихожанами и священнослужителями вместе и в которых эти последние являются руководителями религиозной жизни прихожан»⁹⁵⁸.

Таким образом, опубликованный в советской печати 5 февраля 1919 г. циркуляр НКЮ вызвал среди высшей церковной власти представление о том, что все изданные до него «правительственные постановление только исключительные меры, которые с течением времени будут подвергнуты самой радикальной реформе» и возродил предложение и надежды на установление диалога с советским руководством для достижения взаимоприемлемого компромисса в государственно-церковных отношениях.

Ответная положительная реакция со стороны советского правительства на инициативы высшей церковной власти не последовала. Местные органы советской власти не стремились исправлять ранее допущенные «перегибы» и нередко продолжали нарушать пункты указанного циркуляра. Так, Новгородский епархиальный совет послал Тихвинской уездной комиссии по отделению Церкви от государства в марте 1919г. «по поводу распоряжения означенной комиссии 15 (28) февраля сего года об упразднении Реконской пустыни и об организации в ней прихода с белым священником протест, в коем указано:

1) что распоряжение комиссии произвольно, так как в распоряжениях Советской власти нет указаний на необходимость образования при монастырях приходов и

2) что это распоряжение находится в противоречии с § 8 циркуляра НКЮ по вопросу об отделении церкви от государства, напечатанном в № 26 «Известий» от 5 февраля 1919 г.»⁹⁵⁹.

ВЦУ, рассмотрев представление Новгородского епархиального совета с приложенными копиями документов, 16 (3) мая 1919 г. заключило, что «описанные в них действия и распоряжения представителей Советской власти в Новгородской и Череповецкой губерниях в отношении к монастырям, церквам и священнослужителям Православной Церкви, являющиеся с точки зрения циркуляра комиссара юстиции по вопросу об отделении церкви от государства от 5 февраля сего года неправомерными, произошли некоторые еще до распубликования циркуляра, а другие после того, как циркуляр этот был напечатан и получил силу обязательного для местных властей постановления».

Если в первой половине 1918 г. ВЦУ призывало «епархиальные начальства», управления монастырей и приходское духовенство в целом не следовать принятым богоборческой властью декретам и актам в отношении религии и Церкви, то в рассматриваемый период Синод и ВЦС уже рекомендовали священнослужителям, как лучше отстаивать интересы Церкви на основе формировавшегося советского законодательства. Признав «ознакомление епархиальных начальств с текстом разъяснения юридического отдела Московского совдепа от 11 апреля 1919 г. за № 1334 по поводу проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства весьма важным при отстаивании на местах прав церковных учреждений», Высшее церковное управление 18 (5) июня 1919 г. постановило «разослать ныне же копии означенного разъяснения епархиальным преосвященным»⁹⁶⁰. В ответ на запросы некоторых епархиальных советов летом 1919 г. о взаимоотношениях с органами местной власти ВЦУ рекомендовало «пройти зарегистрирование местной гражданской властью»⁹⁶¹.

Еще в ноябре 1918 г. по постановлению Череповецкого уездного исполкома были опечатаны храмы (Троицкий собор и Казанская церковь) Филиппо-Иратской пустыни. После введения в действие 5 февраля 1919 г. циркуляра НКЮ от 3 января того же года храмы обители были открыты, но их богослужебное имущество не возвращено. Рассмотрев вопрос о положении в указанном монастыре, Синод и ВЦС 4 апреля (22 марта) 1919 г. предложили Новгородскому епархиальному совету «разъяснить управлению Филиппо-Иратской пустыни, что ему, дабы закрепить за собою право пользования монастырскими храмами и предупредить новое их закрытие, надлежит образовать приходскую общину из братии пустыни и др. лиц православного исповедания в числе не менее 20 человек, которая бы приняла эти храмы в свое пользование по соглашению с местным совдепом на условиях, установленных в инструкции комиссара юстиции»⁹⁶². Далее в постановлении ВЦУ со ссылками на соответствующие статьи инструкции НКЮ от 24 августа 1918 г. и циркуляра НКЮ от 3 января 1919 г. отмечалось, что «отобрание церковно-богослужебного имущества, церковных облачений, мантий, платков, ковров и проч. недопустимо и является действием неправомерным», и предписывалось «епархиальному начальству заявить протест перед местным губернским исполни тельным комитетом против отобрания... предназначенного для совершения богослужебных обрядов имущества Филиппо-Иратской пустыни для целей, явно несоответствующих его назначению, и просить о возврате имущества приходской общине названной пустыни»⁹⁶³.

Просьбы и даже требования церковных кругов к местным властям хотя бы выполнять без «перегибов» и нарушений принятые Советским правительством декреты и акты в отношении Церкви свидетельствовали о фактическом признании священнослужителями, выступавшими с подобными обращениями, новой власти и обязывали последних со своей стороны подчиняться ее распоряжениям. Это обстоятельство учитывало в своей деятельности Высшее церковное управление, в ответ на запросы «епархиальных начальств» предписывая им выполнять не противоречившие советским законоположениям распоряжения местных органов власти. Так, 13 июня (31 мая) 1919 г. оно разъясняло Новгородскому епархиальному совету, что «архивы и дела епархиального училищного совета и его отделения должны быть передаваемы в ведение местного отдела по народному образованию в случае требования сего отдела»⁹⁶⁴.

В рассматриваемый период ВЦУ проявило также готовность к сотрудничеству с теми органами советской власти, которые обращались к нему с соответствующими предложениями. Например, 25 декабря 1918г. к высшей церковной власти обратился археологической отдел Комиссариата просвещения с отношением о «содействии со стороны духовенства деятельности этого отдела, в задачи которого входят специальные заботы по сохранению, регистрации и поддержанию памятников старины». 21 (8) января 1919 г. Синод и ВЦС постановили сообщить о задачах деятельности археологического отдела Наркомпроса епархиальным архиереям «циркулярно» и поручить им предложить подведомственному духовенству оказать содействие отделу в его деятельности по охране памятников церковной старины⁹⁶⁵.

Следует отметить, что подобного рода контакты высшей церковной и центральной советской власти в 1918–1920 гг. носили эпизодический характер.

Несколько раз ВЦУ заслушивало сообщения и доклады о наиболее крупных антицерковных акциях государственных органов и о попытках православных мирян вполне легальными методами убедить центральную и местные власти отказаться от подобных действий. Как отмечалось в главе третьей данной работы, трижды в Москву в конце 1919г. приезжал уполномоченный от православных церковных общин Сергиева Посада профессор И.В. Попов для подачи протеста в СНК, ВЦИК и Наркомюст против совершившегося в ночь на 2 ноября выселения иноков Троице-Сергиевой Лавры из их келий в гостиницу Черниговского скита, а также намеченного местной властью вывоза уже вскрытых к тому времени мощей преп. Сергия Радонежского в один из столичных музеев. О прохождении и результатах этих ходатайств 28 (15) ноября, 5 и 12 декабря (22 и 30 ноября) 1919 г. сделал подробные доклады Высшему церковному управлению член ВЦС протопресвитер Н.А. Любимов. В итоге таких слушаний ВЦУ принимало почти всегда одно постановление – «вышеизложенный доклад принять к сведению»⁹⁶⁶.

Отмеченная реакция вовсе не означала самоустранения Синода и ВЦС от острых проблем взаимоотношений с советской властью. Как уже было показано, Высшее церковное управление находилось в курсе их. Исходя из опыта первых мероприятий советского государства в религиозной политике, ВЦУ предпочитало, чтобы за поруганные святыни власть услышала, в первую очередь, голос протеста тысяч православных верующих мирян, а не церковной иерархии, которую новые руководители страны рассматривали как выразительницу интересов свергнутых эксплуататорских классов и потому почти априорно причисляли к «контрреволюционным элементам». По принципиальным же вопросам церковно-государственных отношений высказывались и Синод, и патриарх в своих обращениях к Советскому правительству, а также к пастырям и мирянам Православной Церкви.

Опыт гражданской войны, когда была затруднена связь между церковным центром и епархиальными кафедрами, а самому ВЦУ грозила опасность ликвидации, подсказал высшей церковной власти решение, в котором указывался правомерный путь к сохранению канонического строя на случай крайне нежелательного для ВЦУ развития событий. 20 (7) ноября 1920 г. патриарх, Синод и ВЦС в соединенном присутствии приняли постановление о самоуправлении епархий при невозможности для них поддерживать связь с каноническим центром, а также в случае прекращения деятельности Высшего церковного управления⁹⁶⁷.

Рассмотрение работы ВЦУ с конца 1918 г. до конца 1920 г. позволяет заключить, что подозрения и обвинения, высказанные представителями советского государства в адрес органов высшей церковной власти, находившихся в Москве, в их крайне политизированности и даже контрреволюционности, не имели серьезных оснований. В чрезвычайных условиях гражданской войны ВЦУ, возглавляемое патриархом Тихоном, сделало все возможное, чтобы церковная жизнь протекала в русле канонических решений Поместного Собора 1917–1918 гг.

Однако позиция высшего церковного руководства не встретила понимания в Советском правительстве. Особенно резкими и нереалистичными были оценки сотрудников VIII отдела Наркомюста. Так, М.В. Галкин (М. Горев) в статье, посвященной делегации петроградского духовенства, которую направил митрополит Вениамин 15 сентября 1919г. к председателю Петросовета Г. Е. Зиновьеву, писал, что «общая линия церковной политики» не изменилась «хотя бы на йоту»⁹⁶⁸. Заявление делегации, в котором отмечалось, что «петроградское духовенство твердо стало на декрете об отделении церкви от государства», занимается не политикой, а «исключительно религиозной деятельностью и поэтому осуждает поддержку белых отдельными представителями духовенства» автор статьи объяснял «страхом перед ЧК, поскольку приближается решительный час классовой борьбы» [подразумевалось планировавшееся советской властью в период реальной угрозы Петрограду со стороны войск Юденича осенью 1919 г. «очищение» города от «классово чуждых элементов», включая репрессии против священнослужителей.– А.К.]. Все заявления высшего церковного руководства о позиции аполитичности и нейтралитета в гражданской войне эксперт VIII отдела НКЮ рассматривал лишь как политический маневр, обусловленный тем, что «церкви и церковникам... в ожидании Юденича и Деникина во что бы то ни стало нужна «передышка в борьбе с Советской властью"»⁹⁶⁹.

Аналогичные суждения высказывал и сам руководитель VIII отдела НКЮ П.А. Красиков. Рассматривая патриаршее послание от 8 октября (25 сентября) 1919г. в статье «Четыре манифеста патриарха Тихона», он писал, что в Тихон «в сущности... рекомендует церковникам выжидательный нейтралитет между двумя борющимися классами, делая вид, что церковь совершенно несправедливо заподозрена в скрытой контрреволюции»⁹⁷⁰. Поэтому несмотря на то, что в 1919 г. высшее церковное руководство заявило о нейтралитете в гражданской войне, фактически признало основные советские декреты и акты в отношении религии и Церкви и стремилось не провоцировать конфликтных ситуаций с властью, ликвидационный отдел Наркомюста и в 1920 г. продолжал политику вытеснения Православной Церкви из всех сфер жизни, включая разнообразные меры притеснения и преследования священнослужителей. Так, 8 апреля отдел издал циркуляр о привлечении к всеобщей трудовой повинности также и духовных лиц и о перенесении времени богослужения при совпадении его со временем общественно-полезных работ; 14 апреля – о том, что «служители культа как имеющие нетрудовой заработок и занимающиеся непроизводительным трудом не могут пользоваться полными гражданскими правами»⁹⁷¹.

Выступая в декабре 1919 г. с докладом «Крестьянство и религия», П.А. Красиков отмечал, что хотя Церковь уже лишена государственных субсидий, земельных и денежных фондов и отделена от государства, она еще не уничтожена как часть «старой государственной помещичье-капиталистической машины», поскольку сохранилась церковная иерархическая организация⁹⁷². Созданный Поместным Собором аппарат церковного управления рассматривался в отчете VIII отдела Наркомюста VIII Всероссийскому съезду Советов, состоявшемуся в декабре 1920 г., «государством в государстве», а «централизованные церковные учреждения» назывались «проводниками контрреволюционных постановлений высшего церковного управления»⁹⁷³.

Таким образом, борьбу с «хорошо налаженным церковно-административным механизмом» VIII отдел НКЮ выдвинул в конце 1919–1920 г. как важнейшую текущую задачу в религиозной политике государства. В соответствии с этой установкой 4 марта 1920 г. ликвидационный отдел издал циркуляр о недопустимости со стороны церковной иерархии перемещения духовенства, закрытия храмов и т.д. против воли групп верующих⁹⁷⁴. 18 мая Наркомюст предложил «всем местным губисполкомам прекращать деятельность бывших консисторий, ныне переименованных в епархиальные советы, генеральных консисторий и т.п., где эти ... религиозные организации присваивают себе в качестве юридических лиц – судебные, розыскные, карательные, налоговые, финансовые, хозяйственно-административные функции, равно и привлечь лиц, виновных в дальнейшем осуществлении этих старых, уничтоженных революцией законов, к судебной ответственности»⁹⁷⁵. В результате этого циркуляра ряд епархиальных советов был ликвидирован, а над членами некоторых советов состоялись судебные процессы⁹⁷⁶.

Основное место в разрушении административного аппарата и иерархической организации Церкви VIII отдел отводил парализации деятельности Высшего церковного управления. В статье «Практика антирелигиозной борьбы», опубликованной в журнале «Революция и церковь», М.В. Галкин, опираясь на сообщения с мест, по существу, высказывал официальное мнение VIII отдела о дальнейшей судьбе органов высшей церковной власти. Примечательно, что местные органы свои ошибки и «перегибы» в религиозной сфере нередко пытались оправдать деятельностью ВЦУ по налаживанию и активизации церковной жизни в епархиях и приходах. Так, Костромской губернский юридический отдел сообщал в НКЮ: «Увеличивающийся в особенности за последнее время выпуск различных указов и посланий синода действительно не может не отразиться на местах, затрудняя налаживающуюся работу Советов, вызывает излишнюю борьбу с местными духовными ячейками и отдельными людьми, а потому представляется настоятельно необходимым немедленный роспуск синода и высшего церковного совета и обуздания «святейшего патриарха»... Чем скорее это будет сделано, тем лучше». По сообщению М.В. Галкина, «точно такие же предложения идут из Рязани, Нижнего Новгорода, Петрозаводска и целого ряда других городов». Основываясь на этих известиях, сотрудник VIII отдела призывал соответствующие государственные учреждения покончить с «мягкостью и снисходительностью» в отношении органов высшей церковной власти. «Несмотря на эту вполне определенную оценку линии поведения патриарха и «патриарших кругов"», «святейший» Тихон, – многозначительно писал М.В. Галкин, – продолжает находиться на свободе, синод и высший церковный совет функционируют...»⁹⁷⁷. Стремясь дискредитировать перед населением членов Высшего церковного управления, издававшийся VIII отделом НКЮ журнал «Революция и церковь» публиковал измышления о том, что «митрополит Агафангел устраивает пьяные оргии», а «митрополит Кирилл снимается на фотографической карточке в костюме Адама»⁹⁷⁸.

С 1919 г. в деятельности ВЧК все более заметное место занимает «разложение Православной Церкви как наиболее могущественной и большой». По свидетельству заведующего секретным отделом Т.П. Самсонова, вначале руководство ВЧК пыталось разложить Церковь «через лиц, занимающих высшие посты церковной иерархии». Так, в Пензе чекисты поддержали попытки епископа Владимира (Путяты) объединить вокруг себя откровенно раскольническое общество под названием «Народная церковь»⁹⁷⁹. Поскольку подобные акции заканчивались неудачей, с конца 1919 г. ВЧК стремилась всячески парализовать работу Высшего церковного управления – патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета. 23 (10) декабря 1919 г. патриарх Тихон после допроса в ВЧК был подвергнут домашнему аресту⁹⁸⁰. Это был уже второй арест патриарха после прихода большевиков к власти.

Первый раз патриарх – после произведения обыска в его покоях– был подвергнут аресту 24 (11) ноября 1918 г. Тогда одним из главных поводов ареста явилось письмо первосвятителя к Совету народных комиссаров в связи с первой годовщиной Октябрьской революции, в котором власть усмотрела призыв к ее немедленному свержению с помощью оружия. Патриарх был освобожден из-под стражи лишь 6 января 1919 г., накануне праздника Рождества Христова⁹⁸¹.

На третий день после вторичного ареста патриарха состоялось заседание Высшего церковного управления, на котором член ВЦС протопресвитер Н.А. Любимов сделал подробное сообщение о длившемся около двух часов допросе патриарха в секретном отделе ВЧК заместителем Ф.Э. Дзержинского М.И. Лацисом.

«Признаете ли Вы вообще Советскую власть? – спросил М. И. Лацис.

«Да, признаю, – отвечал патриарх, – и никому никогда не говорил, чтобы ей не подчиняться в делах мирских, и только в делах веры и благочестия должно повиноваться не мирской власти, а только воле Божьей. И думаю, что в этом моем убеждении и взгляде нет никакой контрреволюции».

Патриарх также подчеркнул, что Высшее церковное управление признает советскую власть не только на словах, но и считается «с велениями этой власти» – «отменяет иногда раннейшие свои же постановления под влиянием тех или других декретов и распоряжений Советского правительства. Так, например, постановление о звоне в набат, после запрещения оного советской властью, отменено было указом Высшего управления, распоряжение относительно заведения метрических записей подтверждено было и циркулярами духовного начальства и т.д. и т.п.»⁹⁸². В заключение допроса патриарх заявил, что он «никогда не будет вести никакой агитации в пользу той или другой форм правления на Руси и ни в каком случае не будет насиловать и стеснять ничьей совести в деле всеобщего народного голосования»⁹⁸³.

Следует особо подчеркнуть, что характер заданных патриарху вопросов не оставляет сомнения в том, что М.И. Лацис искал политический компромат на членов Синода. Например, он спросил, почему члены Синода якобы издали указ, запрещавший духовенству оглашать в храмах послание Тихона от 8 октября (25 сентября) 1919 г. о невмешательстве священнослужителей в политическую борьбу⁹⁸⁴. Сопоставление этого вопроса с тем фактом, что в ночь с 24 (11) на 25 (12) декабря были арестованы члены ВЦУ митрополиты Новгородский Арсений (Стадницкий) и Тифлисский Кирилл (Смирнов), возглавлявшие соответственно школьно-просветительский и финансово-хозяйственный отделы Высшего Церковного Совета⁹⁸⁵, позволяет сделать следующий вывод – в декабре 1919г. ВЧК впервые попыталась парализовать деятельность органов Высшего церковного управления. Одновременно с митрополитами Арсением и Кириллом чекисты арестовали управляющего Московской епархией архиепископа Крутицкого Иоасафа (Калистова). Извещение об этой акции было прочитано в храмах столицы 28 (15) декабря⁹⁸⁶.

29 (16) декабря ВЦУ назначило, впредь до освобождения арестованных иерархов, членами Высшего Церковного Совета и одновременно председателями указанных выше отделов ВЦС митрополита Сергия (Страгородского) и архиепископа Нафанаила (Троицкого). Выслушав сообщение Н.А. Любимова об аресте и допросе патриарха, Высшее церковное управление постановило «изложенный доклад принять к сведению»⁹⁸⁷. Тогда же ВЦУ решило «осведомить о происшедших арестах всех православных христиан Церкви Московской» и призвало их «соединить свои молитвы за лишенных свободы иерархов»⁹⁸⁸.

Таким образом, несмотря на всю серьезность создавшегося положения, высшая церковная власть проявила сдержанность и внешнее спокойствие, не дав себя спровоцировать.

После ареста патриарха, который оставался жить на Троицком подворье, ВЦУ продолжало проводить заседания Синода и Высшего Церковного Совета, как и прежде, с регулярностью 3–4 раза в месяц. Одно из условий содержания патриарха Тихона под домашним арестом состояло в том, что в патриарших покоях нельзя было устраивать заседаний без особого на каждый раз предварительного разрешения секретного отдела ВЧК⁹⁸⁹. Однако патриарх мог принимать у себя посетителей, которые должны были записывать на особом листе не только имя и фамилию, но и дело, за решением которого они обратились к патриарху Тихону. На следующий же день эти списки необходимо было представить в ВЧК М.И. Лацису. В таких условиях накануне каждого заседания ВЦУ к патриарху приходил один из членов Синода или ВЦС с «рапортом дел, подлежавших рассмотрению высшей церковной власти» и получал благословение на проведение «соединенного присутствия». Таким образом, несмотря на препоны и провокации со стороны ВЧК, Высшее церковное управление продолжало в целом нормально функционировать.

В начале 1920 г. ВЧК усилила давление на Высшее церковное управление. Это выразилось прежде всего в том, что секретный отдел начал противодействовать реализации некоторых решений ВЦУ, принятых, что следует особо подчеркнуть, по внутрицерковным вопросам. 7 февраля Московская типография (бывшая Машистова) получила из ВЧК за подписью М. Лациса следующее отношение за № 21–91: «Просмотрев корректуру набора Православного календаря на 1920 г., разрешенного к набору Гос. издательством, секретный отдел ВЧК выпуск данного календаря признает нецелесообразным с точки зрения политической»⁹⁹⁰. Важно отметить, что в 1920 г. на территории советской России Патриархия не имела ни одного своего печатного органа, и поэтому Православный календарь планировался ВЦУ как своеобразный ежегодник Русской Православной Церкви⁹⁹¹. Естественно, что его изданию высшая церковная власть придавала особое значение и неоднократно рассматривала связанные с этим вопросы на совместных заседаниях Синода и ВЦС⁹⁹².

Осуществляя политическую цензуру подготовленного Патриархией календаря, секретный отдел по существу вмешался во внутрицерковные дела. Члену ВЦС А.Г. Куляшеву, отвечавшему за подготовку издания, было предложено «выбросить как голословное утверждение статью «О почитании мощей» и указать в разделе «О содержании епископов» их доходы и источники содержания». Чтобы устранить повод карательным органам препятствовать изданию, А.Г. Куляшев был вынужден «совсем выпустить из календаря эти две статьи»⁹⁹³.

Положительным изменениям во взаимоотношениях советской власти и Церкви в 1918–1920 гг. в значительной степени препятствовала поддержка Белого движения определенной частью право славного духовенства, оказавшегося на занятых белыми войсками территориях.

Важно отметить, что советское руководство с первых месяцев гражданской войны стало отождествлять позицию части духовенства, поддержавшей белогвардейцев, с позицией всей Православной Церкви во главе с патриархом. Между тем в связи с гражданской войной и изменением административных границ у многих епархий частично или же полностью, как уже отмечалось, была нарушена связь с каноническим центром Церкви в лице патриарха и Синода. Чрезвычайные условия налагали особую ответственность на каждого епископа как на предстоятеля Поместной церкви – епархии.

Учитывая сложившиеся обстоятельства, Синод под председательством патриарха 18(5) мая 1920 г. принял постановление о предоставлении епархиальным архиереям права решать на местах все церковные дела (даже те, которые ранее входили в компетенцию Синода) в случае прекращения связи с Высшим церковным управлением⁹⁹⁴. Еще раньше, 15 (2) августа 1918 г., Собор вынес определение об упразднении общеобязательной церковной политики и предоставлении на волю каждого члена Церкви решения вопроса о том, заниматься или нет этой церковной политикой, «но с обязательством, чтобы никто не занимался политикой от имени Церкви, а только от своего имени и не переносил ответственности на Церковь за свою или чужую политическую деятельность и чтобы не стремился вредить Церкви своей политической деятельностью»⁹⁹⁵. Собор также признал недействительным лишение сана священнослужителей по политическим мотивам⁹⁹⁶.

В условиях гражданской войны, перекроившей своими фронтами почти всю территорию бывшей Российской империи, при невозможности регулярной связи с церковным центром, находившимся в Москве, в различных областях страны, занятых белыми армиями, стали возникать органы церковного управления, временно осуществлявшие власть над несколькими епархиями. Еще до указанного выше постановления патриарха Тихона и Синода от 18 (5) мая 1920 г. в Сибири и на юге России были созданы временные органы по управлению епархиями, не имевшими связи с центром.

Первым было образовано сибирское временное Высшее церковное управление (далее – ВВЦУ). В ноябре 1918 г. в Томске состоялось Сибирское церковное совещание, в котором участвовали 13 архиереев, возглавлявших епархии Поволожья, Урала, Сибири и Дальнего Востока, а также 26 членов Всероссийского Собора из духовенства и мирян, оказавшихся на этой территории, не подконтрольной советской власти и занятой впоследствии войсками адмирала А.В. Колчака. Почетным председателем совещания был избран митрополит Казанский Иаков (Пятницкий), а председателем – архиепископ Симбирский Вениамин (Муратовский). В обращении к пастве участников совещания отсутствовали политические оценки положения в стране, а сам созыв совещания объяснялся тем, что вследствие гражданской войны «Сибирь и весь восток православной России оказался отрезанным от Москвы и пребывающих в ней Всероссийского святейшего патриарха и при нем Высшего церковного управления. Прекращение общения со святейшим патриархом для нас началось с мая месяца настоящего года и неизвестно, когда оно может быть восстановлено...». Исходя из необходимости организации и регулирования церковной жизни на этих территориях, отрезанных от высшей церковной власти, совещание образовало Высшее временное церковное управление (ВВЦУ) во главе с архиепископом Омским Сильвестром (Ольшанским)⁹⁹⁷. Руководящее ядро в ВВЦУ Сибири помимо председателя составляли: епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), архиепископ Симбирский Вениамин и профессор П.А. Прокопьев⁹⁹⁸.

Некоторые члены ВВЦУ были весьма отрицательно настроены по отношению к советской власти. Однако их резкие выступления «против большевизма» делались отнюдь не с «контрреволюционно-монархических позиций», требовавших простого возврата к старому режиму. Так, епископ Уфимский Андрей в статье «О власти императорской и советской», написанной еще в мае 1918 г., считал, что Советская власть вновь утверждает деспотизм как форму государственного управления и потому направлена против народа и Церкви.

По настоянию «Верховного правителя Сибири» А.В. Колчака местонахождение ВВЦУ было определено в Омске и оно «сношалось с правительством не непосредственно, а через министра исповеданий», которому вменялось в обязанность «направлять деятельность ВВЦУ». А.В. Колчак, разделявший идею устройства в России государства на теократических началах, рассчитывал, что Православная Церковь, соединенная с авторитарной системой власти, близкой настроениям русского крестьянства, поможет ему стабилизировать и контролировать политическую ситуацию в Сибири. Адмирал полагал, что идея защиты православия и исконных духовных национально-патриотических традиций может привлечь на его сторону не только крестьянство, но и всю нацию. В связи с этим он говорил: «Ослабла духовная сила солдат. Политические лозунги, идеи Учредительного собрания и неделимой России больше не действуют. Гораздо понятнее борьба за веру, а это может сделать только религия»⁹⁹⁹.

По подсчетам новосибирского историка И. Эйнгорна, из 3,5 тыс. священнослужителей, находившихся на территории, занятой войсками адмирала А.В. Колчака, около 2 тыс. человек составляло военное духовенство, бывшее в армии «сибирского правителя». В атеистической литературе сложилось искаженное представление о так называемых «полках Иисуса и Богородицы», создание которых приписывалось сибирскому ВВЦУ и, в частности, епископу Уфимскому Андрею¹⁰⁰⁰. Важно подчеркнуть, что миф о боевых частях монахов и священников был создан уже после окончания гражданской войны, а в 1919 г. журнал «Революция и церковь» писал об этих полках как об обычных военных формированиях, отличавшихся от других подразделений нашитым на мундире восьмиконечным крестом: «Солдаты этих полков, как описывают очевидцы, наряжены в особую форму с изображением креста. Впереди полков идут (неизвестно, добровольно или в порядке мобилизации) с пением молитв и лесом хоругвей облаченные в ризы и стихари служители культов. Состоят эти полки из наиболее темных, фанатично настроенных солдат колчаковской армии»¹⁰⁰¹.

Таким образом, это был лишь один из элементов белой пропаганды, пытавшейся вдохновить солдат с помощью религии. Поскольку христианскому духовенству воспрещено владение оружием, церковная печать рассматриваемого периода не преминула бы так или иначе осветить боевые действия клира. Однако в церковной прессе содержались сведения лишь о проповеднических отрядах, руководимых главой ВВЦУ архиепископом Омским Сильвестром¹⁰⁰².

Следует отметить, что часть духовенства не поддерживала А.В. Колчака. Например, в декабре 1919 г. в Иркутске местные православные священнослужители содействовали успешному восстанию эсеров против режима существовавшей там власти¹⁰⁰³.

К концу 1919 г., когда Красная Армия теснила колчаковцев все дальше в глубь Сибири, ВВЦУ переместилось в Иркутск и действовало здесь до 20 января 1920 г.¹⁰⁰⁴ После разгрома войск Колчака части членам ВВЦУ удалось эмигрировать в Шанхай и Харбин (впоследствии они примкнули к Карловацкому Синоду), другие же, как например, архиепископ Омский Сильвестр, архиепископ Симбирский Вениамин и епископ Уфимский Андрей остались на родине и были арестованы в феврале 1920 г. в Новониколаевске¹⁰⁰⁵. Их обвиняли в пособничестве Белой Армии и антисоветской пропаганде. Вскоре же после ареста, 26 февраля архиепископ Сильвестр умер¹⁰⁰⁶, а архиепископ Вениамин и епископ Андрей выступили с заявлением, в котором писали: «Мы не способны ни по характеру нашей церковной деятельности, ни по личным нашим наклонностям ни к какой противоправительственной ни явной, ни тем более тайной агитации и к существующей власти относимся вполне лояльно, почему и обращаемся с просьбой о нашем освобождении и прекращении наших дел». На основании этого заявления дело епископов было прекращено. Епископ Андрей был освобожден из-под стражи и «направлен в Уфу с тем, чтобы он там находился под надзором своих верующих, которые, в случае нарушения принятых на себя обязательств, будут отвечать как соучастники»¹⁰⁰⁷.

Инициатором оформления Высшего временного церковного управления на юго-востоке России выступил протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский. Характеризуя положение Православной Церкви на юге России в конце 1918 – начале 1919 г., он отмечал, что «высшей церковной власти в крае не было. Связь с патриархом порвалась. Каждая епархия жила своей жизнью. Вопросы, превышающие компетенцию епархиальной власти, или решались на свой страх епископами, или оставлялись без разрешения... Получилось странное явление: огромная территория, почти весь юго-восток России, с несколькими епархиями оказалась без высшей церковной власти, которая одна могла бы и направлять, и исправлять церковную жизнь»¹⁰⁰⁸.

Эти аргументы были положены в основу доклада протопресвитера Георгия Шавельского А.И. Деникину в начале февраля 1919 г. «О необходимости организовать высшую церковную власть». 2 марта А.И. Деникин подписал письмо на имя архиепископа Донского Митрофана (Симашкевича), которого он просил «созвать совещание из епископов территорий [имеется в виду территория, занятая Добровольческой армией.– А.К.] и членов епархиальных советов по два от каждой территории». Протопресвитер Георгий Шавельский, с согласия А.И. Деникина, сообщил архиепископу Митрофану, что, кроме указанных в письме от 2 марта лиц, «следует вызвать на совещание еще всех, пребывающих в Одессе, архиереев и членов Всероссийского Церковного Собора, находящихся на территории, занятой Добровольческой Армией»¹⁰⁰⁹. Однако предполагавшееся в Новочеркасске совещание не состоялось – в городе разразилась эпидемия тифа и не было свободных помещений для его участников.

Совещание удалось провести лишь в конце апреля 1919 г. в Екатеринодаре, в помещении Кубанского епископа Иоанна (Левицкого). В нем участвовали: митрополит Одесский Платон (Рождественский), архиепископы Таврический Димитрий (Абашидзе) и Екатеринославский Агапит (Вишневский), протопресвитер Георгий Шавельский, а также члены Всероссийского церковного Собора (например, князь Е.Н. Трубецкой) и другие известные священнослужители и общественные деятели¹⁰¹⁰. Совещание постановило «признать неотложно необходимым учреждение органа Высшего церковного управления на территории действий Добрармии» и обратилось к старейшему архиепископу Ставропольскому Агафодору (Преображенскому) с просьбой «созвать областной церковный Собор в самый ближайший срок»¹⁰¹¹.

Этот Собор было решено составить «из всех находящихся на территории Добровольческой армии епископов и членов Всероссийского церковного Собора, присоединив к ним по 4 члена от каждого епархиального совета, как уже выбранного епархиями для завершения церковных дел»¹⁰¹². Кроме того, было решено включить в состав Собора 5 делегатов от военного духовенства, а также представителей «от командования Вооруженными Силами юга России»¹⁰¹³. Совещание также просило Главнокомандующего Вооруженными Силами юга России А.И. Деникина «ассигновать на расходы 50 000 рублей»¹⁰¹⁴. С 3 мая в Екатеринодаре под председательством протопресвитера Георгия Шавельского начались заседания Предсоборной комиссии, подготовившей, по выражению ее председателя, «весь материал для соборной работы».

Перед открытием Собора в мае 1919г. из Екатеринодара начал свое шествие по Кубани многолюдный и красочный крестный ход. Основное постоянное ядро его составляли 200–500 человек, к которым в станицах и городах примыкали и сопровождали до следующего населенного пункта тысячи людей. Этот крестный ход обошел 17 крупнейших станиц с населением в несколько тысяч человек каждая, 2 монастыря, десятки церквей¹⁰¹⁵. По описанию печати, «процессию открывали дети, несшие кресты из живых цветов. Народ также держал букеты цветов и зажженные свечи. Затем двигался, колыхаясь, лес хоругвей... Далее шли по 4 в ряд «богоносицы-женщины», неся в руках святые иконы... Ряды «богоносцев» заканчивались «Голгофой» – огромного размера деревянным крестом с изображением на нем распятого Христа. За иконами шли два хора певчих... Далее попарно шло духовенство – в золотых облачениях с крестами в руках и букетами цветов... Сопровождала шествие многотысячная масса верующего народа, набожно крестясь и молясь. У каждого храма шествие останавливалось для служения краткой литии и осенения народа крестом и окропления святой водой. На каждой остановке произносилась проповедь»¹⁰¹⁶.

Примечательно, что крестный ход не сопровождался никакими политическими лозунгами и призывами. Епархиальные власти рассматривали его предназначение в том, чтобы «нести народу мир, духовный покой и моральное объединение враждующих между собой партий». По просьбе епархиальных властей кубанский атаман разослал по станицам следующий приказ:

«1) Народная душа измучена всеми пережитыми ужасами политической борьбы. Она жаждет найти себе духовное утешение.

2) Такое утешение дух человека может найти только в религии.

3) Отцы миссионеры подняли на себя великий подвиг пойти по всей Кубани со святынями и проповедью мира и братского объединения.

4) Народ и власть должны пойти им навстречу в этом великом святом деле и оказывать им радушный прием и всяческое содействие в деле проведения в народе добрых начал христианской нравственности»¹⁰¹⁷.

19 мая в Ставрополе открылся церковный Собор, заседание которого продолжались до 24 мая 1919 г. В Соборе участвовали епархиальные и викарные епископы, клирики, миряне по выборам от Ставропольской, Донской, Кубанской, Владикавказской и Сухумо-Черноморской епархий, члены Всероссийского Поместного Собора, оказавшиеся на территории, занятой войсками генерала А. И. Деникина, а также представители от военного духовенства и командования Вооруженными Силами юга России. Своим председателем Собор избрал архиепископа Донского Митрофана. Товарищами председателя были избраны архиепископ Димитрий, протопресвитер Г. Шавельский и князь Е. Н. Трубецкой¹⁰¹⁸.

Приветствуя «Поместный собор юга России, подымающий меч духовный против врагов Родины и Церкви», генерал А.И. Деникин выразил надежду, что Церковь будет освобождена от большевистского плена. Следует, однако, отметить, что некоторые обращения к Собору, носившие откровенно шовинистический погромный характер, были отвергнуты большинством его членов. Так, не получило поддержки составленное членами Екатеринодарского братства Святого Креста во главе с протоиереем В. Востоковым воззвание, в котором предлагалось «объявить по войскам зов бороться прежде всего за гонимую Святую Церковь и за спасение распятой революцией России от жестокого ига еврейско-масонских организаций»¹⁰¹⁹.

Принятое Собором обращение к всероссийской пастве выражало позицию прямой поддержки Белого движения.

«Героическое, победоносное движение к центру России Добровольческой армии, казачьих войск, – подчеркивалось в этом обращении, – поддерживаемое мощным, неудержимым движением войск адмирала Колчака, генерала Юденича и славных западных союзников русского народа, вселяет в души всех верующих русских людей чувства горячего упования с Божией помощью скорого избавления наших братьев, тяжко страдающих под игом большевизма в центральных губерниях России»¹⁰²⁰.

«Считаясь с невозможностью непосредственных сношений освобожденных местностей с патриархом Тихоном», Собор решил «впредь до восстановления правильных деловых сношений с патриархом Тихоном, Священным Синодом и Высшим Церковным Советом установить Временное церковное управление для епархий, уже освобожденных и постепенно освобождаемых Вооруженными Силами на юге России». В этом решении Собора также подчеркивалось, что «Временное высшее церковное управление сим получает всю полноту церковной власти в указанной местности и пользуется ею, пока не состоится... освобождение нашего святейшего патриарха Тихона, коему и будет дан отчет во всем совершенном от его имени на благо святой нашей матери – Православной Российской Церкви»¹⁰²¹.

В ВВЦУ Собором были избраны: председателем архиепископ Донской Митрофан, товарищем председателя – архиепископ Таврический Димитрий, членами: протопресвитер Г. Шавельский, профессор-протоиерей А.П. Рождественский, граф В.В. Мусин-Пушкин и профессор П.В. Верховский¹⁰²².

«На Соборе самый во прос о бытии ВВЦ,-– вспоминал протопресвитер Георгий Шавельский, – вызвал несравненно меньше споров и трений, чем другой, попутный вопрос: где быть ВВЦУ». Сам протопресвитер Георгий Шавельский «считал важным, чтобы ВВЦУ было там, где Главнокомандующий. Это необходимо было для возвышения власти последнего, а следовательно, и для прочности ее».

Принятое Собором определение фактически означало, что «ВВЦУ будет гам, где захочет Главнокомандующий». Первые заседания Высшего временного церковного управления «происходили в Екатеринодаре, с переходом же Ставки в Таганрог – иногда в Таганроге, чаще же в Новочеркасске»¹⁰²³.

Заседания ВВЦУ проходили ежемесячно и длились по 3–4 дня. По свидетельству протопресвитера Георгия Шавельского, главное внимание ВВЦУ было обращено «на устроение и усовершенствование разных сторон церковной жизни», касавшихся богослужения, проповеди, переустройства учебного и воспитательного дела в семинариях и т.п., «а прочим делам отводилось второе место, наградным же – последнее». Большая часть указов ВВЦУ была принята по инициативе и при активном участии профессора Ростовского университета П.В. Верховского¹⁰²⁴.

Сравнивая работу дореволюционного Синода, Высшего Церковного Совета при патриархе Тихоне и Высшего временного церковного управления, в которых Георгию Шавельскому поочередно довелось заседать (в Синоде полтора года и полгода в ВЦС), протопресвитер писал, что наибольшее удовлетворение он получил от своего участия в ВВЦУ под председательством 73-летнего архиепископа Донского Митрофана.

«Наш председатель, – вспоминал Георгий Шавельский, – сразу же внес в заседания ВВЦУ спокойствие, серьезность и деловитость, а мы все прониклись самым искренним и глубоким к нему уважением. Между членами ВВЦУ сразу установились драгоценные для дела: солидарность, единодушие, полное доверие друг к другу, не нарушавшиеся ни разу за все время его существования, хотя камней преткновения на его рабочем пути было много»¹⁰²⁵.

В конце августа 1919 г. в Таганрог прибыл освобожденный под давлением союзников из польского плена Киевский митрополит Антоний (Храповицкий). Он был включен в состав юго-восточного ВВЦУ в качестве его почетного председателя. По свидетельству протопресвитера Георгия Шавельского, «вступление митрополита Антония в состав ВВЦУ не изменило ни курса, ни характера деятельности последнего». Вскоре митрополит уехал в Киев на свою архиерейскую кафедру и фактически до декабря 1919г. не принимал никакого участия в работе почетно возглавляемого им учреждения¹⁰²⁶.

В начале декабря 1919 г. при ВВЦУ был учрежден беженский комитет «для попечения о бежавших с севера священнослужителей, теперь наводнивших Дон и Кубань». В январе 1920 г. только в одном Кавказском монастыре (Кубанская епархия) их собралось около 120 человек. Положение большинства из них было трагическое. Они бежали, бросив все свои пожитки, и теперь нуждались во всем. На помощь беженцам-священнослужителям Главнокомандующий «русскими освободительными силами на юге России» генерал А. И. Деникин выделил в декабре 1919 г. 1 млн. 800 тыс. рублей, которые были переданы в церковно-беженский комитет при ВВЦУ. К январю 1920 г. почти половина этой суммы – 800 тыс. рублей – была роздана архиереям, в то время как «рядовым» священнослужителям указанный комитет выдавал весьма скудные единовременные пособия: «семейным священникам... лишь по 1000 руб., а одиноким по 500 руб.» В уже упоминавшемся Кавказском монастыре беженцам-священникам было отведено помещение с выбитыми окнами, без отопления¹⁰²⁷. Подобными примерами Георгий Шавельский невольно опроверг свое же утверждение о «принципиальности» в работе ВВЦУ, «в силу которой главное внимание обращалось на общецерковные нужды», а не на личные интересы священноначалия¹⁰²⁸.

Особое место в деятельности ВВЦУ занимали меры по поддержке Белого движения. По замечанию протопресвитера Георгия Шавельского, юго-восточное Временное высшее церковное управление опередило все общественные выступления в том, что оно первое поддержало А.И. Деникина в его стремлении признать адмирала А.В. Колчака «Верховным правителем». На заседании 4 июня 1919 г. оно постановило: «Поминать на всех богослужениях во всех церквах, после Богохранимой Державы Российской, Благоверного Верховного Правителя»¹⁰²⁹.

Кроме беженского комитета при ВВЦУ в 1919г. также был образован церковно-общественный комитет во главе с архиепископом Евлогием (Георгиевским). Как показывает само название комитета, ему предстояла «разработка назревших вопросов церковно-общественной жизни и осуществление их».

Основной вопрос в то время, по воспоминаниям протопресвитера Георгия Шавельского, состоял в том, «как остановить все растущее под влиянием наших неудач на фронте разложение тыла». В первой половине января 1920 г. архиепископ Евлогий на совещании из наиболее видных священнослужителей, находившихся тогда в Екатеринодаре, поставил задачу «содействовать успокоению все более волнующегося Кубанского казачества», на которого «теперь возлагали последние надежды». Совещание приняло решение разослать проповедников по разным станицам, и в первую очередь в сборные мобилизационные пункты. Для этой цели были намечены способные проповедники. Но на другой день почти все избранные отказались, сославшись на нездоровье или на семейные обстоятельства.

«В действительности же они, – вспоминал протопресвитер Георгий Шавельский, – учли все неблагоприятные обстоятельства, с которыми соединялось проповедническое странствование по станицам ...казачество было возбуждено против Добровольческой Армии, деморализовано грабежами на фронте, прониклось революционной психологией и враждебно относилось ко всякому, кто пытался склонить его на другую сторону. Само собою понятно, что призыв проповедника к защите фронта и к самопожертвованию мог сопровождаться не радостными для него возможностями»¹⁰³⁰.

Однако сам протопресвитер Георгий Шавельский все же предпринял в конце января – начале февраля проповедническую поездку по некоторым станицам Кубани.

«Была ли какая-либо польза от этой моей поездки?» – спрашивал себя протопресвитер много лет спустя и отвечал, «что не было никакой... моя поездка была, быть может, самоотверженным... но бесполезным исполнением долга».

Протопресвитер Георгий Шавельский сделал из этой поездки и другой, весьма примечательный вывод, что местное кубанское духовенство в массе своей было равнодушно к политике вообще и, в частности, к патриотическим призывам белых. Кроме того, даже если бы это духовенство и захотело помочь белым, оно было неспособно оказать нужное для Добровольческой Армии влияние на станичников. .«Сытое сверх меры, – вспоминал протопресвитер о кубанском духовенстве, – обеспеченное всякими благами, оно, за немногими исключениями, не шло дальше требоисправлений и совершения очередных богослужений. Проповедь, духовное и вообще культурное воздействие на паству, – это как будто не входило в круг обязанностей станичных священников, оправдывавшихся большим количеством чисто приходской работы, т.е. треб»¹⁰³¹.

Как и в царской армии, в «Вооруженных Силах юга России» имелись военные священники. По данным Б. П. Кандидова, уже к началу 1919 г. в армии генерала А.И. Деникина было более 500 священнослужителей. Они не только несли службу как армейские священники, часть их участвовала в походах и боевых операциях в качестве военных командиров¹⁰³². Анализ мемуаров Георгия Шавельского, вступившего 27 ноября 1918 г. в должность «протопресвитера Добровольческой армии и флота», позволяет существенно скорректировать эти сведения.

«Прямого дела по моей должности, – вспоминал протопресвитер, – было очень мало. Число священников в Армии не превышало 50. Ездить по фронту не представлялось никакой возможности, так как части были очень разбросаны и раздроблены. Но косвенного дела оказалась уйма. Я в Добровольческой Армии стал единственной инстанцией... к которой обращались со всеми недоразумениями, сомнениями, неурядицами, касавшимися церковного дела»¹⁰³³.

Подведомственные Георгию Шавельскому 50 армейских священников не могли оказать заметного влияния на разлагавшийся в результате «грабежей, спекуляции, нахальства и бесстыдства дух армии». Подробно описывая эти «печальные явления» в главах с характерными названиями «Недуги Добровольческой армии» и «Закат Добровольческой армии», протопресвитер отмечал широко распространенное в офицерской среде индифферентное отношение к вере и Церкви. Так, на собрании Союза офицеров тыла и фронта 5 марта 1920 г. в Новороссийске слово было предоставлено митрополиту Антонию. «Офицеры слушали его небрежно; некоторые повернувшись к нему спиною, закурили папиросы»¹⁰³⁴.

По наблюдению протопресвитера Георгия Шавельского, «общее развращение» дошло до того, что даже некоторые военные священники участвовали в спекуляции, «остановить которую не было возможности». Вызванный к протопресвитеру в связи с обвинением в спекуляции бывший священник 2-го конного полка Кир Жевахов цинично спросил протопресвитера Георгия Шавельского: «Да вас-то что удивляет? Размер суммы? У меня теперь есть более двух миллионов рублей... В июле я взял двухмесячный отпуск, купил в Петровске две тысячи пудов керосину, по 100 рублей за пуд. Этот керосин отвез в Чугуев и продал там по 800 рублей пуд»¹⁰³⁵.

Объясняя причины слабого влияния Временного высшего церковного управления на ситуацию на юге России, протопресвитер Георгий Шавельский писал: «Недостаток средств, невозможность без средств сорганизовать нужные исполнительные органы, наконец, краткость времени существования ВВЦУ [всего 8 месяцев. – А.К.] не позволили ему развернуться, как хотелось бы, и достичь всех нужных результатов»¹⁰³⁶.

После взятия советскими войсками 8 января 1920 г. Ростова-на-Дону «ВВЦУ лишилось почти всех членов, ибо архиепископ Митрофан, епископ Арсений и профессор Верховский остались на местах, первый в Новочеркасске, второй в Таганроге, третий в Ростове, а проф. прот. Рождественский, тяжко больной, был эвакуирован, граф же Мусин-Пушкин выбыл в Крым». Остались только протопресвитер Георгий Шавельский и митрополит Антоний, выехавший в начале декабря 1919 г. в Екатеринодар для управления Кубанской епархией¹⁰³⁷. После поражения войск А.И. Деникина протопресвитер Георгий Шавельский выехал в Болгарию. Россию также покинули архиепископ Евлогий и ряд других архиереев, находившихся в разгар гражданской войны на юге страны¹⁰³⁸.

После эвакуации белых в Крым ВВЦУ, бывшее на грани распада, возродилось в значительно обновленном составе при правительстве барона П.Н. Врангеля. В ВВЦУ вошли: архиепископ Таврический Димитрий (Абашидзе), архиепископ Полтавский Феофан (Быстров), епископ Севастопольский Вениамин (Федченков), ставший представителем ВВЦУ в Совете министров при бароне П.Н. Врангеле, и известный ученый-экономист и богослов, профессор-протоиерей С.Н. Булгаков¹⁰³⁹. По сведениям В.А. Алексеева, с марта 1920 г. этот орган возглавлял архиепископ Таврический Димитрий¹⁰⁴⁰.

С отставкой А. И. Деникина и назначением на пост Главнокомандующего Русской Армией (так стали называться остатки «Вооруженных Сил юга России») П. Н. Врангеля епископ Вениамин в ответ на предложение последнего согласился возглавить военное духовенство. ВВЦУ назначило владыку «епископом армии и флота»¹⁰⁴¹.

По воспоминаниям владыки Вениамина, возведенного впоследствии в сан митрополита, за шесть месяцев правления Врангеля в Крыму ВВЦУ несколько раз пыталось «сделать что-нибудь внушительное, особое для поднятия духа». «Прежде всего выписали Курскую чудотворную икону Божией Матери... Когда пароход прибыл в Севастополь, то навстречу иконе вышел чуть ли не весь город, человек около семисот тысяч, преимущественно рабочие люди. Подъем был необычайный!» Сначала икону принесли в Большой дворец – резиденцию П.Н. Врангеля, а потом начались службы по всем храмам. Затем икону повезли в Ялту и другие города. «Народ массами встречал ее».

Владыка Вениамин так объяснял в своих мемуарах этот религиозный подъем: «За три года революции люди намучились и хотели чуда». Однако на фронте, куда икона была доставлена в отдельном вагоне, у солдат, «среди которых теперь были уже и мобилизованные селяки, и даже пленные красноармейцы», появление чудотворной иконы не вызвало ожидавшегося подъема боевого духа¹⁰⁴².

Вторым важным событием в религиозной жизни были так называемые «дни покаяния». По постановлению ВВЦУ на 25 (12)–27 (14) сентября 1920 г. было назначено всеобщее покаяние в грехах¹⁰⁴³.

«Эти три дня, – вспоминал владыка Вениамин, – в городе Севастополе денно и нощно... шли богослужения и исповеди. А на праздник Воздвижения Креста Господня причащались. Настроение было молитвенно покаянным. Но к концу этих дней я получил от какого-то ревнителя благочестия жалобное письмо: «Владыка, где же наше начальство? Почему никого не видно в храмах? Неужели лишь рабочим нужно каяться, а не им?»¹⁰⁴⁴.

Особая роль в «днях покаяния» отводилась распространению среди «мирян и воинства», в том числе и красноармейцев, написанного С.Н. Булгаковым «Послания Временного высшего церковного управления на юго-востоке России православному русскому народу», в котором, в частности, говорилось: «Многими тяжкими грехами осквернился народ наш в недобрые годины мятежного лихолетья и смуты: бунт и измена, пролитие крови и братоубийство, безбожие и осатанение, богохульство и кощунство, разбой и лихоимство, зависть и хищение, блуд и растление, празднолюбие и празднословие». Послание осуждало «учение безбожное» и его «лукавых лжеучителей, которые лестью обманули народ, чтобы затем поработить». В заключение послание призывало «всех православных русских людей к покаянию и единению»¹⁰⁴⁵.

В это же время, по воспоминаниям владыки Вениамина, «экзальтированный и самомнительный проповедник» протоиерей В. Востоков предложил «устроить грандиозный крестный ход, чуть ли не в миллион человек, и пойти с молитвами на север. И вот тогда-де проснется же совесть, и люди примирятся»¹⁰⁴⁶.

«Не крестовый поход врангелевского воинства сокрушит это дьявольское царство, – говорил в одной из проповедей В. Востоков, – а крестный ход всего крымского духовенства, с иконами вместо пушек и хоругвями вместо винтовок... Увидев это священное шествие, красноармейцы, благочестивые русские крестьяне, благоговейно снимут шапки, вонзят штыки в землю и падут ниц перед святыми иконами. Не пролитием крови сокрушится богоненавистная большевистская власть, а силою Креста Господня»¹⁰⁴⁷.

ВВЦУ «благоразумно отвергло этот фантастически-сентиментальный проект». Примечательно, что слух о таком походе «какими-то путями распространился по селам». Некоторые «селяки» спрашивали у владыки Вениамина: будет ли этот крестный ход?

«Видимо, измучившись, они хотели, – делал вывод епископ, – какими угодно путями добыть мир. Или хоть помечтать о нем»¹⁰⁴⁸.

После поражения генерала П. Н. Врангеля архиепископ Димитрий остался в России, а два других члена ВВЦУ – архиепископ Феофан и возглавлявший военное духовенство епископ Вениамин – эмигрировали¹⁰⁴⁹.

Органы печати и пропаганды Белого движения провозглашали, что их армии сражаются за поруганную веру и за отмщение оскорблений церковных святынь. Однако вера христианская, по свидетельствам современников, поругаема была и участниками Белого движения. Епископ врангелевских «армии и флота» Вениамин вспоминал следующее.

«Один полковник, командир танка, совершенно спокойно рассказывал, что он был ранен уже четырнадцать раз, а завтра выйдет на сражение первым... Но он в тот вечер, накануне смерти, совершенно открыто, почти цинично, насмешливо заявил, что ничуть не верит в Бога. Бывшие с ним офицеры нимало не смутились его заявлению, будто и они также думали.

Я, по новости, пришел в ужас. Тогда чем же они отличаются от безбожников-большевиков? Выхожу на улицу. Встречается в военной форме солдат – мальчик лет 13–14. Бывали и такие. С кем-то отчаянно грубо разговаривает. И я слышу, как он самой площадной матерной бранью ругает и Бога, и Божию Матерь, и всех святых. Я ушам своим не верю. Добровольцы, белые – и такое богохульство! Боже, неужели прав Рябушинский? «Мы белые большевики, мы погибнем!»

После того, как наша армия заняла северную часть Таврической губернии, я невдалеке от фронта, под прекрасным зеленым бугорком сидел с одним весьма благочестивым офицером... Мы, конечно, говорили о том, что же будет.

И вдруг он сказал такую фразу, я запомнил ее точно:

– Где же нам, маленьким бесенятам, победить больших бесов – большевиков?

Сам Врангель в приказах твердил, что «святое дело нужно делать чистыми руками». Значит, была же нечисть!

Везде матерная брань висела в воздухе... Генералы говорили, будто бы без этой приправы не так хорошо слушают солдаты их приказания. Да и привычка въелась глубоко в сердце и речь»¹⁰⁵⁰.

Среди участников Белого движения были, конечно, верующие люди, но едва ли не большинство составляли лица, равнодушные к религии. Характеризуя религиозно-нравственное состояние белых, владыка Вениамин писал, что «у многих эта вера была прохладная, как проявление традиции, старого быта ушедшего строя и, конечно, противоположение безбожным большевикам... А попадались и открытые атеисты...»¹⁰⁵¹.

В своих мемуарах владыка Вениамин признавал, что «авторитет Церкви вообще был слабый... Голос наш дальше храмовых проповедей не слышался. Да и все движение добровольцев было, как говорилось, патриотическим, а не религиозным. Церковь, архиереи, попы, службы, молебны – все это для белых было лишь частью прошлой истории России, прошлого старого быта, неизжитой традиции и знаком антибольшевизма, протестом против безбожного интернационализма. А горения не было ни в мирянах, ни в нас, духовных. Мы не вели историю, а плелись за ней... потому не имеем никаких оснований жаловаться на паству, по пословице «Каков поп, таков и приход"». Признание слабости авторитета Церкви привело владыку Вениамина лишь к единственному выводу, что «мы [священнослужители и, прежде всего, члены ВВЦУ. –А.К.] не могли сделать ничего особенного в пользу победы над красными, хотя мы и желали этого»¹⁰⁵². Аналогичный вывод, как отмечалось выше, был сделан Георгием Шавельским, «протопресвитером Добровольческой армии и флота».

Таким образом, «не религия двигала белых» и не Православная Церковь могла воодушевить к борьбе участников этого движения, которые, по словам владыки Вениамина, вдохновлялись «старыми традициями: великой Россией, национализмом, собственностью, а еще ненавистью к большевикам, которые шли по новым социальным путям или понимали старые иначе»¹⁰⁵³.

Сознавая такое положение, руководители Белого движения, формулируя его цели, не включили в них задачу защиты веры. «По старому обычаю говорилось: «За веру, царя и Отечество». Хотели включить первую формулу и теперь, но, как рассказывает очевидец Кутепов, генерал Деникин как «честный солдат» запротестовал, заявив, что это было бы ложью, фальшивой пропагандой, на самом деле этого нет в движении. С ним согласились, и пункт о вере был выброшен из проекта.

«Такая откровенность делает честь прямоте генерала, но она показывает, – писал владыка Вениамин, – что в Белом движении этого религиозного пункта не было, а если пользовались им, то в качестве антибольшевистской пропаганды»¹⁰⁵⁴.

Генерал П.Н. Врангель, выпустивший, подобно генералу А.И. Деникину, свое обращение «За что мы воюем», включил в него пункт, гласивший «за поруганную веру и оскорбленные ее святыни»¹⁰⁵⁵. Комментируя это, владыка Вениамин писал, что П. Н. Врангель снова вставил этот пункт не потому, что был более религиозен, чем А. И. Деникин, «а потому, что этот пункт казался и более патриотичным, и отличал белых от красных безбожников, и более привлекал народ». Однако, по мнению того же владыки Вениамина, это обращение никак не отразилось на массах – «к этому пункту привыкли еще в дореволюционное время и не обращали на него особое внимание»¹⁰⁵⁶.

Таким образом, несмотря на то, что временные органы церковного управления, образовавшиеся на территориях, занятых белыми, открыто их поддерживали, а многие подведомственные им священнослужители видели в белых правительствах преемников и наследников былой российской государственности, «симфонии» между белыми и Церковью не существовало.

Во-первых, как уже отмечалось выше, патриарх не благословил вождей Белого движения. Патриарх Тихон не допускал, чтобы Церковь оказывала предпочтение какой-либо из враждующих сторон, так как и белые, и красные, а равно и зеленые и прочие – все они были в большинстве своем православными по рождению. Следует подчеркнуть, что высшая церковная власть, находившаяся в Москве, не имела в условиях разделенности страны фронтами гражданской войны полной и достоверной информации о церковной деятельности и акциях политического характера временных церковных управлений «белого» духовенства, которые неоднократно заявляли, что отчет о своей работе представят патриарху после восстановления нормального с ним общения.

Во-вторых, с одной стороны, религиозно-нравственный уровень Белого движения не позволил его руководителям включить«религиозный пункт» в официальную идеологию и придать самому движению освободительный характер. С другой стороны, поддерживавшие Белое движение ВВЦУ не могли оказать ему эффективной помощи вследствие слабого авторитета Церкви у участников движения. Среди недавних студентов, адвокатов, учителей, гимназистов и чиновников, одевших форму белых армий, было немало равнодушных к Церкви лиц, встречались и откровенные атеисты.

В-третьих, многие священнослужители, оказавшиеся на территориях, занятых белыми армиями, вовсе не являлись сознательными и убежденными сторонниками Белого движения. Часть духовенства сочувствовала этому движению лишь потому, что «белая власть» была хотя бы формально «верующей» в отличие от «безбожной» советской власти, развернувшей гонения против религии и Церкви¹⁰⁵⁷. Местные священники нередко были, как показано выше, глубоко аполитичны и даже неспособны повлиять на политические настроения своей паствы. Среди духовенства также существовали, по воспоминаниям владыки Вениамина (Федченкова), опасения (и не без основания), особенно усилившиеся к исходу Белого движения, жесткой расправы за всякую поддержку белых, за любые действия, выходившие за рамки обычной церковной деятельности: специальные молебны для войск, участие в белой печати, произнесение «политически окрашенных проповедей», благословение белых вождей и т.п.¹⁰⁵⁸ Кроме того, многие архиереи, клирики и миряне бежали к белым не столько по своим политическим убеждениям, сколько вынужденно, спасаясь от красного террора и «ужасов чрезвычайки»¹⁰⁵⁹.

Особенно тяжкая участь постигла тех священнослужителей, которые оказались на территории, переходившей в результате поражения белых войск под контроль советской власти. Материалы «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженными Силами на юге России» содержат многочисленные факты надругательств над христианскими святынями, разграблений церковного имущества и насилий в отношении священнослужителей. Одна только лояльность духовенства белым властям рассматривалась красными как контрреволюционное преступление. Так, с весны 1918 г. в городах и селениях Ставропольской епархии «при производстве обысков особенно тщательно таковые производятся у священнослужителей местных храмов, причем эти обыски повторяются по многу раз у одних и тех же лиц, сопровождаются часто вымогательством денег, по большей части полным разграблением имущества, вплоть до снимания вещей, надетых на обыскиваемых, и всегда глумлением над священнослужителями и членами их семей... Объясняются эти обыски обыкновенно розыском пулеметов или иного оружия или же производятся без предъявления каких-либо распоряжений центральной власти... Обыски эти производятся обычно проходящими большевистскими воинскими частями»¹⁰⁶⁰.

В деле «О злодеяниях большевиков в отношении Церкви и ее служителей в Ставропольской епархии», подготовленном «Особой комиссией...», отмечалось, что «аресты священнослужителей православных церквей производились почти везде, где появлялись и задерживались хотя бы на несколько дней красноармейские части...», эти «аресты в лучшем случае кончались заключением в тюрьму, а в худшем – смертью, причем и в том, и в другом случае священнослужители подвергались беспримерным оскорблениям и издевательствам. Обычно предъявлялись обвинения в «контрреволюционности», в приверженности «к кадетам» и «буржуям», в произнесении проповедей, осуждающих советскую власть, в служении напутственных молебнов проходившим частям Добровольческой армии, в погребении «кадетов» и т.п., и этого было достаточно, чтобы предать служителей Церкви смерти с жестокими мучениями». По данным «Особой комиссии...», лишь на небольшой части Ставропольской епархии в 1918 г. было убито 32 священника, 4 диакона, 3 псаломщика и один ктитор¹⁰⁶¹.

В «сообщении о гонениях большевиков на Церковь в Донской области» «Особая комиссия...» отмечала, что здесь «значительное количество священнослужителей поплатилась своей жизнью только за то, что они являлись представителями Церкви». Так, 23 мая 1918 г. в станице Тишанской красноармейцами был захвачен псаломщик Иоанн Мелихов и увезен из станицы. На следующий день был найден его совершенно раздетый труп с массой штыковых ран и отрезанным половым органом. 2 июля 1918 г. был расстрелян красноармейцами священник Успенской церкви хутора Самсонова Павел Вилков. Труп был брошен в яму. Хоронить было запрещено, и только через несколько дней семье удалось тайно выкупить труп казненного. Священнику вменялось в вину, будто он стрелял из окна в красноармейцев. После казни штаб красноармейцев, разобрав дело, вынес письменное постановление, что П. Вилков был расстрелян без вины. Священник Петропавловской церкви при станции Зимовники Михаил Рукин 5 июля 1918 г. был убит красноармейцами. Похороны убитого «происходили под шум насмешек и угроз по адресу вдовы»¹⁰⁶².

Многих священнослужителей перед казнью подвергали изощренным пыткам. В октябре 1918 г. 72-летний заштатный священник Павел Калиновский, проживавший в Ставрополе, был запорот плетьми за то, что его внуки были офицерами. Священнику села Соломенского Ставропольской епархии Григорию Дмитриевскому перед убийством шашками отрубили нос и уши¹⁰⁶³. В Полтаве в один день посадили на кол 18 монахов¹⁰⁶⁴. Красноармейцы, заняв станицу Мигулинскую, устроили в местной церкви «венчание священника с кобылой». К морде лошади, приведенной в церковь, подносили крест, как бы давая прикладываться. Гремел оркестр музыки. Священника и его жену заставляли плясать. В конце концов священника расстреляли¹⁰⁶⁵.

В Юрьеве в ночь с 13 на 14 января 1919 г. был зверски замучен епископ Ревельский Платон (Кульбуш). Он был арестован в алтаре церкви во время всенощной вооруженными красноармейцами, вошедшими в Царские врата. Узника поместили в подвале Дворянского кредитного банка, который красные использовали как тюрьму. Здесь епископа подвергали всяческим издевательствам. Так, владыку заставляли в течение двенадцати дней носить под конвоем через весь город пятипудовые мешки. По свидетельству очевидцев, изнуренный владыка падал под тяжестью ноши. После ухода красных из подвала было извлечено 19 трупов, среди которых были останки двух протоиереев (Н. Бежаницкого и М. Блейве), лютеранского пастора и епископа Платона. Осмотр трупа епископа обнаружил одиннадцать ран: семь штыковых на груди и четыре пулевых – два на груди, одна на левом плече и одна под правым глазом – последняя от разрывной пули. Кроме того, на правом виске была ссадина, как бы от нанесенного кулачного удара¹⁰⁶⁶.

В одной только Харьковской епархии за 6 месяцев – с декабря 1918 г. по июнь 1919 г. – погибло 70 священнослужителей. В Воронежской епархии после занятия ее территории красными войсками в декабре 1919г. было расстреляно 160 священников. За короткое время в Кубанской епархии убили 43 священника¹⁰⁶⁷.

Обобщая сведения о случаях насилия и террора в отношении духовенства на территории, неоднократно переходившей в ходе гражданской войны и к красным, и к белым, «Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков, состоящая при Главнокомандующем Вооруженными Силами на юге России», отмечала, что «в этих казнях обращает на себя внимание ненужная, часто садистская жестокость». Расстрелять, уничтожить человека считалось недостаточным. Обычно истязали свою жертву при жизни и глумились над его телом после смерти. Как общее правило, расхищали одежду, запрещали хоронить и бросали в свалочные места. Это делалось не потому, что данные лица в чем-либо особенно провинились. Если были признаки обвинения, они обычно сводились к расплывчатому обвинению в «кадетстве» и «противо-большевизме». Всецело они были направлены против духовенства именно как против священнослужителей. Считалось необходимым «убрать попа», «убить попа как собаку», «похоронить по-собачьи»¹⁰⁶⁸.

Анализ собранных «Особой комиссией...» материалов позволяет заключить, что в прифронтовых областях основная часть случаев насилия и террора духовенства была допущена военнослужащими и сотрудниками частей Красной Армии, а не представителями местных органов советской власти. Жестокость, свойственная вообще войне, была присуща как красной, так и белой армии. Однако в бессудных расправах воевавших на стороне советской власти над священнослужителями проявилась бесцельная и бесконтрольная, порой граничившая с садизмом, жестокость, в значительной степени вызванная официальной пропагандой и агитацией войны со «старым миром», к которому были причислены и все священнослужители как «контрреволюционеры в рясах»¹⁰⁶⁹.

При наступлении Красной Армии вместе с белыми уходили не только подлинные «контрреволюционеры в рясах», но подчас и те из священнослужителей, которые боялись быть заподозренными в нелояльности к советской власти. Учитывая, вероятно, это обстоятельство, Священный Синод и Высший Церковный Совет рекомендовали епархиальным советам «при всяком оставлении в связи с происходящими военными событиями священниками своих приходов... вопрос этот решать в каждом отдельном случае особо, в зависимости от условий каждого дела»¹⁰⁷⁰. Епархиальные советы и архиереи, епархии которых находились на территории ведения боевых действий или в прифронтовых областях, самостоятельно принимали решения «о назначении лиц для исполнения пастырских обязанностей в приходы, оставленные своими священниками, ушедшими при наступлении Красной Армии». Так, 14 (1) мая 1919 г. Самарский епархиальный совет постановил, что «священно-церковнослужительские места числятся за ушедшими, вследствие военных обстоятельств, в течение 4-х месяцев со дня их ухода... По истечении указанного срока места их считаются праздными и временные их заместители остаются на постоянное жительство на приходе с правом получения полного дохода. Ушедшим же священно-церковнослужителям, по возвращению их в Самарскую епархию, предоставляется право занять новые места»¹⁰⁷¹.

События революции и гражданской войны оказались причиной эмиграции из России сотен тысяч людей, считавших себя по вероисповеданию православными христианами. Как отмечалось выше, покинули епархии многие священники, связавшие свою судьбу с Белым движением или опасавшиеся репрессий за свою лояльность к белым. Таким образом, с окончанием гражданской войны встал вопрос об организации церковной жизни за рубежом.

После разгрома и эвакуации белых в Константинополе оказались 4 архиерея, бывшие членами юго-восточного ВВЦУ. Согласно принятому при его образовании положению, ВВЦУ было создано только на время гражданской войны и его юрисдикция распространялась лишь на территорию, контролировавшуюся «Вооруженными Силами на юге России». Мысль об учреждении эмигрантского церковного управления подал епископ Вениамин (Федченков). Митрополит Антоний (Храповицкий) согласился возглавить делегацию к патриаршему местоблюстителю митрополиту Досифею (Доротеусу), который 2 декабря 1920 г. разрешил иерархам-эмигрантам учредить в Константинополе Временное высшее русское церковное управление за границей (ВВРЦУ) под председательством митрополита Антония. В указе патриаршего местоблюстителя особо подчеркивалось, что это церковное управление должно признавать верховную власть Константинопольского патриарха, который сохранял за собой все судебные прерогативы¹⁰⁷².По замечанию Д.В. Поспеловского, в этом документе, а также в актах ВВРЦУ того времени нигде не говорилось о том, что эмигрантское учреждение является продолжением церковного управления юго-востока России. Только гораздо позже Карловацкий Синод выдвинул этот аргумент в доказательство своей каноничности¹⁰⁷³.

В 1921 г. ВВРЦУ, не испросив и не получив отпуска от Вселенского патриарха, переехало в Сербию, где обосновалось в местечке Сремски Карловцы. Глава управления митрополит Антоний начал действовать так, как если бы его прерогативы не были ограничены со стороны Константинопольской Патриархии. В июле 1921 г. он составил положение, на основании которого в ноябре того же года был созван первый эмигрантский собор духовенства и мирян. В этом документе выражалась юрисдикционная подчиненность Московскому патриарху и отмечалось, что все постановления этого собора будут переданы Тихону на утверждение¹⁰⁷⁴. Следовательно, канонический статус ВЦУ был двусмысленным: образовано оно было как учреждение, подведомственное Константинопольской Патриархии, а само себя стало считать идентичным Временному высшему церковному управлению на юге России и оставшимся в подчинении Московского патриарха.

Окончание гражданской войны на основной территории страны не привело к заметному улучшению положения и условий деятельности постоянных органов ВЦУ, находившихся в Москве. За годы войны среди высшей церковной иерархии произошла значительная убыль: погибло 28 архиереев, за пределами России оказалась часть епископата, включая ряд членов Священного Синода и Высшего Церковного Совета¹⁰⁷⁵. Число убитых в 1918–1920 гг. священников до сих пор не установлено, но во всяком случае их следует считать тысячами. По некоторым данным, к концу гражданской войны количество священнослужителей уменьшилось в 9 раз!¹⁰⁷⁶

В 1921 г. в заседаниях Синода участвовали помимо патриарха Тихона митрополит Владимирский Сергий (Страгородский), митрополит Крутицкий Евсевий (Никольский), митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий) и архиепископ Гродненский Михаил (Ермаков), назначенный экзархом Украины. В заседаниях Высшего Церковного Совета продолжали, как и раньше, участвовать И.М. Громогласов, А.Г. Куляшев, П.Д. Лапин, Н.А. Любимов и А.М. Станиславский.

В тот же год истек 3-летний срок работы органов ВЦУ. Для избрания новых членов Синода и ВЦС необходим был созыв Собора. В марте 1922 г. митрополит Сергий (Страгородский), к тому времени уже постоянный член Синода, поднял этот вопрос в беседе с патриархом. Патр. Тихон ответил, что пока не видит необходимости в Синоде [очевидно, нового состава. – А.К], сам же он регулярно совещается с архипастырями и пользуется их советами, когда те бывают в Москве. По мнению Д.В. Поспеловского, в создавшейся обстановке, когда по всей стране епископов арестовывали и ссылали, патриарх не только не видел практической возможности обеспечить работу постоянного коллективного органа церковной власти, но и попросту опасался того, что иерархи – члены церковной администрации – пострадают первыми же¹⁰⁷⁷. Это в целом справедливое суждение канадского историка следует конкретизировать и дополнить.

С конца 1921 г. государственные органы возобновили свои попытки парализовать деятельность ВЦУ. 26 ноября уполномоченный VI («церковного») отделения секретного отдела Московского губернского отдела ГПУ М. Шмелев предложил своему начальству план ареста членов Синода и Московского епархиального совета, приложив к нему список 25 подлежащих аресту лиц. Однако тогда начальство приказало лишь подшить ценный документ к делу¹⁰⁷⁸. В официальной печати вновь усилились нападки на высшую церковную власть¹⁰⁷⁹.

Предлогом для подобных акций послужили решения определенной политической направленности, принятые на первом эмигрантском собрании духовенства и мирян, которое состоялось 21 ноября – 2 декабря 1921 г. в Сремских Карловцах и выступило с претензиями говорить от имени патриарха и всей Церкви. Резолюция, названная соборным «Посланием чадам Русской Православной Церкви в рассеянии и изгнании сущим», – Карловацкий съезд, назвавший себя вначале «церковным собранием», переименовался единогласным решением его членов в «Русский Всезаграничный церковный Собор» – имела в заключительной части следующие слова: «Да укажет Господь пути спасения и строительства родной земли... да вернет на всероссийский престол помазанника, сильного любовью народа, законного православного царя из Дома Романовых»¹⁰⁸⁰.

Профессор Д.В. Поспеловский отмечает, что послание прошло главным образом «голосами мирян», т.е. «голосами представителей политической партии под названием Высший монархический совет»¹⁰⁸¹. Основная часть этих представителей была кооптирована на заседания Собора его председателем митрополитом Антонием. Будучи политической организацией, Высший монархический совет в целях упрочения позиций в эмигрантской среде с самого начала попытался утвердить в органах высшей церковной власти за границей своих представителей и свои взгляды.

Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминал, что перед голосованием соборного «Послания чадам Русской Православной Церкви в рассеянии и изгнании сущим» велись «долгие и жаркие дебаты в продолжение двух–трех заседаний». Сам митр. Евлогий уговаривал наиболее влиятельных монархистов-членов Собора: «Поберегите Церковь, патриарха. Заявление несвоевременно... А как мы отягчим положение! Патриарху и так уже тяжело». Однако при голосовании 2/3 участников Собора высказались за предложенное обращение к русскому народу, 1/3 – против. 34 члена Собора, в том числе и владыка Евлогий, остались при особом мнении и подали мотивированное заявление, в котором отмечалось, что «постановка вопроса о монархии с упоминанием при том и династии носит политический характер и, как таковая, обсуждению церковного собрания не подлежит, посему мы в решении этого вопроса и голосовании не считаем возможным принять участие»¹⁰⁸².

Важно подчеркнуть, что отмеченная выше резолюция Карловацкого собора как бы возлагала ответственность за ее принятие на патриарха и органы ВЦУ в Москве. В положении о Карловацком соборе прямо указывалось, что это церковное собрание во всех отношениях признает над собой полную власть патриарха Московского¹⁰⁸³. Кроме того, все постановления Собора начинались со слов: «По благословению святейшего патриарха Тихона», хотя на деле ни один из документов этого собрания не был послан на утверждение патриарху¹⁰⁸⁴.

Карловацкое собрание образовало Высшее русское церковное управление за границей (ВРЦУ) под председательством митрополита Антония, которому Собор усвоил звание заместителя патриарха. ВРЦУ состояло их архиерейского Синода и Высшего Церковного Совета и претендовало на возглавление церковной жизни всего русского зарубежья. Оно составило послание, адресованное Генуэзской конференции, направив его от имени уже закончившегося Карловацкого собора. В послании содержался призыв не допускать на эту конференцию представителей Советского государства¹⁰⁸⁵.

Известный канонист профессор И. А. Стратонов писал, что «в русской истории может быть трудно найти другие столь безответственные выступления, как выступления церковного собрания в Карловцах», так как они «подвергли всю церковную организацию величайшим испытаниям». Важно и то, что «карловацкие иерархи никакого права не имели выступать от лица Церкви»¹⁰⁸⁶.

Обстановку вокруг высшей церковной власти нагнетали и публикации провокационного характера, появившиеся в некоторых эмигрантских изданиях, которые по-своему комментировали документы Карловацкого собрания. «Недалеко то время, – писала «Русская мысль», – когда святейший патриарх возьмет в свои руки бразды правления, чтобы затем передать их в руки исторически сложившейся власти, он укажет и будущего носителя этой власти»¹⁰⁸⁷.

Патриарх Тихон после получения первых же известий о постановлениях Карловацкого собора занял по отношению к нему вполне определенную позицию. На полученном в самом конце 1921 г. «отношении» наркома юстиции Д.И. Курского о деятельности собора патриарх наложил следующую резолюцию: «Собор закрыть, а за постановлениями Карловацкого Собора не признавать канонического значения, ввиду вторжения его в политическую область, ему не принадлежащую. Материалы заграничного Собора затребовать, чтобы судить о степени виновности участников Собора»¹⁰⁸⁸.

Согласно показаниям на допросе в ГПУ одного из ближайших помощников патриарха, в то время архиепископа Крутицкого Никандра (Феноменова), «контрреволюционный характер Собора ему стал известен из письма митрополита Евлогия (Георгиевского), полученного в январе месяце 1922 года из-за границы на имя патриарха Тихона... По получении этого письма.... члены Синода, а также члены Высшего Церковного Совета высказали опасение, что решения Карловацкого собора о борьбе за монархию могут вызвать подозрения со стороны власти в реакционности и политиканстве духовенства, находящегося на территории России, и навлечь на последних репрессии»¹⁰⁸⁹.

Патриарх и органы ВЦУ уволили беженцев-архиереев с их кафедр, чтобы, по мнению И. А. Стратонова, «1) дать этим епархиям новых полноправных руководителей, а 2) чтобы лишить карловацких епископов и тени церковно-правительственной власти, и этим побудить их быть осторожнее в будущем».

Несмотря на эти меры, уже в феврале 1922 г. патриарх и некоторые иерархи – члены ВЦУ были допрошены в ГПУ «по существу вопросов, затронутых в послании к чадам в рассеянии сущим»¹⁰⁹⁰. С официальными документами Карловацкого Собора руководство Московской Патриархии смогло ознакомиться лишь в марте 1922 г., когда были получены номера «Нового времени» от 16 (3) и 17 (4) декабря 1921 г., а также от 14 (1) марта 1922 г., в которых были напечатаны соборные послания и обращение к мировой конференции¹⁰⁹¹.

10 апреля (28 марта) 1922 г. на соединенном присутствии Синода и Высшего Церковного Совета патриарх внес предложение, призванное служить основанием для официального решения ВЦУ в связи с постановлением Карловацкого Собора и заявлениями ВРЦУ за границей¹⁰⁹². Подчеркнув, что «послание Русского Всезаграничного Церковного Собора чадам Русской Православной Церкви в рассеянии и изгнании сущим» и обращение к Генуэзской конференции «носят характер политический» и, как таковые, противоречат патриаршему посланию от 8 октября (25 сентября) 1919г., патриарх Тихон признал «Карловацкий Собор заграничного русского духовенства и мирян не имеющим канонического значения», а указанные выше документы охарактеризовал как «не выражающие официального голоса Русской Православной Церкви». Перспективу дальнейшего существования органов церковной власти за границей патриарх Тихон определил следующим образом: «Ввиду того, что заграничное русское церковное управление увлекается в область политических выступлений, а, с другой стороны, заграничные русские приходы уже поручены попечению проживающего в Германии преосвященного митрополита Евлогия, Высшее Церковное Управление упразднить». В заключение патриарх предложил рассмотреть на заседаниях Синода вопрос «о церковной ответственности некоторых духовных лиц за границей за их политические, от имени Церкви, выступления»¹⁰⁹³. Впоследствии, летом 1923 г. патриарх вспоминал, что «... мы в апреле 1922 г. на соединенном заседании Священного Синода и Высшего Церковного Совета уже осудили заграничный церковный Собор Карловацкий за попытку восстановить в России монархию из дома Романовых. Мы могли бы ограничиться этим осуждением владык, бывших на Соборе... если бы они раскаялись... прекратили дальнейшую деятельность в этом направлении»¹⁰⁹⁴.

Важно отметить, что указ, в основу которого легли предложения, сделанные патриархом 10 апреля (28 марта) 1922 г., органы высшей церковной власти приняли 5 мая (22 апреля) того же года. Причину того, что указ был принят не сразу, а лишь более трех недель спустя после внесенных патриархом Тихоном предложений, Д.В. Поспеловский пытается найти в тексте патриаршего послания от 1 июля (18 июня) 1923 г. В этом послании, по словам канадского исследователя, «патриарх подтверждает, что... он лично с самого начала был против Карловацкого ВЦУ, но не получал большинства голосов в Синоде в поддержку своей позиции»¹⁰⁹⁵. Однако приведенное выше свидетельство патриарха об отношении членов Синода и ВЦС к политическим актам Карловацкого собора, как и текст самого патриаршего послания, на который ссылается Лев Регельсон и в котором нет даже намека на то, о чем пишет этот автор¹⁰⁹⁶, опровергают версию о первоначальном расхождении взглядов и членов Синода по рассматриваемому вопросу.

Причину того, что указ был принят не сразу, следует искать в следующем. И.А. Стратонов указывал на то, что по поводу актов Карловацкого собора «произошел письменный обмен мнениями между св. патриархом и наиболее видными архиереями». Учитывая, что опубликованные в «Новом времени» документы Карловацкого собора были получены высшим церковным руководством лишь в марте, письменное мнение «наиболее видных иерархов» с оценкой этих актов ВЦУ могло получить лишь к концу апреля 1922 г. По данным И.А. Стратонова, «все отзывы преосвященных были совершенно отрицательного характера». Некоторые из иерархов поставили вопрос о принятии решительных мер против ВРЦУ за границей с привлечением к церковному суду карловацких иерархов»¹⁰⁹⁷. Таким образом, указ ВЦУ от 5 мая (22 апреля) 1922 г., принятый на основе предложений патриарха от 10 апреля (28 марта), опирался на мнение «наиболее видных иерархов с мест».

Указ конкретизировал предложение патриарха об упразднении ВРЦУ за границей. «Ввиду допущенных ВРЦУ за границей означенных политических от имени Церкви выступлений [рассмотренных выше посланий.– А.К.] – подчеркивалось в указе, – и принимая во внимание, что за назначением тем же управлением преосвященного митрополита Евлогия заведующим русскими православными церквами за границей, собственно, для Высшего церковного управления там не остается уже области, в которой оно могло бы проявить свою деятельность, означенное Высшее церковное управление упразднить, сохраняя временное управление русскими заграничными приходами за митрополитом Евлогием»¹⁰⁹⁸. 5 мая (22 апреля) 1922 г. этот указ, подписанный патриархом, был отправлен в Карловцы. Митрополит Евлогий, находившийся в Берлине, получил его в начале июня 1922 г.¹⁰⁹⁹ В сентябре 1922 г. собор епископов, собравшихся в Карловцах, формально исполнил указ патриарха, распустив ВРЦУ, но на его месте создал архиерейский Синод Русской Православной Церкви за границей под председательством митрополита Антония (Храповицкого). Разница была лишь в том, что ВРЦУ включало в свой состав двух священников и двух мирян, а в Синоде были только архиереи. Собор епископов также официально оговорил, что без участия митрополита Евлогия заседание Синода недействительно, так как владыка являлся единственным из зарубежных европейских епископов, обладавших каноническими полномочиями от Московского патриарха. Однако из-за того, что архиереи пребывали на своих местах и съезжались в Карловцы лишь один раз в год, реальная власть в Синоде находилась в руках светских должностных лиц – членов Высшего монархического совета – сначала Е. Махароблидзе, а затем двух поколений графов Граббе¹¹⁰⁰.

В день принятия ВЦУ указа, аннулировавшего послания Карловацкого собора и распускавшего ВРЦУ за границей, патриарх Тихон также выступал со свидетельскими показаниями на процессе «московских церковников». Все 54 подсудимых (20 священников и 34 мирянина) обвинялись в препятствовании проведению в жизнь декрета ВЦИК от 23 февраля 1922 г. о немедленном изъятии церковных ценностей. Это противодействие выразилось «в подстрекательстве к беспорядкам» и в распространении послания патриарха от 28 (15) февраля, в котором насильственное изъятие называлось святотатством, религиозным общинам возбранялась передача «священных предметов» (имелись в виду прежде всего священные сосуды), но при этом верующие призывались к сбору других средств¹¹⁰¹.

Начавшееся в конце марта 1922 г. изъятие ценностей из московских храмов и монастырей привело к многочисленным попыткам москвичей спасти свои святыни. Документы показывают, что при всей остроте конфликтов, разыгравшихся на московских улицах вокруг церковных зданий, ни организации совместных действий, ни единого плана у противников изъятия, вопреки утверждению приговора, не существовало. В стычках с обеих сторон были раненые, убитых не было¹¹⁰². Примечательно, что московские благочинные, настоятели храмов, председатели приходских советов, отказываясь соучаствовать в насильственном изъятии церковных ценностей, нередко призывали прихожан не сопротивляться насилию¹¹⁰³. Тем не менее показательный процесс, проходивший в здании Политехнического музея, завершился вынесением 11 смертных приговоров¹¹⁰⁴.

Процесс «московских церковников» был направлен, в значительной степени, против ВЦУ и епархиальных органов власти. Согласно стенографической записи допроса патриарха, председатель Московского ревтрибунала М. Бек настойчиво допытывался у первоиерарха о том, какое отношение к составлению его послания от 28 (15) февраля 1922 г. имели члены Синода и Высшего Церковного Совета. Патриарх отвечал следующее: «Текст воззвания и обдумывают, может быть, иногда, но я сам пишу. Раз моя подпись, то я отвечаю за это... Раз я отвечаю, то какое имеет значение, кто помогает или вырабатывает?»¹¹⁰⁵.

Примечательно, что во время допроса председатель ревтрибунала неоднократно подчеркивал «непризнание советскими законами» иерархической организации Церкви и ее соответствующего возглавления. Например, после того как патриарх Тихон подтвердил существование церковной иерархической лестницы: «патриарх, Синод, епархиальный архиерей, викарий, затем благочинные и т.д.» – председатель задал ему следующий вопрос.

– «Но вы знали, что все эти, до иерархической лестницы, организации юридической силы не имеют и в этом смысле государством признаны быть не могут?»

– «Да, но Церковью признаны», – отвечал патриарх¹¹⁰⁶.

На вопрос защиты о легальности Синода и Московского епархиального совета патриарх пояснил, что они действуют «официально».

– «Мы не закрыты ни для власти советской, ни для Церкви»,– подчеркнул он.

Патриарх Тихон особо отметил, что если бы было получено официальное предложение об их закрытии, «мы закрыли бы». Патриарх также иронично заметил, что органы высшей церковной власти «известны начальству, потому что они давно находятся под призором»¹¹⁰⁷. Кроме патриарха, на судебном процессе «московских церковников» в качестве свидетеля давал показания член Синода архиепископ Крутицкий Никандр (Феноменов).

4 мая заседание Политбюро, заслушав вопрос «О московском процессе в связи с изъятием ценностей» постановило «дать директиву Московскому трибуналу немедленно привлечь Тихона к суду», а также поручило «т. Троцкому от имени Политбюро сегодня же инструктировать редакторов всех московских газет о необходимости уделять несравненно большее внимание этому процессу и, в особенности, выяснить роль верхов церковной иерархии»¹¹⁰⁸.

5 мая Московский ревтрибунал вынес следующее постановление: «...заслушав вызванных трибуналом свидетелей гр. Беллавина Василия Ивановича и Феноменова Никандра Григорьевича, трибу нал установил... что стоя во главе организации, называемой православной иерархией, они разработали план кампании по противодействию изъятию церковных ценностей, составили воззвание к населению, которое Беллавин Василий Иванович, он же патриарх Тихон, скрепил своей подписью и распространил его через низшие ячейки своей организации для оглашения среди граждан, чем вызывали многочисленные эксцессы и столкновения между введенными ими умышленно в заблуждение гражданами и представителями Советской власти при производстве изъятия, закончившегося во многих местах беспорядками, имевшими своими последствиями убитых, раненных тяжело или легко, пострадавших от побоев, постановил: привлечь граждан Беллавина и Феноменова, именуемых организацией православной иерархии, первый – патриархом Тихоном, второй – архиепископом Никандром, к судебной ответственности»¹¹⁰⁹.

Последний абзац приговора был направлен против всей системы священноначалия: объявлялось, что трибунал «устанавливает незаконность существования организации, называемой православной иерархией»¹¹¹⁰. Так в итоге судебного разбирательства, непосредственно руководимого Политбюро ЦК РКП(б), 8 мая 1922 г. было вынесено «юридическое определение», ставившее вне закона всю иерархию Русской Православной Церкви – иерархию, без которой Церкви нет.

5 мая к 19 часам вечера, после многочасового допроса в Московском ревтрибунале, патриарх явился по повестке в ГПУ, к начальнику секретного отдела Т.П. Самсонову. Допрос вели также заместитель председателя ГПУ В.Р. Менжинский, начальник 6-го, «церковного» отделения секретного отдела Е.А. Тучков и руководитель ликвидационного отдела НКЮ П.А. Красиков. Согласно сводке, составленной Е.А. Тучковым для И.В. Сталина, Л.Д. Троцкого и руководства ГПУ, от патриарха Тихона прежде всего добивались осуждения политических решений Карловацкого собора и пытались через патриарха распространить насильственное изъятие церковных ценностей по декрету ВЦИК от 23 февраля на русские православные церкви за рубежом. Патриарх Тихон подтвердил свое осуждение карловацких документов. Второе требование, разумеется, было неосуществимым, и патриарх отвечал на него уклончиво¹¹¹¹.

Важно отметить, что патриарх нисколько не отступил от своей позиции по поводу изъятия церковных ценностей, заявленной им в послании от 28(15) февраля 1922 г., и категорически отрицал ответственность ВЦУ за возникшие в ходе этой кампании различные эксцессы.

«Разве мы проливаем кровь?» – задал в связи с этим вопрос патриарх Тихон допрашивавшим его¹¹¹².

Подтвердив свое осуждение тех священнослужителей, которые «идут против власти», первоиерарх, в свою очередь, обвинил советское руководство в срыве наметившегося компромисса между Церковью и государством в вопросе об изъятии ценностей: «... мы сговаривались с уполномоченным правительства, а последнее за спиной у нас постановило изъять все»¹¹¹³.

После 9 мая допросы патриарха в ГПУ прервались до августа 1922г., но интенсивная подготовка процесса продолжалась¹¹¹⁴. Вслед за патриархом Тихоном и архиепископом Никандром к судебной ответственности был привлечен и управляющий канцелярией ВЦУ П. В. Гурьев по обвинению в том, что «присутствовал на заседаниях Синода и Высшего Церковного Совета, на которых обсуждалось несколько контрреволюционных посланий патриарха Тихона, а также и в том, что по непосредственному указанию патриарха Тихона он распространял послания патриарха, направленные против декрета об изъятии церковных ценностей на помощь голодающим»¹¹¹⁵. В тот же период к суду был привлечен и еще один сотрудник ВЦУ – член Синода митрополит Арсений (Стадницкий). Одно из главных обвинений, выдвинутых против него, заключалось в том, что митрополит «выпустил от своего имени воззвание, распространенное по находившейся в его ведении Новгородской епархии, якобы призывающее верующих придти на помощь голодающим, в действительности же возбуждающее к со противлению изъятию Советской властью для указанных целей церковных ценностей... в результате каковой его деятельности при изъятии церковных ценностей в г. Старой Руссе, Новгороде и некоторых других местах Новгородской губернии представителям Советской власти было оказано противодействие со стороны прихожан, повлекшее за собой в г. Старой Руссе человеческие жертвы»¹¹¹⁶.

Все четверо обвиняемых, названных «наиболее активными соучастниками и исполнителями преступных постановлений патриарха Тихона» и являвшихся, по существу, руководящим ядром ВЦУ (митрополит Арсений (Стадницкий) вел заседания Синода в отсутствие патриарха, архиепископ Никандр (Феноменов) возглавлял Московскую епархию и был ближайшим сподвижником патриарха Тихона в тот период, П.В. Гурьев рассылал в епархии патриаршие послания, а также постановления и «циркулярные указы» органов высшей церковной власти), были вскоре арестованы¹¹¹⁷. Так, на следующий же день после допросов в Московском революционном трибунале и ГПУ, т.е. 6 мая, патриарх был заключен под домашний арест. Для допросов его под конвоем возили в расположенный на Лубянке секретный отдел ГПУ¹¹¹⁸. Отношения патриарха с другими архиереями, а также еще остававшимися на свободе членами Синода и Высшего Церковного Совета были прерваны, так как без разрешения ГПУ к нему никого не пускали¹¹¹⁹. В ходе подготовки судебного процесса были допрошены в качестве свидетелей члены Высшего Церковного Совета протопресвитер Николай Любимов, протоиерей Алексий Станиславский и профессор И.М. Громогласов¹¹²⁰. 3 апреля 1923 г. Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) решила поручить Я.С. Агранову, производившему предварительное следствие, допросить Владимирского митрополита Сергия (Страгородского) и митрополита Киевского Михаила (Ермакова), «как активных деятелей Синода и Собора 17 года. После чего т. Крыленко должен решить вопрос, следует ли их привлекать в качестве обвиняемых по делу»¹¹²¹.

В связи с привлечением патриарха и его ближайших сотрудников к суду центральные газеты, получившие 4 мая 1922 г. соответствующую инструкцию от Л. Д. Троцкого, развернули кампанию по дискредитации высшей церковной власти: «Патриарх и его штаб – организаторы и руководители обширного контрреволюционного заговора». «Церковная иерархия, руководимая Тихоном, за эти годы переправила за границу огромные церковные ценности, которые идут там на подготовку монархической реставрации»¹¹²².

«Обвинительное заключение по делу граждан: Беллавина Василия Ивановича, Феноменова Никандра Григорьевича, Стадницкого Арсения Георгиевича и Гурьева Петра Викторовича по 62 и 119 ст. ст. Уголовного кодекса», составленное крайне тенденциозно, с грубым искажением действительности и подписанное А. Я. Вышинским, пыталось выявить «контрреволюционные действия» обвиняемых со времени Поместного Собора¹¹²³. Однако обвиняемые отрицали «в своих действиях цель свержения Советской власти»¹¹²⁴. Как отмечалось в главе первой данной работы, экспертизой, проведенной Генеральной прокуратурой России в 1992 г., установлено отсутствие в деяниях патриарха и его подельников состава преступления, т. е. обвинительное заключение признано ложным.

Характерно, что в обвинительном заключении в качестве обвиняемых или свидетелей были названы почти все бывшие тогда в Москве члены ВЦУ. В отчетном докладе Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) в Политбюро от 28 ноября 1922 г. особо подчеркивалось, что «бывших ближайших сотрудников Тихона по Синоду и старому ВЦУ решено предать суду вместе с бывшим патриархом. Ведение дела в срочном порядке поручить следователю Агранову»¹¹²⁵. Таким образом, с весны 1922 г. готовился показательный судебный процесс не только над патриархом, как это принято до сих пор рассматривать в исторической литературе, но и, по существу, над всем церковным руководством. Такой подход к готовившемуся судебному процессу соответствовал задачам религиозной политики рассматриваемого периода.

Основная политическая задача, выдвинутая руководством страны в ходе кампании по изъятию церковных ценностей 1922 г., – раскол Русской Православной Церкви в целях ее разложения и последующей ликвидации, не могла быть решена без устранения канонических органов высшей церковной власти. В докладе начальника VI отделения секретного отдела ГПУ Е.А. Тучкова Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) «О тихоновщине» от 30 октября 1922 г. прямо признавалось, что «в основу нашей работы по борьбе с духовенством» с весны 1922 г. «была поставлена задача борьбы» [так в тексте документа.– А.К.] с высшим церковным руководством¹¹²⁶.

С конца марта ГПУ добивалась от соответствующих инстанций санкции на арест членов ВЦУ. Так, 20 марта оно представило в Совнарком доклад, целиком посвященный деятельности «высшего церковного руководства в связи с изъятием ценностей из церквей». В докладе отмечалось, что «патриарх Тихон и окружающая его свора высших иерархов, членов Синода... в противовес декрета от 23/II–22 г. ведут определенную контрреволюционную и ничем неприкрытую работу против изъятия церковных ценностей»¹¹²⁷. «Контрреволюционная работа» их выражалась, в частности, в том, что «на последнем заседании Синода решено (данные агентуры): духовенству против изъятия ценностей из церкви открыто не выступать, а выдвигать для этого преданных ему верующих, которые якобы по своему почину должны выступать против изъятия церковных ценностей». Примечательно, что в этом документе членами Синода названы профессора И.М. Громогласов и П.Д. Лапин, входившие на самом деле в состав Высшего Церковного Совета.

Основной вывод ГПУ заключался в том, что «арест Синода и патриарха сейчас своевременен». Это положение ГПУ подкрепляло также и ссылкой на мнение группы «прогрессивного духовенства», рассчитывавшего, «что с арестом членов Синода им представится возможность устроить церковный собор, на котором они могут избрать на патриарший престол и в Синод лиц, настроенных более лояльно к Советской власти»¹¹²⁸. 22 марта ГПУ получило от Политбюро ЦК РКП(б) санкцию на этот арест «через 10–15 дней»¹¹²⁹.

Предложения ГПУ соответствовали общим директивам Л.Д. Троцкого по осуществлению антицерковной кампании 1922 г.

«Сегодня же надо повалить контрреволюционную часть церковников, в руках коих фактическое управление церковью. В этой борьбе, – указывал Л.Д. Троцкий в секретной записке от 30 марта 1922 г. о политике по отношению к церкви, утвержденной Политбюро, – мы должны опираться на сменовеховское духовенство, не ангажируясь политически, а тем более принципиально... Мы должны заставить... сменовеховских попов... довести эту кампанию внутри церкви до полного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии... Попутно расправляемся вечекистскими способами с контрреволюционными попами»¹¹³⁰.

Поддержка обновленцев с целью устранения канонического ВЦУ рассматривалась лишь как временное удобное средство в стратегии борьбы со «старой церковной машиной». В рассматриваемой записке Л.Д. Троцкого в Политбюро особо подчеркивалось, что уже сегодня «нам надо подготовить теоретическую и пропагандистскую кампанию против обновленческой церкви... Надо... превратить ее в выкидыш»¹¹³¹.

20 апреля московский чекист М. Шмелев докладывал своеначальству, что накануне он провел организационное совещание «московской оппозиционной группы» духовенства, на котором главным стоял вопрос «об оппозиции патриаршему подворью и открытом выступлении против патриарха». Параллельно с этим ГПУ вело работу и с другими представителями «смено-веховских попов», включая петроградскую группу «прогрессивного духовенства», готовило майское выступление обновленцев¹¹³².

Привлечение к суду и арест большинства находившихся в Москве членов Синода и Высшего Церковного Совета существенно облегчал захват власти в Церкви обновленческим деятелям, рвавшимся к церковному руководству и заручившимся поддержкой в этом деле со стороны государственных органов и прежде всего ГПУ, которое, как уже отмечалось, всячески стремилось «повалить» ВЦУ как «штаб церковной контрреволюции».

Обстоятельства «революции» в Церкви, осуществленной обновленцами в мае 1922 г. под надзором ГПУ и вызвавшей смуту среди духовенства и мирян, в целом изложены в исторической и церковной литературе¹¹³³. Некоторые детали событий этого времени позволяют четко соотнести их с приведенными выше общими директивами Л.Д. Троцкого.

12 мая в 11 часов вечера, после переговоров «в различных государственных инстанциях», включая ГПУ, делегация петроградской группы «прогрессивного духовенства» (протоиерей А.И. Введенский, священники Е.X. Белков, В.Д. Красницкий и псаломщик С.Я. Стадник), к которой присоединился московский священник С.В. Калиновский, была пропущена к содержавшемуся под домашним арестом на Троицком подворье патриарху Тихону¹¹³⁴. Вот как вспоминал А.И. Введенский эту беседу с первоиерархом.

«Сидим мы против него и молчим. Но что же вы от меня хотите, спрашивает он. Надо передать кому-нибудь власть, дела стоят без движения, говорим. Подождите, встал и ушел в другую комнату; через пять минут выносит письмо Калинину, в котором он временно, на время заключения, передает власть одному из митрополитов – Вениамину или Агафангелу. «Я всегда смотрел на патриаршество как на крест; если удастся когда-нибудь от него освободиться, буду благодарить Бога». Благословил нас, и мы пошли»¹¹³⁵.

Газета «Известия» от 13 мая 1922 г. сообщала об этом событии следующим образом: «12-го мая группа духовенства в составе протоиерея Введенского, священников Красницкого, Калиновского, Белкова и псаломщика Стадника направилась в Троицкое подворье к патриарху Тихону и имела с ним продолжительную беседу. Указав на только что закончившийся процесс Московского губвоентрибунала, коим по делу о сопротивлении изъятию ценностей вынесено 11 смертных приговоров, группа духовенства моральную ответственность за эту кровь возлагает на патриарха, распространившего по церквам свое послание-прокламацию от 28 февраля. По мнению группы духовенства, это послание на местах явилось сигналом для новой вспышки руководимой церковной иерархией гражданской войны церкви против Советской власти... Группа духовенства потребовала от патриарха Тихона созыва для устроения церкви поместного собора и полного отстранения патриарха до соборных решений от управления церковью. В результате беседы, после некоторого раздумья, патриарх написал отречение, с передачей своей власти до поместного собора одному из высших иерархов»¹¹³⁶.

Подлинная причина подобного решения патриарха заключалась в том, что не имея возможности исполнять ввиду ареста свои обязанности, он должен был передать их в соответствии с постановлением Поместного Собора от 25 января 1918 г. одному из старейших иерархов. В письме на имя председателя ВЦИК М.И. Калинина патриарх Тихон официально сообщал об этом: «Ввиду крайней затруднительности в церковном управлении, возникшей от привлечения меня к гражданскому суду, почитаю полезным для блага Церкви поставить временно, до созыва Собора, во главе церковного управления или Ярославского митрополита Агафангела [Преображенского], или Петроградского Вениамина [Казанского]»¹¹³⁷.

Несмотря на то, что назначение патриархом в качестве своего заместителя одного из близких ему по взглядам архиереев никак не входило в планы домогавшихся высшей церковной власти обновленческих деятелей¹¹³⁸, лидеры «сменовеховского духовенства» попытались тем не менее использовать устранение первоиерарха для оформления нового правящего центра. Уже 14 мая инициаторы обновленческого движения из Москвы, Петрограда и Саратова поместили в «Известиях» свое обращение к верующим, в котором, обвинив «верхи священноначалия» в попытке «создать государственный переворот», обещали прекратить «руководимую высшими иерархами гражданскую войну церкви против государства» и сообщали, что лица, подписавшие этот документ, обратились к государственной власти о предоставлении им возможности «скорого созыва Поместного Собора для суда над виновниками церковной разрухи, для решения вопроса об управлении церковью и об установлении нормальных отношений между нею и Советской властью»¹¹³⁹. По мнению И.А. Стратонова, отсюда следует, что обновленческие деятели «присвоили себе церковную власть тотчас после первого посещения ими св. патриарха. Обращение к гражданской власти по поводу созыва Собора, обращение к верующим –все эти акты, которые не оставляют сомнения, что авторы их считали себя уже руководящим органом Церкви»¹¹⁴⁰.

15 мая делегация петроградской группы «прогрессивного духовенства» была принята М.И. Калининым, которому она вручила письмо патриарха от 12 мая. Председатель ВЦИК ответил, что «правительство принимает к сведению заявление патриарха о его временном самоустранении; однако взять на себя передачу патриаршего поручения к его заместителю оно не может, так как советская конституция предусматривает отделение церкви от государства». 16 мая состоялась вторая встреча обновленческих деятелей с патриархом. Патриарх. Тихон, выслушав сообщение В.Д. Красницкого об ответе М.И. Калинина, тут же написал письмо митрополиту Агафангелу (Преображенскому) о необходимости ему«прибыть в Москву без промедления», чтобы возглавить церковное управление «до созыва Собора»¹¹⁴¹.

Впоследствии идеологи обновленчества писали об отречении патриарха¹¹⁴². Однако в тексте документа, согласно которой церковное управление было передано митрополиту Агафангелу, нет ни слова об отречении. Возможно, что патриарх и предполагал отречься от власти в случае, если бы собрался Поместный Собор, но до Собора патриарх не мог этого сделать и не сделал. Он лишь устранился от управления Церковью, так как был лишен свободы и привлечен к суду. Митрополит Агафангел был поставлен во главе управления только до Собора, от которого зависело сохранить временную организацию власти или избрать патриарха. По замечанию И.А. Стратонова, «освобождение же от гражданского суда и заключения возвращало и само управление в руки патриарха Тихона безо всякого особого акта со стороны заместителя его, митрополита Агафангела»¹¹⁴³.

16 мая обновленческие деятели письменно известили Председателя ВЦИК о том, что «ввиду устранения патриархом Тихоном себя от власти создается Высшее церковное управление (ВЦУ), которое с 2 (15) мая приняло на себя ведение церковных дел в России»¹¹⁴⁴.

17 мая вечером В.Д. Красницкий выехал в Ярославль для переговоров с митрополитом Агафангелом¹¹⁴⁵. На предложение В.Д. Красницкого присоединиться к обновленцам Агафангел ответил отказом. После этого ГПУ не пустило митрополита в Москву¹¹⁴⁶.

18 мая в третий раз пропущенные чекистами к патриарху А.И. Введенский, Е.X. Белков и С.В. Калиновский вручили патр. Тихону следующий подписанный ими документ.

«Ввиду устранения Вашего Святейшества от управления церковного, впредь до созыва Собора, с передачею власти одному из старейших иерархов, фактически сейчас Церковь осталась без всякого управления, что чрезвычайно губительно отражается на течении наличной общественной жизни и московской, в частности, порождая этим смущение умов. Мы, нижеподписавшиеся, испросивши разрешение государственной власти в лице т. Калинина о создании Высшего Церковного Управления, настоящим сыновне испрашиваем благословения Вашего Святейшества на это, дабы не продолжалась та пагубная остановка в делах управления Церковью. По приезде Вашего Заместителя он тотчас же вступит в исполнение своих обязанностей. К работе в канцелярии мы привлечем временно, впредь до окончательного сформирования под главенством Вашего Заместителя, находящихся на свободе в Москве святителей». Патриарх наложил на этом документе резолюцию: «Поручается поименованным ниже лицам принять и передать Высокопреосвященному митрополиту Агафангелу, по приезде его в Москву, синодские дела при участии секретаря Нумерова, а по Московской епархии – Преосвященному Иннокентию, епископу Клинскому, а до его прибытия Преосвященному Леониду, епископу Верненскому, при участии столоначальника Невского¹¹⁴⁷.

Несмотря на то, что в резолюции патриарха речь шла об открытии всего лишь канцелярии, функционирование которой к тому же было разрешено только до приезда митрополита Агафангела, обновленцы стали представлять этот документ как акт законной передачи им церковной власти. Вот как разоблачал эту версию патриарх Тихон в своем послании от 15 (2) июля 1923 г.

«По силе этой резолюции им [А.И. Введенскому, Е.X. Белкову и С.В. Калиновскому.– А.К.] было поручено лишь дела принять и передать их митрополиту Агафангелу, как только он приедет в Москву. О том же, как должны поступить они с принятыми делами, если бы митрополит Агафангел совсем не явился в Москву, никаких распоряжений Нами сделано не было, потому что самой возможности этого Мы тогда не могли предвидеть, а на то, что они сами в таком случае должны были заменить митрополита Агафангела и стать во главе Церковного Управления, в резолюции благословения быть не могло, так как полномочия, связанные с саном епископа, не могут быть переданы пресвитеру. Тем не менее, эту резолюцию Нашу они объявили актом передачи им церковной власти и, согласившись с епископами Антонином и Леонидом, образовали из себя так называемое «Высшее Церковное Управление» («ВЦУ»). Чтобы оправдать это самочинное деяние, они неоднократно и в печати и на публичных собраниях утверждали, что приступили к управлению Церковью по соглашению с патриархом, что они составили ВЦУ согласно резолюции патриарха Тихона... Ныне же торжественно и во всеуслышание... свидетельствуем, что все эти столь решительные заявления о соглашении с Нами и о передаче нами прав и обязанностей патриарха Российской Церкви ВЦУ, составленному священниками Введенским, Красницким, Калиновским и Белковым, есть ложь и обман! И что перечисленные лица овладели церковной властью путем захвата, самовольно, без всяких установленных правилами нашей Церкви законных полномочий»¹¹⁴⁸.

Примечательно, что насильственный характер захвата власти был признан одним из ведущих идеологов обновленчества профессором Б.В. Титлиновым.

«Несомненно, – писал он, – что эта группа духовенства, которая образовала Высшее церковное управление после отречения патриарха Тихона, полномочий на то не имела. Патриарх поручил ей только посредническую роль передачи дел, а отсюда до передачи власти очень далеко. Деятели «Живой Церкви» взяли власть сами, в порядке революционном, внеканоничном и, если угодно, антиканоничном»¹¹⁴⁹.

Обновленческие лидеры понимали, что провозгласив себя 16 мая Высшим церковным управлением, они еще не обладали реальной властью. Добиваясь разрешения патриарха на передачу им канцелярии, деятели обновленчества стремились захватить церковно-административный аппарат, так как это обеспечивало им большие преимущества: дела шли в центр со всех епархий, и обновленцы, таким образом, оказывались в курсе всего церковного управления. Получив 18 мая условно в свои руки делопроизводство, обновленческие лидеры сочли возможным говорить о передаче им власти патриархом и о начале функционирования нового ВЦУ.

19 мая патриарх Тихон был вывезен из Троицкого подворья заключен в Донском монастыре под домашний арест, со строжайшей охраной и полной изоляцией от внешнего мира¹¹⁵⁰. А.И. Введенский, заранее предупрежденный ГПУ об этой акции, 18 мая сообщил своим коллегам по обновленческому ВЦУ, что «патриарх должен быть переведен в Донской монастырь и новое управление начнет функционировать в Троицком подворье». Действительно, днем 19 мая члены нового ВЦУ переехали в Троицкое подворье¹¹⁵¹.

А.Э. Левитин так вспоминал о своем разговоре с А.И. Введенским о «революции» в Церкви.

«За всем ходом событий в мае 1922 г., – говорил я [Левитин А.Э. – А.К.] Введенскому, – чувствуется чья-то дирижерская палочка».

«Безусловно, – получил я в ответ. – Было место, в котором делалась религиозная погода».

Далее А.Э. Левитин пишет, что под «этим местом» подразумевался кабинет Е.А. Тучкова, «одного из руководящих работников ГПУ, который ведал тогда церковными делами»¹¹⁵².

Захватив обманным путем и при негласном содействии ГПУ аппарат церковного управления (документацию и печать высших органов церковной власти, патриаршее подворье и т.д.), самозванное обновленческое ВЦУ направило свои усилия на то, чтобы заручиться поддержкой духовенства и верующих на местах. Авторитетные и влиятельные иерархи, мешавшие полному переходу власти к обновленцам, отстранялись новым ВЦУ от управления или арестовывались карательными органами государства.

С решительным осуждением действий делегации группы «прогрессивного духовенства» выступил митрополит Петроградский Вениамин (Казанский). В его послании к петроградской пастве от 28 мая подчеркивалось, что «петроградские священники: протоиерей Александр Введенский, священник Владимир Красницкий и священник Евгений Белков – без воли своего митрополита отправились в Москву, приняли там на себя высшее управление Церковью. И один из них, протоиерей А. Введенский, по возвращении из Москвы объявляет об этом всем, не предъявляя удостоверения Святейшего патриарха. Этим самым... они ставят себя в положение отпавших от общения со св. Церковью, доколе не принесут покаяния перед своими епископом. Таковому отлучению подлежат и все присоединяющиеся к ним...»¹¹⁵³.

В ответ обновленческое ВЦУ уволило митрополита Вениамина с его поста и обвинило в желании «продолжать и впредь вовлечение Церкви в политическую контрреволюционную борьбу». После того как митр. Вениамин ответил категорическим отказом на требование ответственного за «церковные дела» в Петроградском губкоме РКП(б) И. Бакаева отменить послание от 28 мая, он был арестован и власти стали готовить судебный процесс над петроградскими священнослужителями, подобный упоминавшемуся выше процессу «московских церковников». Одним из главных обвиняемых на петроградском процессе стал митрополит Вениамин¹¹⁵⁴.

18 (5) июня 1922 г. с посланием «К архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Русской Церкви» обратился заместитель патриарха митрополит Агафангел. В этом послании он объявил обновленческое ВЦУ «незакономерным учреждением» и призвал епархиальных архиереев не подчиняться ему и временно все дела решать самостоятельно, «по совести и архипастырской присяге, впредь до восстановления высшей церковной власти»¹¹⁵⁵. Руководство Церковью со стороны митрополита Агафангела, начавшееся этим посланием ко всероссийской пастве, на нем же и закончилось. После выхода указанного послания митрополита арестовали, и с августа по 28 декабря 1922 г. он находился на Лубянке в тюрьме ГПУ, а затем был выслан в Нарымский край¹¹⁵⁶.

Почти одновременно с посланием митрополита Агафангела по епархиям было разослано постановление патриаршего Синода. В этом постановлении освещались злободневные вопросы церковной жизни, особое внимание уделялось оценке созываемого обновленцами собора. Дело в том, что обновленческие деятели особенно настаивали на соборном характере своей церковной организации и обещали в ближайшее время созвать Поместный Собор. Многие сторонники патриаршей Церкви предполагали участвовать в таком соборе, чтобы «подавить живоцерковников своей численностью». В связи с этим Синод разъяснял, что идти на собор, созываемый захватчиками церковной власти, нельзя, так как это лже-собор, «настоящим Собором может быть почитаем только Собор, созданный патриархом или его заместителем»¹¹⁵⁷. Отмеченное постановление явилось последним актом патриаршего Синода, лишенного возможности нормального функционирования ввиду отсутствия помещения, канцелярии, арестов и т.п. преследований его членов. Между тем обновленцы всячески стремились, опираясь главным образом на поддержку государственных органов, укрепить позиции так называемого ВЦУ. Новое Высшее церковное управление постановило срочно провести в руководящие органы приходов, благочиний и епархий на экстренно созванных съездах и собраниях своих сторонников и «преданных революционному делу и Советской власти клириков». Для захвата власти на местах был образован институт так называемых уполномоченных ВЦУ при епархиальных управлениях. Эти уполномоченные имели широкие права, вплоть до отмены решений епархиальных архиереев, и пользовались поддержкой государственных органов. Всего в епархии было послано 56 человек, которые организовали на местах из признавших ВЦУ епископов и священников епархиальные управления и вели ожесточенную борьбу с противниками обновленчества. Уполномоченные ВЦУ повсюду объявляли, что патриарх сам передал обновленческим лидерам церковную власть и они являются законными ее представителями.

В июле 1922 г. из 73 епархиальных архиереев 37 признавали новое ВЦУ «единственной канонической властью». Одни, действительно желая некоторых реформ в церковной жизни и считая необходимым сохранить в тяжелое время гонений церковное единство, другие – в состоянии растерянности и даже страха стремились избежать репрессий со стороны ГПУ и преследований новой церковной власти, третьи – не видели альтернативы: другого церковного административного центра не было, а нормальная жизнь без такого центра казалась невозможной, четвертые – надеялись ввести обновленческое движение в русло церковной законности и возглавить новое ВЦУ. К августу власть в большинстве епархий перешла к представителям группы «Живая Церковь» во главе с В.Д. Красницким, которой принадлежала руководящая роль в новом ВЦУ¹¹⁵⁸.

Ответом патриаршей Церкви на переход многих архипастырей в обновленцы, а также на аресты и изгнания «тихоновских» архиереев явились архиерейские хиротонии, часть которых совершалась тайно. В 1922 г. было совершено 24 рукоположения во епископы¹¹⁵⁹.

36 архиереев и большинство мирян разделяли позицию митрополитов Агафангела и Вениамина в оценке обновленческого ВЦУ и остались верными патриарху. К. Криптон, внимательно наблюдавший за церковной жизнью рассматриваемого периода, замечал, что если «тихоновские» храмы были переполнены народом, то обновленческие церкви даже в воскресные и праздничные дни стояли совсем пустыми. «Исключением были соборы, когда там служили епископы. Значительная часть публики приходила из любопытства, что это за новая церковь. В это же время во многих местах создаются специальные денежные фонды по поддержке семейств арестованных священников и отправления посылок батюшке, если это возможно»¹¹⁶⁰. По мнению протоиерея В. Цыпина, «миряне еще и потому обнаружили тогда большую твердость и верность православию и патриарху, чем иные священнослужители, что духовенство все было на виду, и власть скорее и строже могла взыскать с них за непослушание обновленческому ВЦУ, чем с мирян. За отказ служить в оскверненном обновленцами храме легче было отправить в ссылку или в тюрьму, чем за отказ идти в такой же храм молиться»¹¹⁶¹.

Таким образом, летом 1922 г. Церковь оказалась расколотой и лишенной возглавления в лице патриарха и органов Высшего церковного управления. С устранением канонического ВЦУ в религиозной политике государства особое значение приобретала задача «разгрома головки старой церкви в лице епископата»

Начальник VI отделения секретного отдела ГПУ Е.А. Тучков считал, что «окончательно разгромить тихоновский и полутихоновский епископат и лишить его управления церковью возможно было бы только в том случае, если бы вопреки канонам посвящать женатых попов в епископы... то в этом случае несомненно был бы епископат явно настроен против Тихона и его политики»¹¹⁶², т.е. речь шла о замене «тихоновских» архиереев обновленцами. Уже 30 октября 1922 г. Е.А. Тучков докладывал Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б), что «к настоящему времени в имеющихся в 68 епархиях уволено на покой тихоновских архиереев около 100 человек... получается, что половина тихоновских архиереев заменена обновленцами и полу-обновленцами»¹¹⁶³.

В то же время, т.е. в конце октября 1922 г., Антирелигиозная комиссия постановила, чтобы «не встретить препятствий со стороны прокуратуры в проведении этой работы ГПУ [в «разгроме старого епископата».– А.К.] предложить последней оказывать содействие ГПУ в административной борьбе с тихоновщиной»¹¹⁶⁴. Комиссия также решила «находящихся в Москве на покое епископов водворить через суд в отдаленные монастыри, так как их в Москве собралось до 20-ти человек»¹¹⁶⁵.

Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) и ГПУ считали, что к концу 1922 г. удалось решить задачу разгрома «тихоновского» епископата и необходимо начинать «чистку» приходских советов и «тихоновского» клира. Так, в отчетном докладе Антирелигиозной комиссии в Политбюро ЦК РКП(б) от 12 декабря 1922 г. особо подчеркивалось, что «после того как снята “головка” старой церкви в лице епископата церковная контрреволюция имеет еще две точки опоры: реакционная часть белого духовенства, не желающая принимать церковные реформы и довольно многочисленная на местах гражданская церковная бюрократия в лице членов приходских советов, среди которых... громадное количество бывших офицеров, крупных чиновников и помещиков-дворян... Комиссия держится твердого убеждения, что выбить церковную контрреволюцию из ее последних убежищ необходимо, не стесняясь никакими средствами и не останавливаясь перед самыми беспощадными репрессиями. Поэтому комиссия поручила ГПУ принять срочные меры к самому точному учету всех реакционных элементов, засевших в приходских советах и всех активных представителей духовенства, продолжающих в контакте с ними тихоновскую политику»¹¹⁶⁶.

Эти же установки содержались и в докладе «инструктивного характера», с которым председатель Антирелигиозной комиссии Н.Н. Попов выступил 26 декабря 1922 г. на совещании губернских партийных и советских работников, проведенном в Москве во время работы X Всероссийского съезда Советов. Оценивая итоги религиозной политики к концу 1922 г., Н.Н. Попов с удовлетворением отмечал, что удалось устранить тихоновское ВЦУ, «разгромить епископат, расколоть белое духовенство». Основную задачу политики в отношении Церкви председатель Антирелигиозной комиссии отныне видел в том, что «необходимо в ближайшее время довести до конца разрушение тихоновской церковной организации», для выполнения чего важно приступить «к разрушению и разложению... приходских советов»¹¹⁶⁷.

«Церковное» отделение ГПУ во главе с Е.А. Тучковым события периода, завершившегося разложением «верхушки церковного аппарата», оценивало следующим образом. В отчетном докладе заместителю председателя ОГПУ В.Р. Менжинскому, составленном уже в 1923 г., Е.А. Тучков отмечал, что «до создания обновленческих групп все управление церковью находилось в руках бывшего патриарха Тихона... Момент изъятия церковных ценностей послужил как нельзя лучше к образованию обновленческих противотихоновских групп, сначала в Москве, а потом и по всему СССР. До этого времени, как со стороны органов ГПУ, так и со стороны всей партии внимание на церковь обращалось исключительно с информационной целью, поэтому требовалось для того, чтобы противотихоновские группы овладели церковным аппаратом – создать такую осведомительную сеть, которую можно было бы использовать не только в вышеупомянутых целях, но и руководить ею всей церковью, что нами и было достигнуто. Достижение это само собой не могло получиться сразу и без затраты денежных средств». Далее Е.А. Тучков писал, что «после того как «обновленческая группа» объявила себя высшим церковным управлением и обратилась к верующим с декларацией о том, что Тихон государственный преступник, и призывала верующих бороться с контрреволюцией церкви, с этого момента... начинается политика в духе Советской власти и поголовная замена старых тихоновских архиереев и видных попов своими сторонниками. Таким образом, в течение короткого времени в мес. 3–4 почти весь тихоновский «аппарат», т.е. архиереи и епархиальные (губернские) управления были заменены сторонниками ВЦУ. Этим самым положено начало раскола православной церкви и перемена политической ориентации церковного аппарата»¹¹⁶⁸.

Между тем в сложившейся обстановке РПЦ предстояло противостоять как внутрицерковному расколу, так и новой, более изощренной тактике антирелигиозной борьбы со стороны государства. Последняя нашла отражение, в частности, в предложениях Л.Д. Троцкого, направленных им 22 мая 1922 г. в Политбюро ЦК РКП(б) и посвященных дальнейшей политике в отношении высшей церковной власти.

«Новое церковное управление, – указывал он, – может определиться в трех направлениях:

1) сохранение патриаршества

2) уничтожение патриаршества и создание коллегии (лояльного Синода)

3) полная децентрализация, отсутствие всякого центрального управления (церковь как идеальная «совокупность общин верующих»).

Полагаю, что нам пока нет необходимости ангажироваться ни в одном из этих направлений (даже неофициально). Гораздо выгоднее, если между этими тремя ориентировками разгорится серьезная борьба... Централизованная церковь при лояльном и фактически бессильном патриархе имеет известные преимущества. Децентрализация может сопровождаться более глубоким внедрением церкви в массы путем приспособления к местным условиям. Возможно, наконец, и даже вполне вероятна такая комбинация, когда часть церкви сохраняет лояльного патриарха, которого не признает другая часть церкви, организующаяся под знаменем Синода или полной автономии общин. В конце концов, такая комбинация была бы, пожалуй, самой выгодной»¹¹⁶⁹.

На заседании Политбюро 26 мая эти предложения Л.Д. Троцкого были приняты¹¹⁷⁰. Принцип «разделяй и властвуй» власть неуклонно проводила в отношении церковной организации все последующие годы нэпа. Разгромив к 1923 г. «верхушку церковного аппарата», государственные органы в конце 20-х гг. приступили «к разрушению и разложению основной низшей ячейки церковной организации – приходских советов и рядового клира».

1917–1922 гг. явились важнейшим, ключевым периодом в истории государственно-церковных отношений советского времени. Именно в эти годы сложились и оформились основные особенности религиозной политики Советского государства, определившие ее развитие на долгие годы вперед.

Советская власть с первых же месяцев своего существования провозгласила отделение Церкви от государства. Ее первые декреты вели к разрыву любых связей Церкви и государства и не предусматривали (исходя, главным образом, из того, что при социализме религии не будет) создание новых. Вместе с тем «церковная» политика новой власти была направлена на атеизацию всего общества. В исследуемый период Советское государство, лишив РПЦ права собственности и юридического лица, фактически препятствуя ее благотворительной и религиозно-просветительной деятельности, проводило курс на полное вытеснение Церкви из всех сфер общества. Мероприятия, осуществлявшиеся властными органами, основывались на двух предпосылках: мировоззренческой несовместимости учения марксизма с религиозной верой и отношением к Православной Церкви как к части «старой буржуазно-помещичьей государственной машины» и союзнице свергнутых эксплуататорских классов.

В нарушение принципа отделения Церкви от государства атеистическая по своей природе власть не только прямо или косвенно устраивала гонения на Русскую Православную Церковь, но и активно вмешивалась во внутрицерковную жизнь. Цели такого вмешательства состояли в том, чтобы расколоть Церковь, скомпрометировать ее среди миллионов верующих. Первоочередными задачами являлись лишение РПЦ материальных доходов, поскольку считалось, что подрыв экономической основы Церкви резко ускорит ее распад, и ликвидация церковной иерархической организации, которая воспринималась коммунистическим руководством как «последнее живое наследие царизма». Борьба с «хорошо налаженным церковно-административным механизмом» была выдвинута как важнейшая текущая задача в религиозной политике государства. Созданный Поместным Собором 1917–1918 гг. аппарат церковного управления рассматривался в официальных советских документах «государством в государстве», а «централизованные церковные учреждения» назывались «проводниками контрреволюционных постановлений высшего церковного управления».

С самого начала в государственную политику по отношению к Церкви была привнесена партийная идеология, установки которой – «религия есть опиум для народа» и т.п., довлели над работниками новых государственных учреждений, включая сотрудников VIII (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции, проводивших в жизнь отделение Церкви от государства. Любые устные и печатные выступления духовенства с критикой или обличением акций новой власти в отношении религии и Церкви значительная часть партийных и советских работников воспринимала как «провокационные вылазки» против советской власти с целью «вызвать религиозный фанатизм населения и направить его в контрреволюционное русло». Следует особо отметить, что VIII отдел Наркомюста занимал позицию в целом предвзятую по отношению к Православной Церкви и явно нереалистичную в вопросах о перспективах существования и силе духовного влияния ее на население страны. Партийные деятели, руководившие церковной политикой, были в не состоянии компетентно и, главное, без идеологических предубеждений заниматься реформированием государственно-церковных отношений.

Вытеснение Православной Церкви из всех областей государственной и общественной жизни советское руководство первоначально рассматривало как сравнительно несложную задачу. Многим большевистским лидерам казалось, что массы трудящихся можно в целом легко и быстро убедить в том, что Церковь существует для затемнения их классового сознания, для поддержания господства эксплуататоров (помещиков и буржуазии) и для наживы священников. В отношении же религиозных организаций и активных мирян допускалось применение репрессивных акций с целью ослабления их влияния и подавления любых форм противодействия церковной политике Советского государства. Эта грубая схема при ее осуществлении не могла не вызвать волнения в народе, который в течение почти тысячи лет был связан с православием как с определенной системой религиозной мышления, морали и поведения. Первые же попытки властных органов осуществить декрет об отделении Церкви от государства привели к противодействию масс верующих. Вместе с тем следует отметить, что среди определенной части населения, разделявшей антиклерикальные, богоборческие настроения, советская религиозная политика, включая открытые и массовые преследования Православной Церкви, нашла поддержку. Новая власть всячески подогревала и умело использовала подобные настроения в своей борьбе с Церковью как с «союзницей и вдохновительницей классовых врагов».

Жесткая позиция, занятая советским руководством в отношении РПЦ, и ответная реакция на нее высшего церковного руководства, а также значительной части рядового клира и мирян сделали неизбежным конфликт между Церковью и государством. Чтобы хотя бы смягчить его, были необходимы широкая разъяснительная работа, исключавшая оскорбление чувств верующих, и особый, подготовительный период для осуществления реформ в государственно-церковных отношениях. Однако такому пути проведения церковной политики новая власть предпочла иной, с опорой на силовые методы.

Важнейшим средством осуществления религиозной политики стали открытые гонения и террор против священнослужителей и мирян. Уже весной и летом 1918 г. началась практика суровых санкций государственных карательных органов против представителей духовенства как «активных участников контрреволюционного движения», а на самом деле в подавляющем большинстве – как несогласных с политикой новой власти в отношении религии и Церкви. Многие священнослужители, далекие от всякой политики, становились жертвами красного террора.

Следует отметить, что в целом духовенство не могло быть безоговорочно расположенным к новому политическому строю, руководство которого провозгласило преодоление религии как средства затемнения пролетарского сознания масс и отвлечения их от идей социализма. Подобные умонастроения священнослужителей совсем не обязательно предполагали организацию с их стороны антисоветских выступлений или участия в них.

Основным итогом первых мероприятий советской власти в религиозной политике было углубление начавшегося раскола общества на верующих и неверующих, а также перевод атеистической властью идейного противостояния с Церковью в области политической борьбы с применением репрессий.

Важную роль в становлении религиозной политики Советского государства сыграли антицерковные кампании 1918–1922 гг., являвшиеся одними из наиболее крупных мероприятий подобного рода за всю историю государственно-церковных отношений советского времени.

Кампания по вскрытию святых мощей, начатая осенью 1918 г., была первой попыткой планомерного, систематического наступления на религию и Церковь и знаменовала собой открытое вмешательство атеистической власти в сакральную жизнь РПЦ. Выдвигалась задача не только «разоблачить контрреволюционную сущность православной церкви», но и вызвать в народе недоверие к ее сакральной жизни: показать верующим лживость и обман церковного учения, канонов и богослужебной практики, а самих священнослужителей представить как лжецов, ловкачей и шарлатанов. Центральное место среди подобного рода разоблачительных мероприятий заняли вскрытия святых мощей в православных церквах и монастырях. Пропагандистской целью кампании являлось уничтожение почитания мощей среди православного населения советской России. Руководивший кампанией VIII отдел Наркомюста, тенденциозно истолковав вероучение и каноны Православной Церкви, вопреки декрету от 23 января 1918 г. своими циркулярами и разъяснениями фактически санкционировали вмешательство местных властей в молитвенно-канонический уклад церковной жизни. Конфискация у Церкви святых мощей грозила затруднить ее богослужебную деятельность.

Вскрытие мощей сопровождалось, как правило, закрытием тех монастырей, где они покоились. В ходе «мощейной эпопеи» многие уездные и губернские Советы проводили политику ликвидации всех монастырей на своей территории, реквизиции всех их помещений и имуществ. Лишенные не только недвижимости, но нередко всякого имущества, включая продовольственные припасы, многие монастыри были поставлены властью на грань выживания.

Несмотря на то, что антисоветских выступлений в связи со вскрытием святых мощей не было, государственные органы власти провели над духовенством несколько судебных процессов, носивших откровенно антицерковный пропагандистский характер. Священнослужителей судили за хранение и почитание святых мощей.

Однако ожидаемых результатов в преодолении «религиозных предрассудков» и «полном развенчании церковников» «мощейная эпопея» не дала. VIII отдел НКЮ фактически признал крупные просчеты при проведении кампании. Верующие в своей массе не отказались от почитания останков святых.

Многие приемы «мощейной эпопеи» – вмешательство государственных органов во внутреннюю, сакральную жизнь Церкви, измышления и клевета на нее в антирелигиозной пропаганде и агитации, насилия над духовенством и сфабрикованные судебные процессы над его представителями – были широко использованы в более грандиозной по размаху и последствиям антицерковной кампании 1922 г. Вскрытие мощей можно рассматривать как ее своеобразный пролог.

После окончания военных действий на фронтах гражданской войны со всей остротой встал вопрос об определении религиозной политики государства в новых, мирных условиях. Несмотря на то, что за годы революционных потрясений и кровавой междоусобицы материально-финансовое положение РПЦ было существенно подорвано, она лишилась всех прав и рассматривалась определенной частью населения как «контрреволюционная сила», «кавалерийская атака» 1918–1920 гг. с ее однопланово-репрессивным подавлением религиозных организаций не могла развались «старую церковную машину», т.е. административный аппарат. Кроме того, в непростых условиях гражданской войны у местных властей часто не хватало ни сил, ни времени для полномасштабного проведения антицерковных акций, которым правительство стремилось придать планомерный и всеохватывающий характер.

Для того, чтобы «покончить в том виде, как они сложились, с органами управления церковников, с церковной иерархией» была необходима особая тактика «разложения церкви», которую смогли постепенно выработать и осуществить в ходе антицерковной кампании 1922 г. репрессивно-карательные органы. Если возглавлявший VIII отдел НКЮ П.А. Красиков, по существу, предлагал лишь продолжить проводившуюся в 1918–1920 гг. тактику «кавалерийской атаки» на Церковь, то руководство ВЧК-ГПУ, не отвергая проведение репрессивных акций, выступало за раскол церковной организации с помощью «прогрессивного духовенства». Важно подчеркнуть, что с введением нэпа основная установка в религиозной политике на полное вытеснение Церкви из всех сфер государственной и общественной жизни не изменилась, наступление на РПЦ продолжалось посредством сочетания репрессивного подавления религиозных организаций с определенными компромиссами с теми из представителей духовенства, которых можно было использовать с целью организации церковного раскола. Средства проведения религиозной политики на местах с 1918–1920 гг. не претерпели существенных изменений – партийные и советские органы, как и в годы гражданской войны, делали упор (вместо «политической работы в массах») на административно-карательные меры в отношении духовенства и мирян.

Новая антицерковная кампания развернулась на базе изъятия церковных ценностей из храмов и монастырей под лозунгом сбора средств жертвам начавшегося во второй половине 1921 г. голода. На самом деле постепенно основной задачей кампании становился раскол Церкви с целью ускорения ее ликвидации как таковой. В ходе разворачивавшейся антицерковной кампании разрабатываемая ведомством Ф.Э. Дзержинского тактика поддержания лояльного режиму духовенства для разложения РПЦ была скорректирована Политбюро ЦК РКП(б).

Кампания 1922 г. положила начало непосредственному руководству коммунистической партии над религиозной политикой Советского государства и жесткому контролю над ней. Руководящую роль в организации антицерковной кампании, вдохновителем которой был Л.Д. Троцкий, сыграло Политбюро ЦК РКП(б). Жесткая линия в отношении духовенства, разработанная Л.Д. Троцким и В.И. Лениным и санкционированная Политбюро, претворялась в жизнь. Массовый террор в отношении духовенства был поднят на уровень церковной политики Советского государства. Антицерковную кампанию на местах осуществляли в основном карательные органы.

В ходе кампании 1922 г. ГПУ постепенно заняло ведущее место в осуществлении в целом государственной политики в отношении Церкви. Ключевым органом борьбы с РПЦ отныне на долгие годы стало VI («церковное») отделение секретного отдела ГПУ во главе с Е.А. Тучковым. Тем самым ликвидационный отдел Наркомюста постепенно терял возможность влиять на проведение религиозной политики и превращался в своеобразный консультативный орган по отношению к государственным ведомствам и учреждениям, в той или иной степени касавшимся деятельности религиозных организаций.

Одним из важнейших итогов кампании 1922 г. явилось складывание системы органов центральной власти по проведению религиозной политики. Во главе этой системы стояло Политбюро ЦК партии, Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) координировала антицерковную деятельность различных ведомств и учреждений, непосредственным исполнителем карательных мер и проводником религиозной политики в основном были органы ГПУ-ОГПУ-НКВД. Все это позволяло Советскому государству от осуществления различных антицерковных кампаний перейти к планомерному и последовательному вытеснению РПЦ из всех сфер общественной жизни, сменившемуся в конце 1920-х годов курсом на полную ликвидацию религии и Церкви в обществе.

Основная политическая задача, выдвинутая руководством страны в ходе кампании по изъятию церковных ценностей 1922 г., – раскол Русской Православной Церкви в целях ее разложения и последующей ликвидации, не могла быть решена без устранения канонических органов высшей церковной власти. Поэтому с весны 1922 г. готовился показательный процесс не только над патриархом, как это принято до сих пор рассматривать в исторической литературе, но и, по существу, над всем руководством РПЦ. Привлечение к суду и арест большинства находившихся в Москве членов Синода и Высшего Церковного Совета существенно облегчал захват власти в Церкви обновленческим деятелям, рвавшимся к руководству РПЦ и заручившимся поддержкой в этом деле со стороны государственных органов, и прежде всего ГПУ, которое всячески стремилось «повалить» ВЦУ как «штаб контрреволюции». Поддержка обновленцев с целью устранения канонического Высшего церковного управления рассматривалась властными органами как временное удобное средство в стратегии борьбы со «старой церковной машиной».

Захватив обманным путем и при негласном содействии ГПУ аппарат церковного управления (документацию и печать высших органов церковной власти, патриаршее подворье и т.д.), самозванное обновленческое ВЦУ направило свои усилия на то, чтобы укрепить свои позиции. Авторитетные и влиятельные иерархи, мешавшие полному переходу власти к обновленцам (например, митрополиты Ярославский Агафангел и Петроградский Вениамин), отстранялись от управления или арестовывались карательными органами государства.

Важнейшая задача кампании 1922 гг., выдвинутая Политбюро ЦК РКП(б), – раскол Русской Православной Церкви, в основном усилиями ГПУ и с помощью обновленческих деятелей была выполнена. Парализовав репрессиями «тихонцев», и в первую очередь канонически законное руководство РПЦ, ГПУ добилось создания обновленческой церковной организации, которая с самого начала оказалась, в свою очередь, расколотой на враждебные группировки. Это обстоятельство также соответствовало замыслам богоборческой власти, которая посредством ГПУ могла, судя по обстоятельствам, то мирить их для совместной борьбы с Патриаршей Церковью, то ссорить, чтобы не усиливать «сменовеховское духовенство». Принцип «разделяй и властвуй» власть неуклонно проводила в отношении церковной организации все последующие годы НЭПа.

Антирелигиозная комиссия ЦК РКП(б) и ГПУ считали, что к концу 1922 г. удалось устранить тихоновское ВЦУ, «разгромить епископат, расколоть белое духовенство». Основную задачу политики в отношении РПЦ отмеченные органы отныне видели в том, чтобы «довести до конца разрушение тихоновской организации», для чего важно приступить «к разрушению и разложению приходских советов». Следует отметить, что, разгромив к 1923 г. «верхушку церковного аппарата», государственные ораны в ходе начавшегося в конце 1920-х годов нового антирелигиозного натиска приступили к «разрушению и разложению основной низшей ячейки церковной организации – приходских советов и рядового клира».

В условиях революционных потрясений, кровавой междоусобицы и открытого наступления богоборческой власти Русская Православная Церковь переживала сложнейший период. Несмотря на то, что она обеспечивала религиозные потребности участников всех враждовавших сторон, стремилась сохранить нейтралитет в гражданской войне и призывала противоборствующие силы покончить с братоубийством, она не выполнила и не могла выполнить в тот период свою традиционно стабилизирующую и консолидирующую нацию и общество роль по многим как внешним, гак и внутренним причинам.

Во-первых, для враждовавших в кровавой междоусобице сторон Церковь уже не являлась тем непререкаемым авторитетом, к голосу которого прислушивались бы как рядовые участники борьбы, так и политические лидеры. Советская власть усматривала в ней лишь враждебную силу и в соответствии с таким подходом осуществляла свою религиозную политику. Большевистские вожди считали необходимым как можно быстрее монополизировать руководство, духовное водительство массами и для этого стремились всеми средствами подорвать влияние религиозных организаций, и в первую очередь Православной Церкви, на эти массы как своих конкурентов. К РПЦ пытались применить тактику «кавалерийского наскока». Среди участников Белого движения были, конечно, верующие люди, но едва ли не большинство составляли лица, равнодушные к религии. Слабость авторитета Церкви особо подчеркивали возглавлявшие военное духовенство белых армий протопресвитер Г.И. Шавельский и митрополит (в описываемое время – епископ) Вениамин (Федченков).

Во-вторых, в обществе еще до начала революционных потрясений наметился раскол на верующих и неверующих, росли антиклерикальные, богоборческие настроения, выливавшиеся нередко в многообразные антицерковные действия (от захвата церковного имущества и земли до сознательного оскорбления и надругательства над верой и ее священнослужителями). С приходом к власти большевистской партии, воспринимавшей Православную Церковь как «часть старой буржуазной государственной машины» и занявшей к ней непримиримую позицию, подобные настроения получили официальную поддержку со стороны государственных органов.

В-третьих, деятельность Поместного Собора 1917–1918 гг., начавшего свою работу в условиях резкого обострения внутриполитической ситуации в стране, способствовала возвращению Церкви на путь соборности, активизации мирян и участию Церкви во всех важных процессах жизни общества. Церковь своевременно увидела угрозу грядущей гражданской войны и, проявив нравственные принципиальность и мужество, предостерегала противоборствующие силы, способные развязать кровавую междоусобицу. В период гражданской войны патриарх отказался поддерживать как белых, так и красных и соблюдал беспартийность и политический нейтралитет. Однако процесс обновления и возрождения церковной жизни, начавшийся после Февральской революции 1917 г., был прерван в ходе наступившей кровавой смуты и открытого похода новой власти против Церкви, которая была вынуждена в этих условиях заниматься главным образом вопросами налаживания канонически правильной церковной жизнедеятельности и выживания в прямом смысле этого слова целых категорий лиц, обслуживавших важнейшие нужды РПЦ.

В-четвертых, некоторая часть духовенства заняла враждебную по отношению к советской власти позицию и поддерживала одну из участвовавших в гражданской войне сторон.

В условиях кровавой междоусобицы, перекроившей своими фронтами почти всю территорию бывшей Российской империи, при невозможности регулярной связи с церковным центром, находившимся в Москве, в различных областях страны, занятых белыми армиями, стали возникать органы церковного управления, временно осуществлявшие власть над несколькими епархиями. Несмотря на то, что ВВЦУ, образовавшиеся на занятых белыми армиями территориях, открыто их поддерживали, а многие подведомственные этим церковным учреждениям священнослужители видели в белых правительствах преемников и наследников российской государственности, «симфонии» между белыми и Церковью не существовало. Во-первых, как уже отмечалось выше, патриарх не благословил вождей Белого движения. Во-вторых, с одной стороны, религиозно-нравственный уровень Белого движения не позволил его руководителям включить «религиозный пункт» в официальную идеологию и придать самому движению освободительный характер. С другой стороны, поддерживавшие Белое движения ВВЦУ не могли оказать ему эффективной помощи вследствие слабого авторитета Церкви у участников движения. В-третьих, многие священнослужители, оказавшиеся на территориях, занятых белыми армиями, вовсе не являлись сознательными и убежденными сторонниками Белого движения. Часть духовенства сочувствовала этому движению лишь потому, что «белая власть» была хотя бы формально «верующей» в отличие от «безбожной» советской власти, развернувшей гонения против религии и Церкви. Местные священники нередко были глубоко аполитичны и даже неспособны повлиять на политические настроения своей паствы.

Важно отметить, что советское руководство с первых месяцев гражданской войны стало отождествлять позицию части духовенства, поддержавшей белогвардейцев, с позицией всей Православной Церкви во главе с патриархом Тихоном. Между тем в связи с гражданской войной и изменениями административных границ у многих епархий частично или же полностью была нарушена связь с каноническим центром Церкви в лице патриарха и Синода. В различные периоды гражданской войны высшая церковная власть поддерживала связь с 17–29 епархиями из 67, существовавших к тому времени в РПЦ. ВЦУ, находившееся в Москве, не имело в условиях разделенности страны фронтами полной и достоверной информации о церковной деятельности и акциях политического характера временных церковных управлений «белого» духовенства, которые неоднократно заявляли, что отчет о своей работе представят патриарху после восстановления нормального с ним общения.

Учитывая сложившиеся обстоятельства, Синод под председательством патриарха 18 (5) мая 1920 г. принял постановление о предоставлении епархиальным архиереям права решать на местах церковные дела (даже те, которые раньше входили в компетенцию Синода) в случае прекращения связи с Высшим церковным управлением. Еще раньше, 15 (2) августа 1918 г., Поместный Собор вынес определение об упразднении общеобязательной церковной политики и предоставлении на волю каждого члена Церкви заниматься или нет этой церковной политикой, но с обязательством, чтобы никто не занимался политикой от имени Церкви, а только от своего имени и не переносил ответственности на Церковь за свою политическую или чужую политическую деятельность.

Анализ работы Высшего церковного управления в исследуемый период позволяет заключить, что подозрения и обвинения, высказанные представителями Советского государства в адрес органов высшей церковной власти, находившихся в Москве, в их крайней политизированности и даже контрреволюционности, не имели серьезных оснований. Деятельность ВЦУ была посвящена налаживанию канонически правильной – в соответствии с решениями Поместного Собора 1917–1918 гг. – церковной жизни, насколько это было возможно в тех условиях, а вовсе не «использованию церкви в целях контрреволюции и вооруженного свержения Советской власти», как это пытались представить официальная пропаганда и обновленцы.

9/10 рассмотренных органами высшей церковной власти дел имели внутрицерковный характер, более половина их касались тяжелого материально-финансового положения духовных академий и семинарий, многих священнослужителей и целых епархий. В ряде епархий (Московской, Владимирской и др.), бывших в пределах Советской республики, поступавшие в епархиальную казну взносы оказались недостаточными даже для неотложных епархиальных нужд.

Основные источники финансирования общецерковной казны, определенные Поместным Собором (особый сбор с выпускаемых из епархиальных, монастырских и других церковных свечных заводов церковных свеч, а также сбор с валового годового дохода монастырей) было подорваны в условиях развернувшейся национализации церковных и монастырских имуществ, включая свечные заводы. Примечательно, что в ряде мест национализация церковной недвижимости началась с реквизиции епархиальных свечных заводов. За годы гражданской войны общее количество монастырей уменьшилось более чем вполовину, а оставшиеся обители постоянно находились под угрозой закрытия. Материальное положение многих из действовавших монастырей в результате осуществления национализации их имуществ было крайне тяжелым. По представлениям епархиальных архиереев и епархиальных советов ВЦУ приходилось принимать в отношении целого ряда обителей постановления об освобождении от уплаты в общецерковную казну 5% сбора с их валового годового дохода.

Денежных сумм, состоявших в распоряжении Высшего церковного управления, не хватало даже на важнейшие общецерковные дела, большая часть средств на которые была уже истрачена. Само ВЦУ к концу 1918г. лишилось недвижимого и почти всего движимого имущества. В расходовании материальных средств на собственные нужды высшей церковной властью был установлен режим жесткой экономии. Оценивая перспективы общецерковной казны, ВЦУ прогнозировало, что в сложившихся условиях нет оснований рассчитывать на ее образование, по крайней мере в ближайшем будущем.

Изменения общественного положения, условий жизни и пастырского служения духовенства, наступившие в период революционных потрясений и гражданской войны, значительно повлияли на настроения, охватившие в те годы широкие круги верующих, –стремление материально и морально поддержать гонимую Церковь и ее священнослужителей. На общецерковные и епархиальные нужды миряне и духовенство фактически полулегально делали специальные сборы, а также отчисления от различных церковных доходов.

Важнейшим направлением деятельности ВЦУ являлось осуществление решений Поместного Собора 1917–1918 гг. (об умножении числа епископов и образовании новых полусамостоятельных викариатств, о повышении качества и интенсивности проповедей и т. п.).

На заседаниях Высшего церковного управления неоднократно рассматривались вопросы отношений с советской властью. В 1918–1920 гг. интересы Православной Церкви перед советским руководством представляла, по существу, одна депутация, выступавшая сначала от имени Собора, а после прекращения его заседаний – от имени ВЦУ. С постепенным переходом высшего церковного руководства с конца 1918 г. – начала 1919 г. от бойкота декретов и мероприятий новой власти в отношении религии и Церкви к фактическому признанию советских установлений в религиозной сфере ВЦУ стало ориентировать делегацию на отстаивание церковных интересов на базе советской законности. Несмотря на то, что в подавляющем большинстве своих ходатайств эта делегация получала отказы, следует выделить стойкость и мужество ее членов в отстаивании интересов Церкви и защите православных святынь от поругания. Именно в делегацию Высшее церковное управление препровождало основной поток писем и жалоб с мест о гонениях и притеснениях духовенства и мирян. Это вовсе не означало самоустранения Синода и Высшего Церковного Совета от острых проблем взаимоотношений с советской властью. Исходя из того, что новые руководители страны рассматривали церковную иерархию как выразительницу интересов свергнутых эксплуататорских классов и потому почти априорно причисляли к «контрреволюционным элементам», ВЦУ предпочитало, чтобы за поруганные святыни власть услышала голос протеста тысяч православных верующих мирян. По принципиальным же вопросам церковно-государственных отношений патриарх и Синод неоднократно высказывались в своих обращениях к советскому правительству, а также к пастырям и мирянам Православной Церкви

Большинство обращений и ходатайств Собора к советскому руководству в первой половине 1918г. в основном сводились к предложениям правительству отказаться от осуществления декрета 23 января 1918 г. и пересмотреть свою религиозную политику. С осени 1918 г. – начала 1919г. как Высшее церковное управление, так и в целом духовенство на местах все более решительно требовали от государственных органов точного выполнения положений именно декрета об отделении Церкви от государства и других актов, принятых властью в религиозной сфере. Фактически это означало постепенный отход церковных кругов от бойкота религиозной политики государства, который, как показал опыт первых месяцев 1918 г., в условиях кровавой междоусобицы неизбежно вел к усилению противостояния Церкви и советской власти и ненужным жертвам со стороны духовенства и мирян.

Отход о бойкотирования советской религиозной политики особенно усилился после принятия Наркомюстом 3 января 1919 г. циркуляра по вопросу об отделении Церкви от государства, опубликованного в «Известиях» 5 февраля того же года. Если в первой половине 1918 г. ВЦУ призывало «епархиальные начальства», управления монастырей и приходское духовенство в целом не следовать принятым богоборческой властью директивам и актам в отношении религии и Церкви, то после циркуляра НКЮ, опубликованного 5 февраля 1919 г., Синод и Высший Церковный Совет уже рекомендовали священнослужителям, как лучше отстаивать интересы Церкви на основе формировавшегося советского законодательства. Просьбы и даже требования церковных кругов к местным властям хотя бы выполнять «без перегибов» и нарушений принятые советским правительством декреты и акты в отношении Церкви свидетельствовали о фактическом признании священнослужителями, выступавшими с подобными обращениями, новой власти и обязывали последних со своей стороны подчиняться ее распоряжениям. Примечательно, что в ответ на запросы некоторых епархиальных советов летом 1919 г. о взаимоотношениях с органами местной власти ВЦУ рекомендовало «пройти зарегистрирование местной гражданской властью».

Официальную позицию высшего церковного руководства по отношению к Советскому государству и основным общественно-политическим событиям отражали прежде всего определения Собора и послания патриарха. Стремление сохранить политический нейтралитет Церкви в гражданской войне нашло отражение в неоднократных призывах патриарха и Собора ко всем враждовавшим сторонам проявить милосердие, покончить с братоубийственной войной. Патриарх отказался благословить братоубийство, от кого бы оно ни исходило, разделять паству, которая была в рядах воюющих сторон. Принцип аполитичности разделяли авторитетные иерархи РПЦ, среди которых наиболее последовательным приверженцем этого принципа был митрополит Петроградский Вениамин (Казанский).

Окончательно и определенно позиция аполитичности и гражданской лояльности Русской Православной Церкви по отношению к советской власти была высказана в патриаршем послании от 8 октября (25 сентября) 1919 г., в котором патриарх Тихон призвал духовенство не подавать «никаких поводов, оправдывающих подозрительность Советской власти» и подчиняться «и ее велениям». На территории, контролировавшейся советской властью, епископат в целом принял к исполнению патриарший указ о невмешательстве Церкви в политическую борьбу. Следует отметить, что принцип аполитичности был характерен не только для патриаршего послания, но и для постановлений Синода и Высшего Церковного Совета, принятых в то время по текущим делам.

Однако позиция высшего церковного руководства не встретила понимания в советском правительстве. Особенно резкими и нереалистичными были оценки ответственных сотрудников VIII отдела НКЮ – П.А. Красикова, М.В. Галкина, И.А. Шпицберга, полагавших, что «общая линия церковной политики» не изменилась «хотя бы на йоту», а все заявления высшего церковного руководства о позиции аполитичности и нейтралитета в гражданской войне являются лишь политическим маневром для «передышки в борьбе с Советской властью». В соответствии с таким подходом ликвидационный отдел издал циркуляры, ущемлявшие ряд функций иерархии и епархиальных советов в решении внутрицерковных вопросов.

Важно подчеркнуть, что основное место в разрушении административного аппарата и иерархической организации Церкви властные органы отводили парализации деятельности Высшего церковного управления. Исходя из этой установки, ВЧК с конца 1919г. усилила давление на органы высшей церковной власти, арестовывая их членов и противодействуя реализации некоторых решений ВЦУ, принятых, что следует отметить, по внутрицерковным вопросам. В официальной печати не прекращались нападки на высшую церковную власть.

В наступлении на Церковь в 1917–1922 гг. советское правительство давало ему развиться до крайних пределов. Гонения на Русскую Православную Церковь как на «часть старой буржуазной государственной машины» начались с первых же недель новой власти. В результате открытого антицерковного похода РПЦ оказалась расколотой и лишенной канонического возглавления, ее управление было расстроено, резко сужена и, в определенном смысле, деформирована деятельность, существенно подорвано материально-финансовое положение, на долгие годы приостановлен процесс обновления и возрождения церковной жизни, начавшийся после Февральской революции 1917 г. Таким образом, 1917–1922 годы являются переломными, ключевыми в новейшей истории Русской Православной Церкви.

Трагедия Церкви отразилась на общественно-политической жизни, духовной культуре страны, образе жизни народа. Первые же антицерковные акции были направлены против православных святынь (особо чтимых икон, святых мощей), являвшихся также и национальными реликвиями, искоренение православных элементов традиционного образа жизни и быта народа (церковных праздников, крестных ходов, культа погребения) и негативным образом сказались на русском национальном самосознании. Подрыв экономической основы Церкви сопровождался борьбой государства с религиозной благотворительностью, которая была окончательно запрещена уже в середине 1920-х годов. Антицерковные акции 1917–1922 гг. стали причиной гибели значительной части культурных ценностей страны – было закрыто большинство монастырей, являвшихся своеобразными культурными и духовными центрами, началась ликвидация церковных архивов, библиотек, был введен запрет на издательскую деятельность Патриархии, изъяты церковные ценности. Антирелигиозные кампании оказали негативное влияние на отношение к старому культурному наследию в целом.

Первый период антирелигиозного наступления – «штурма и натиска», как называл его, оценивая в целом, Ем. Ярославский, нанеся ощутимый удар по институциональной Церкви, не принес тех результатов в преодолении религиозности населения, на которые рассчитывали вдохновители и организаторы антицерковных кампаний. В этом отношении наступление 1917–1922 гг. нельзя считать вполне удавшимся. По меткому замечанию Н. Зернова, «после ареста патриарха в мае 1922 г. и казни многих епископов и священников правительству удалось подорвать церковное управление, но оно не смогло уничтожить тягу к вере русского народа»¹¹⁷¹. Вероятно, гонители религии не учли одно обстоятельство – чем больше преследований испытывают последователи той или иной религиозной конфессии, тем больше вокруг них создается ореол мученичества, способствующий лишь укреплению гонимой веры.

В начале 1922 г. ЦК РКП(б) в одном из своих циркуляров отмечал, что «не сокращается число верующих, идет рост религиозных организаций, в массах сохраняется громадный интерес к религии». Опросы и исследования, проведенные в тот период Агитпропом ЦК РКП(б) по 29 губернским партийным организациям, показали высокую религиозность даже среди коммунистов¹¹⁷².

Вспоминая о событиях церковной жизни 1922–1925 гг., К. Криптон отмечал «всенародный характер религиозного подъема в городах». По его мнению, «большая часть рабочих из Церкви не ушла. Это можно было видеть по лицам молящихся»¹¹⁷³. Эмигрировавший в начале 1920-х годов из советской России Н. Зернов писал о том, что заметно возросло участие в церковной жизни интеллигенции. Однако «главную роль, – подчеркивал он, – в защите христианства в России сыграл простой народ. Именно он, в особенности женщины, сопротивлялся антирелигиозной кампании, продолжал исповедывать религию и воспитывать детей в христианской вере»¹¹⁷⁴.

Свидетель и участник церковно-приходской жизни Москвы 1920–1930-х годов А. Козаржевский считал, что наступление на Церковь в первые годы Советской власти не смогло существенным образом изменить или поколебать церковную жизнь на уровне приходов¹¹⁷⁵. По наблюдениям ряда современников (например, А. Краснова-Левитина, К. Криптона), в этом отношении произошло даже укрепление религиозной жизни как таковой¹¹⁷⁶.

«Богослужения даже в маленьких церквах, – отмечал К. Криптон, – приняли особенно приподнятый, торжественный характер... А как проходила исповедь, особенно в Великий пост? Сразу же после причастия, где только можно среди большой толпы, отдельные люди падают на колени, благодаря за приобщение к великому таинству. Во всех городах среди них можно видеть крупнейших представителей интеллигенции. Церковная проповедь становится много сильнее, вдохновеннее. А по окончании раздается сердечное, дружное: «Спасибо, батюшка». В это же время при многих приходах были созданы специальные денежные фонды для поддержки семейств арестованных священников и отправления посылок высланным священнослужителям¹¹⁷⁷.

В начале 1920-х годов возникали союзы христианской молодежи. В уставе Всероссийского христианского студенческого союза (август 1922 г.) говорилось, что союз ставит целью привлечение студентов к живой и сознательной религиозной деятельности, имея отделения и кружки в различных городах страны. Такую же задачу ставил перед собой Всероссийский союз христианской молодежи¹¹⁷⁸.

Многое сделали для поддержания христианской веры и противостояния обновленческому расколу действовавшие в 1920-е годы по всей стране православные братства. Во время притеснений и гонений на защиту Православной Церкви традиционно вставали образуемые из мирян церковные братства. В изучаемый период братства помогли верующим сплотиться и не поддаваться отчаянию и страху. По подсчетам В.В. Антонова, к лету 1922 г. в Петрограде существовало 20 приходских братств, численность членов которых составляла от 1200 до 1500 человек. В приходах, где не было организационно оформленных братств, действовали различные объединения мирян, имевших сходные с братствами цели¹¹⁷⁹.

Хотя изучение влияния гонений на состояние религиозной жизни начала 1920-х годов не является специальной задачей данной работы, можно отметить, что влияние РПЦ на основную массу убежденно верующих – даже в условиях обновленческого раскола – в целом заметно не упало¹¹⁸⁰.

Однако указанный выше религиозный подъем коснулся лишь некоторых сторон церковной жизни, затронув ее главным образом на приходском уровне. В то же самое время обнаружились и первые следствия антирелигиозных кампаний советской власти, которые проявились в первую очередь в уходе из Церкви той части населения, которая прежде относилась к ней индифферентно и являлась православной только формально. «Нельзя недооценивать успехов антирелигиозной пропаганды тех лет. В эти годы, – отмечали А.Э. Левитин и В.М. Шавров, – Церковь потеряла очень многих людей. Все слабые, неустойчивые, которые по традиции примыкали к Церкви, ее покинули. Все те, кто раньше из приличия признавали себя ее сынами, теперь отшатнулись от нее»¹¹⁸¹.

К концу изучаемого периода были заложены основы планомерной и систематической политики Советского государства в отношении Православной Церкви. После 1922 г. властные органы, углубляя раскол РПЦ и провоцируя новые, добивались от церковного руководства допуска к контролю церковно-административных вопросов: назначений и перемещений епископата, определений Синода и т.п. Патриарх Тихон, выпущенный на свободу в июне 1923 г., и его окружение стремились проводить курс лояльного отношения к государству в вопросах гражданского законодательства и управления, в целом не допуская вмешательства властей во внутри церковную жизнь. Однако в 1927 г. сталинское руководство вынудило заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) подчиниться жесткому контролю и регулированию со стороны государства церковно-канонических и административных сторон жизнедеятельности Церкви. Всеохватывающий контроль и нередко диктат государства над Церковью сохранялся вплоть до конца 1980-х годов.

Опыт широкомасштабных антицерковных кампаний 1918–1922 гг. был использован в ходе новых открытых наступлений на религию и Церковь в конце 1920-х–1930-е гг., 1958–1964 гг. Так, в антирелигиозной пропаганде интенсивно использовались искаженные результаты осмотра останков православных святых, сделанные во время «мощейной эпопеи». Одним из основных доводов для проведения антирелигиозных акций в конце 1920-х – 1930-е годы являлось обвинение РПЦ в «контрреволюционности, проявившейся уже в первые годы Советской власти». Несмотря на то, что обвинение в «контрреволюционности» было снято с послевоенной Церкви, власти в ходе гонений 1958–1964 гг. использовали некоторые приемы борьбы с духовенством и мирянами, характерные для 1917–1922 гг., вплоть до ареста ряда священников и активных мирян¹¹⁸².

В современных условиях при разработке нового курса в области государственно-церковных отношений важно извлечь уроки из послереволюционной истории, чтобы избежать повторения ошибок.

Документы Русской Православной Церкви

1. Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. М., 1918. Кн. VI. Вып. 1.

2. Священный Собор Православной Российской Церкви. Собрание определений и постановлений. Приложение к «Деяниям». М. Пг., 1918. Вып. 1–4.

3. Собрание определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918. М., 1994. Вып. 2, 4.

4. Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943. Сост. М.Е. Губонин. М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского Богословского института, 1994.

5. Деяния Русского Всезаграничного церковного Собора. Сремски Карловцы, 1922.

6. Определения Архиерейского Собора Русской Православной Церкви 1994 года. Журнал Московской Патриархии. 1995. № 12. С. 2–11.

7. Отчет обер-прокурора Св. Синода за 1913 г. Пг., 1915.

8. Обзор деятельности Ведомства Православного исповедания за 1915 год. Пг., 1917.

9. Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью. Сост. Г. Штриккер. М.: Пропилеи, 1995. Кн. 1–2.

10. Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1917–1918 учебном году. Богословский вестник. 1918. Июнь-сентябрь. Приложение. С. 1–19

11. Орлов А.П., протоиерей. Отчет о состоянии Московской духовной академии за 1919/1920 и 1921/1922 годы. Вестник русского христианского движения. 1986. № 147. С. 196–205.

12. Hauptmann Р., Strieker G. Die Orthodoxe Kirche in Russland. Dokumente ihrer Geschichte (860–1980). Gottingen, 1988.

Документы Советского государства

1. Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1.; 1964. Т. III.

2. История советской конституции: Сборник документов 1917–1957. М., 1957.

3. Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 1918. № 39; 1920. № 45.

4. Гидулянов П.В. Отделение церкви от государства в СССР: Полный сборник декретов, ведомственных распоряжений и определений Верхсуда РСФСР и других социалистических республик. М.: Юридич. изд-во НКЮ РСФСР, 1926.

5. Валентинов А. Черная книга (Штурм небес): Сборник документальных данных о борьбе советской власти против религии. Париж, 1925.

6. Два эпизода борьбы с церковью в Петрограде: Публикация документов Шкаровского М.В. Звенья. Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 555–579.

7. Из истории гражданской войны в СССР: Сборник документов и материалов. М., 1960. Т. 1.

8. Лацис М.И. Приказ № 9 по ЧК чехословацкого фронта. Красный террор. 1918. № 1. С. 4.

9. Ленин В.И. Записка народному комиссару юстиции Д.И. Курскому. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 522.

10. Ленин В.И. Поручение секретарю. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 279.

11.О святых мощах (сборник материалов). М., 1961.

12. Обвинительное заключение по делу граждан: Беллавина Василия Ивановича, Феноменова Никандра Григорьевича, Стадницкого Арсения Георгиевича и Гурьева Петра Викторовича по 62 и 119 ст. ст. Уголовного кодекса. М., 1923.

13. Отчет V (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции. Революция и церковь. 1922. № 1–3. С. 63–69.

14. Отчет VIII (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции VIII Всероссийскому съезду Советов. Революция и церковь. 1920. № 9–12. С. 71–82.

Документы Российской коммунистической партии (большевиков)

1. Архивы Кремля. М.; Новосибирск: РОССПЭН, Сибирский хронограф, 1997. Кн. 1. Политбюро и церковь 1922–1925 гг.

2. Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. М., 1956.

3. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Госполитиздат, 1953. Ч. 1. 1898–1925.

4. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 8-е. М.: Политиздат, 1970. Т. 2.

5. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Политиздат, 1983. Т. 2.

6. О религии и церкви. Сборник высказываний классиков марксизма-ленинизма, документов КПСС и Советского государства. М.: Политиздат, 1977.

7. Письмо В.И. Ленина В.М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП(б) 19 марта 1922 г. о событиях в г. Шуе и политике в отношении церкви. Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 190–193.

8. Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. Документы и фотоматериалы. М.: Библейско-богословский институт святого апостола Андрея, 1996.

Документы Белого движения

1. Красный террор в годы гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. Редактор-составитель Ю.Г. Фельштинский. Лондон, 1992.

Периодическая печать

а) Газеты советские:

Известия, 1918–1923

Советская Сибирь, 1921

Красная газета, 1922

Безбожник, 1924.

Партийные (коммунистические):

Правда, 1918–1922;

Курская правда, 1920;

Петроградская правда, 1922.

Отражающие различные оттенки политических настроений, традиционно существовавших в российском обществе с 1917 г.:

Дело народа, 1917–1918

Вперед, 1917

Московский листок, 1917

Русское слово, 1917

Петроградское эхо, 1918

Наш Век, 1918

Народное слово, 1918

Новые ведомости, 1918

Социал-демократ, 1918

Великая Россия, 1919.

б) Журналы советские:

Революция и церковь, 1919–1922;

Партийные (коммунистические):

Известия ЦК РКП(б), 1921.

Церковные:

Церковные ведомости, 1917–1918, 1922

Прибавления к Церковным ведомостям, 1918

Московские церковные ведомости, 1918

Петроградский церковно-епархиальный вестник, 1918

Енисейские епархиальные ведомости, 1919

Кубанский церковный вестник, 1919

Тобольские епархиальные ведомости, 1919.

Публицистика

1. Бухарин Н., Преображенский Е. Азбука коммунизма. Самара, 1920.

2. Горев М. «Под спудом». Революция и церковь. 1919. № 3–5. С. 28–32.

3. Горев М. Вскрытие мощей Тихона Задонского и Митрофана Воронежского. Революция и церковь. 1919. № 2. С. 9–23.

4. Горев М. По поводу одной делегации. Революция и церковь. 1919. № 2. С. 27–30.

5. Горев М. Троицкая Лавра и Сергий Радонежский. Опыт историко-критического исследования. М.: Изд. НКЮ. 1920.

6. Горев М. Церковники и их агенты перед народным судом. Революция и церковь. 1920. № 9– 12. С. 45–53.

7. Красиков П. Религиозная хитрость (письмо в редакцию). Революция и церковь. 1919. № 1. С. 23–25.

8. Красиков П.А. Кому это выгодно. Известия. 1919. 14 декабря.

9 Красиков П.А. На церковном фронте (1918–1923). М., 1923.

10. Красиков П.А. Советская власть и церковь. М.: Изд. Наркомюста, 1920.

11. Красиков П.А. Советская политика в религиозном вопросе. Революция и церковь. 1919. № 1. С. 1–5.

12. Красиков П.А. Четыре манифеста патриарха Тихона. Революция и церковь. 1919. № 3.

13. Лацис М.И. Государство и церковь. Известия. 1919. 2 декабря.

14. Ленин В.И. О значении воинствующего материализма. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 23–33.

15. Ленин В.И. Об отношении рабочей партии к религии. Полн собр. соч. Т. 17. С. 415–426.

16. Семашко Н. Вопрос о «мощах» с научно-медицинской точки зрения. Революция и церковь. 1919. № 1. С. 17–22.

17. Семашко Н. Наука и шарлатанство (о выставке «мощей»). Революция и церковь. 1922. № 1–3. С. 30–32.

18. Ярославский Ем. Борьба с религией в первые годы Октябрьской революции. Воинствующее безбожие в СССР за 15 лет. 1917–1932. М. 1932.

19. Ярославский Ем. Октябрьская революция. Религия и церковь. М.: ОГИЗ Гос. антирелигиозное изд-во, 1932. Т. 1. Против религии и церкви.

20. Ярославский Е. 10 лет на антирелигиозном фронте. М.: Безбожник, 1927. 21. Ярославский Е. Мощи Киево-Печерской Лавры. Антирелигиозник. 1934. № 5.

Мемуары. Дневники. Письма

1. Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М.: Изд-во «Отчий дом», 1994.

2. Виноградов В.П., проф. прот. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности свят. Патриарха Тихона (1923–1925): По личным воспоминаниям. Мюнхен, 1959; То же: Церковно-исторический вестник. М., 1998. № 1.

3. Волков С. Последние у Троицы: Воспоминания о Московской духовной академии (1917–1920). М.; СПб., 1995.

4. Воспоминания о Ленине. Сб. М., 1955.

5. Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни: Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М.: Московский рабочий. Издательский отдел Всецерковного православного молодежного движения, 1994.

6. Козаржевский А.Ч. Церковно-приходская жизнь Москвы 1920–1930-х годов: Воспоминания прихожанина. Журнал Московской Патриархии. 1992. № 11–12. С. 21–28.

7. Краснов-Левитин А. Лихие годы. 1925–1941: Воспоминания. Париж: ИМКА-Пресс, 1977.

8. Патриарх Тихон и история русской церковной смуты. Сост. М.Е. Губонин. СПб.: Сатисъ, 1994. Кн. 1.

9. Феодосий (Алмазов), архимандрит. Мои воспоминания (записки Соловецкого узника). М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1997.

10. Шавельский Георгий, протопресвитер. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. Т. 1–2.

11. Голубцов Георгий, протоиерей. Поездка на Всероссийский Церковный Собор. Дневник (29 января–18 апреля 1918 г.). Российская Церковь в годы революции (1917–1918). Сборник. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1995. С. 121–269.

12. «Дело» митрополита Вениамина (Петроград, 1922 г.). М.: Студия «ТРИТЭ»-«Российский Архив», 1991.

13. Любимов Николай, протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода (12 апреля–12 июня 1917 г.). Российская Церковь в годы революции (1917–1918). Сборник. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1995. С. 15–120.

* * *

16. Сосуд избранный: История российских духовных школ в ранее не публиковавшихся трудах, письмах деятелей Русской Православной Церкви, а также в секретных документах руководителей советского государства. 1888–1932. Сост. М. Склярова. СПб.: Изд-во «Борей», 1994.

Архивные материалы

Российский государственный исторический архив (РГИА):

Ф. 805 (Канцелярия заведующего придворным духовенством).

Ф. 815 (Свято-Троицкая Александро-Невская лавра).

Ф. 831 (Канцелярия патриарха Тихона и Священного Синода).

Ф. 833 (Священный Собор Православной Российской Церкви).

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.):

Ф. 277 (Петроградская духовная академия).

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ):

Ф. 194 (Глубоковский Н.Н.).

Ф. 558 (Пальмов И.С.).

1. Абросенко К.П. Религия на службе контрреволюции в Сибири. Иркутск, 1938.

2. Александр (Семенов-Тян-Шанский), епископ. Православный катехизис. М.: Издание Московской Патриархии, 1990.

3. Алексеев В. Был ли патриарх Тихон вождем церковной контрреволюции? Диалог. 1990. № 10. С. 93–104.

4. Алексеев В.А. Иллюзии и догмы. М.: Политиздат, 1991.

5. Алексеев В.А. «Штурм небес» отменяется? Критические очерки по истории борьбы с религией в СССР. М.: Издат. центр «Россия молодая», 1992. в. Амосов Н.К. Октябрьская революция и церковь. М.: ГАИЗ, 1939.

7. Андреев И.А. Краткий обзор истории Русской Церкви от революции до наших дней. Джорданвилль, 1952.

8. Андреева О.В. Критика англо-американской буржуазной историографии современного положения православной религии и церкви в СССР: Автореф. канд. ист. наук. М.: Изд-во Ун-та дружбы народов, 1987.

9. Антонов В. В. Приходские православные братства в Петрограде (1920-е годы). Минувшее. Исторический альманах. М.; СПб.: АТНЕКЕИМ-Феникс, 1994. Вып. 15. С. 424–445.

10. Атеизм в СССР: становление и развитие. М., 1986.

11. Атеизм и строительство социализма в СССР: Сб. статей. М., 1970.

12. Бабий А., Гольденберг М. Религия и антикоммунизм. Кишинев, 1975.

13. Бабинов Ю.А. Государственно-церковные отношения в СССР: история и современность. Симферополь: Таврия, 1991.

14. Баделин В.И. Золото Церкви: Исторические очерки. Иваново, 1995.

15. Бакаев Ю.Н. История государственно-церковных отношений в России: Учебное пособие. Хабар, гос. техн. ун-т. Хабаровск: Изд-во ХГТУ, 1994.

16. Бакулин Б. Несвоевременные воспоминания. Религия и демократия: На пути к свободе совести. М.: Издат. группа «Прогресс»-«Культура», 1993. Вып. II. С. 149–163.

17. Бегун В. Вторжение без оружия. М., 1977.

18. Белов Е.А. Судьба церковных ценностей, изъятых властью в 1922 г. Вестник русского студенческого христианского движения. Париж, 1972. № 104. С. 327–337.

19. Белоглазов М.Л. Взаимоотношения органов государственной власти и православной церкви на Алтае (Октябрь 1917–1925 гг.): Автореф. канд. дис. Томск: Изд-во Томск, ун-та, 1992.

20. Беляев В. Против контрреволюционной деятельности церковников. Л., 1939.

21. Бердяев Н.А. Русская религиозная психология и коммунистический атеизм. Париж, 1931.

22. Бердяев Н.А. Церковная смута и свобода совести. Путь. 1926. № 5; То же: Церковно-исторический вестник. М., 2003. № 10.

23. Бессмертный А.Р. Национализм и универсализм в русском религиозном сознании. На пути к свободе совести. М.: Прогресс, 1989. С. 122–171.

24. Бляхин П. За сколько сребреников попы и монахи продали свой народ? Казань, 1921.

25. Бляхин П. Крест и пулемет. М., 1928.

26. Бовкало А.А., Галкин А.К. Правящие архиереи Санкт-Петербургской – Петроградской епархии. Хронологический список. Христианское чтение. Журнал Православной Духовной Академии. 1991. № 2. С. 55–64.

27. Бовкало А.А. Февральская революция и проблемы взаимоотношений Церкви и государства. Церковь и государство в русской православной и западной латинской традициях: Материалы конференции 22–23 марта 1993 г. СПб.: Изд-во Русского Христианского гуманитарного института, 1996. С. 62–76.

28. Богатов И. Владимирские святые и их чудеса. Владимир, 1929.

29. Боголепов А.А. Церковь под властью коммунизма. Мюнхен, 1958.

30. Бойцов Н. Святейшая контрреволюция. М.-Л., 1931.

31. Брихничев И. Патриарх Тихон и его церковь. М.: Красная новь, 1923.

32. Булгаков С.Н. (протоиерей Сергий). Православие. Париж, 1962.

33. Булгаков С.Н. Карл Маркс как религиозный тип. Варшава, 1929.

34. Василенко В. Офицеры в рясах. М., 1933.

35. Васильева О.Ю. Русская православная церковь и Советская власть в 1917–1927 годах. Вопросы истории. 1993. № 8. С. 40–54.

36. Васильева О.Ю., Кнышевский П.Н. Красные конкистадоры. М.: Соратник, 1994.

37 .Введенский А.И. За что лишили сана патриарха Тихона. М., 1923.

38. Введенский А.И. Церковь патриарха Тихона. М., 1923.

39. Введенский А.И., протоиерей. Церковь и Государство (Очерк взаимоотношений церкви и государства в России 1918–1922 гг.). М. 1923.

40. Введенский А.И., протоиерей. Церковь и революция (Уход патриарха Тихона). Пг., 1922.

41. Вешиков А. Путь к атеизму. М., 1965.

42. Волкогонов Д. Ленин. М., 1994. Т. 2.

43. Воронцов Г.В. Борьба КПСС за атеистическое воспитание трудящихся в годы первой пятилетки (1928–1932). Л., 1956.

44. Воронцов Г.В. Ленинская программа атеистического воспитания в действии (1917–1937 гг.). Л.: ЛГУ, 1973.

45. Воронцов Г.В. Массовый атеизм: становление и развитие. М., 1983.

46. Вострышев М. Божий избранник: Крестный путь Святителя Тихона, Патриарха Московского и всея России. М.: Современник, 1990.

47. Вострышев М. Красная колесница. Журнал Московской Патриархии. 1994. № 7–8. С. 50–54.

48. Вострышев М. Патриарх Тихон. М.: Молодая гвардия, 1995.

49. Вострышев М.И. Живцы: Церковь в годы революции. Слово. 1991. № 12.

50. Вострышев М.И. Митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин. Журнал Московской Патриархии. 1993. № 2. С. 37–43.

51. Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1980. Кн. 2.

52. Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. М., 1998. Т. 1, вторая половина.

53. Голубинский Е.Е. О канонизации святых. М., 1903.

54. Гордиенко Н.С. Современное русское православие. Л.: Лениздат, 1987.

55. Гордиенко Н.С. Творческое развитие научного атеизма в теории и практике КПСС. Л., 1980.

56. Горев М. Церковные богатства и голод в России. М., 1922.

57. Граббе Г. Правда о Русской Церкви на Родине и за рубежом (По поводу книги С.В. Троицкого «О неправде карловацкого раскола»). Нью-Йорк, 1961.

58. Давидович И. Развитие теории и практики пролетарского атеизма в СССР (1917–1930 гг.). М., 1958.

59. Дамаскин (Орловский), иеромонах. Доклад на конференции «Церковь и Советская власть в 20–30-х гг.». СПб., 1992.

60. Дамаскин (Орловский), иеромонах. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Российской Православной Церкви XX столетия: Жизнеописания и материалы к ним. Тверь: Булат, 1992. Кн. 1; 1996. Кн. 2.

61. Дамаскин (Орловский), иеромонах. Ярославский митрополит Агафангел. Культура. Образование. Православие: Сб. материалов региональной научно-практической конференции. Ярославль, 1996. С. 243–247.

62. Дервиз В.Д. К вопросу об экономическом положении бывшей Троице-Сергиевой Лавры в 1917 г. Сергиев Посад, 1926.

63. Дунаев В.Н. Социально-политическая ориентация и действия православных церковников в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции и первые годы Советской власти (1917–1922) (На материалах Воронежской, Курской и Тамбовской губ.): Автореф. канд. ист. наук. Воронеж, 1972.

64. Емельянов Н.Е. Оценка статистики гонений на Русскую Православную Церковь в XX веке. Культура. Образование. Православие: Сб. материалов региональной научно-практической конференции. Ярославль, 1996. С. 248–252.

65. Емелях Л. Атеизм и антиклерикализм народных масс в 1917 г. Вопросы истории религии и атеизма. М., 1958. Вып. 5. С. 64–67.

66. Емелях Л.И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л.: Наука, 1976.

67. Ефремова Н.И. Из хроники «ограбления века». Журнал Московской Патриархии. 1993. № 9. С. 47–52.

68. Зайцев К., священник. Православная Церковь в Советском Союзе. Шанхай, 1947.

69. Зеленогорский М.Л. Жизнь и деятельность архиепископа Андрея (князя Ухтомского). М.: ТЕРРА, 1991.

70. Земелин И.Е. Совхозы в первое десятилетие Советской власти 1917–1927. М., 1972.

71. Зернов Н. Русское религиозное возрождение XX века. Париж: ИМКА-Пресс, 1974.

72. Зорин Д. Церковь и революция. Церковь и голод. Ростов-на-Дону, 1922.

73. Зыбковец В.Ф. Национализация монастырских имуществ в советской России (1917–1921 гг.). М.: Наука, 1975.

74. Иванов А. Социализм и свобода совести. М., 1972.

75. Иванов Ю.А. Местные власти и Церковь в 1922–1941 гг. (по материалам архива Ивановской области). Отечественные архивы. 1996. № 4. С. 90–93.

76. Иоанн (Снычев), архиепископ Куйбышевский и Сызранский. Церковные деятели Русской Православной Церкви 20–30-х годов. Вестник Ленинградской духовной академии. 1990. № 2. С. 9–35.

77. История Коммунистической партии Советского Союза. М.: Политиздат, 1967. Т. 3. Кн. 1.

78. История Русской Православной Церкви. От восстановления Патриаршества до наших дней. СПб., 1997. Т. 1. 1917–1970.

79. История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1967. Т. VIII.

80. История СССР. Под редакцией Н.Е. Артемова. М.: Высшая школа, 1982.

81. Их страданиями очистится Русь. М., 1996.

82. К обществу, свободному от религии (Процесс секуляризации в условиях социалистического общества). М., 1970.

83. Кагорницкий А. Церковь в борьбе с социалистическим строительством. М., 1939.

84. Кандидов Б. «Дни покаяния» в Крыму в сентябре 1920 года. Антирелигиозник. 1929. № 7.

85. Кандидов Б. Монастыри-музеи и антирелигиозная пропаганда. М., 1929.

86. Кандидов Б.П. Голод 1921 г. и Церковь. М.; Л.: Московский рабочий, 1932.

87. Кандидов Б. Роль церкви в организации контрреволюционных сил на Юге (материалы по истории контрреволюции в годы гражданской войны). М., 1931.

88. Кандидов Б.П. Октябрьские бои в Москве и церковь. М., 1931.

89. Кандидов Б.П. Религиозная контрреволюция 1918–1920 гг. и интервенция (очерки и материалы). М.: Безбожник, 1930.

90. Кандидов Б.П. Церковно-белогвардейский собор в Ставрополе в мае 1919 г. М., 1930.

91. Кандидов Б.П. Церковь и Врангель. Харьков, 1931. 92. Кандидов Б.П. Церковь и гражданская война на юге. М.: Безбожник, 1931.

93. Кандидов Б.П. Церковь и шпионаж: О некоторых фактах контрреволюционной и шпионской организации религиозных организаций. М., 1940.

94. Карташев А.В. Временное правительство и Русская Церковь. Из истории христианской Церкви на Родине и за рубежом в XX столетии. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1995. С. 9–27.

95. Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. М.: Терра, 1992. Т. 2.

96. Карташев А.В. Революция и Собор 1917–1918 гг.: Наброски для истории Церкви наших дней. Богословская мысль. Париж. 1942. Вып. VI.

97. Кашеваров А.Н. Высшее церковное управление Русской Православной Церкви в период гражданской войны. Новый Часовой. Русский военно-исторический журнал. 1998. № 6–7. С. 93–99.

98. Кашеваров А.Н. Государственно-церковные отношения в советском обществе 26–30-х гг. (Новые и мало изученные вопросы). СПб.: СПбГТУ, 1997.

99. Кашеваров А.Н. Государство и церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской православной церкви 1917–1945 гг. СПб.: СПбГТУ, 1995.

100. Кашеваров А.Н. Делегация православной церкви для сношений с советским руководством в 1918–1920 гг. Клио: Журнал для ученых. 1997. № 3. С. 75–80.

101. Кашеваров А.Н. Священный Синод и Высший Церковный Совет в первые годы Советской власти. Вторые Димитриевские чтения: Материалы научной конференции 9–10 ноября 1997 года. СПб., 1997. С. 57–70.

102. Клочков В.В. Закон и религия: От государственной религии к свободе совести в СССР. М.: Политиздат, 1982.

103. Клочков В.В. Религия, государство, право. М., 1978.

104. Козлов В. Судьбы мощей русских святых. Отечество. Краеведческий альманах. М., 1991. Вып. 2. С. 136–159.

105. Козлов В. У истоков трагедии русской святости. Московский церковный вестник. 1991. № 7.

106. Козлов В.Ф. Монастыри России в первые годы после революции. Журнал Московской Патриархии. 1993. № 4. С. 26–33.

107. Козлов В.Ф. Свидетельствуют документы. (Об изъятии церковных ценностей). Журнал Московской Патриархии. 1993. № 9. С. 47–52.

108. Кологривов И. Очерки по истории русской святости. Брюссель, 1961.

109. Комаров Е. Патриарх. М.: Эллис Лак, 1993.

110. Коновалов Б.Н. Руководящая роль партийных организаций в системе атеистического воспитания. Вопросы научного атеизма. М., 1982. Вып. 29.

111. Коновалова Л.Н. Государственная политика в отношении религии и церкви в 20-е годы. Некоторые вопросы истории древней и современной Сибири. Новосибирск, 1976.

112. Константинов Д. Гонимая церковь (Русская православная церковь в СССР). Нью-Йорк, 1967.

113. Константинов Д. Записки военного священника. СПб.: Библиотека журнала «Новый Часовой», 1994.

114. Константинов Д. Зарницы духовного возрождения. Лондон, 1973.

115. Корзун М.С. Русская православная церковь, 1917–1945: Изменение социально-политической ориентации и научная несостоятельность вероучения. Минск: Беларусь, 1987.

116. Корнев В.В. Восстановление справедливости. Православная Москва. 1996. № 17.

117. Кравецкий А.Г. Священный Собор 1917–1918 гг. о расстреле Николая II. Российский православный университет ап. Иоанна Богослова. Ученые записки. М , 1995. Вып. 1. С. 102–104.

118. Крапивин М.Ю. Противостояние: большевики и церковь (1917–1941 гг.). Волгоград: Перемена, 1993.

119. Красников Н.П. Великая Октябрьская социалистическая революция и провозглашение свободы совести. По этапам развития атеизма в СССР. М.-Л., 1967.

120. Крестный путь церкви в России. 1917–1987. Франкфурт-на-Майне, 1988.

121. Кривова Н.А. Власть и церковь в 1922–1925 гг.: Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М.: Айро-ХХ, 1997.

122. Кривова Н.А. Сопротивление против изъятия церковных ценностей в 1922 году. Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института: Материалы 1992–1996 гг. М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского Богословского института, 1996. С. 365–372.

123. Криптон К. Защита канонов православия. 1922–1925: По личным наблюдениям, документам и литературным данным. Вестник русского студенческого христианского движения. Париж, 1979. № 128. С. 218–243.

124. Крывелев И.А. Русская православная церковь в первой четверти XX века. М.: Знание, 1932.

125. Крылов В.А. Из истории борьбы Коммунистической партии за преодоление религиозных предрассудков в сознании трудящихся (1917–1925). Л., 1958.

126. Кукушкина А.В. Указ Московской Патриархии № 362 от 7(20) ноября 1920 г. и Русская Православная Церковь за границей. Культура. Образование. Православие: Сб. материалов региональной научно-практической конференции. Ярославль, 1996. С. 233–235.

127. Куроедов В.А. Советское государство и церковь. М.: Знание, 1976.

128. Лазоренко В.Е. К вопросу об изменении политической ориентации русской православной церкви (1917–1945). Вопросы религии и атеизма. М., 1964. Вып. 12.

129. Латышев А.Г. «Провести беспощадный массовый террор против попов». Аргументы и факты. 1996. № 26.

130. Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996.

131. Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. Кюснахт, 1978. Т. 1–3.

132. Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996.

133. Лисавцев Э.И. Критика буржуазной фальсификации положения религии в СССР. М.: Мысль, 1971.

134. Лукин А. О делах тихоновских. М., 1922.

135. Лукин Н.М. Революция и церковь. М., 1924.

136. Лукин Н.М. Церковь и государство. М., 1922.

137. Лукинский Ф.А. Партийное руководство научно-атеистической пропагандой в Сибири (1920–1925 гг.). Труды Новосибирского государственного медицинского института. Новосибирск, 1960. Т. 34. Кн. 1.

138. Медведев А. Голод и золото. Куранты. 1991. № 3.

139. Мейендорф Иоанн, протоиерей. Церковь и государство. Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. М.: Столица, 1991. С. 281–287.

140. Мельгунов С. Церковь и государство в России. М., 1909.

141. Мельгунов С.П. Красный террор в России. М., 1990.

142. Митрополит Вениамин (Казанский). Краткая биография. (Сост. А. Б., А. Г.). Христианское чтение. Журнал Православной Духовной Академии. 1991. № 6. С. 5–8.

143. Митрофанов Георгий, священник. Русская православная Церковь в России и в эмиграции в 1920-е годы. СПб.: Изд-во «Ноах», 1995.

144. Михалев И. Церковь в прошлом и теперь. Казань, 1962.

145. Морозан В. Экономическое положение духовенства России в XIX – начале XX вв. Церковно-исторический вестник. 1998. № 1.С. 137–144.

146. Нежный А.И. Комиссар дьявола. М.: Протестант, 1993.

147. Нейтман М.Л. Проведение ленинского декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» в Забайкалье (1918–1923): Автореф. канд. дис. Иркутск, 1974.

148. Нестор, епископ Камчатский. Расстрел Московского Кремля (27 октября–3 ноября 1917 г.). М.: Столица, 1995.

149. Нечаев М.Г. Контрреволюционная деятельность церкви в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны на Урале (1917–1919 гг.): Автореф. канд. дис. Свердловск, 1988.

150. Нечаев М.Г. Красный террор и церковь на Урале. Пермь: Изд-во Перм. гос. пед. ин-та, 1992.

151. Никон (Рклицкий), архиепископ. Жизнеописание блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого. Изд-во Северо-Американской и Канадской епархии, 1960–1961. Т. I–VII.

152. «Обновленческий» раскол. Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики. Сост. И. В. Соловьев. М., 2002.

153. Овсянникова Е. 1918 год. Кремль. Реставрация после артобстрела. Архитектура и строительство Москвы. 1989. № 5. С. 8–11.

154. Одинцов М.И. Государство и церковь (История взаимоотношений 1917–1938 гг.). М.: Знание, 1991.

155. Одинцов М.И. Государство и церковь в России. XX век. М.: Луч. 1994.

156. Одинцов М.И. «Дело» патриарха Тихона. Отечественные архивы. 1993. № 6. С. 46–71.

157. Одинцов М.И. Жребий пастыря. Наука и религия. 1989. № 4. С. 16–20; № 5. С. 18–21; № 6. С. 34–40.

158. Одинцов М.И. Золото Льва Троцкого. Диспут. 1992. № 4.

159. Одинцов М.И. Изъят из церковных имуществ. Гласность. 1991. №31.

160. Одинцов М.И. Путь длиною в семь десятилетий: от конфронтации к сотрудничеству (государственно-церковные отношения в истории советского общества). На пути к свободе совести. М.: Прогресс, 1989. С. 29–71.

161. Одинцов М.И. Хождение по мукам. Наука и религия. 1990. № 5–8.

162. Окулов А.Ф. Развитие массового атеизма и проблема преодоления религии в социалистическом обществе. Вопросы научного атеизма. М., 1976. Вып. 20.

163. Олещук Ф.Н. Борьба церкви против народа. М., 1939.

164. Осипов Е.С. Поместный Собор православной церкви 1917–1918 гг. Вопросы научного атеизма. М., 1967. Вып. 3.

165. Осипов Е.С. Церковь в истории СССР. М., 1967.

166. Очерки истории Санкт-Петербургской епархии. СПб.: Изд-во «Андреев и сыновья», 1994.

167. Паламарчук П. Сорок сороков. М.: АО «Книга и бизнес», 1992. Т. 1. Кремль и монастыри; 1994. Т. 2. Москва в границах Садового кольца.

168 .Панков Г. О политике Советского государства в отношении Русской православной церкви на рубеже 50-х–60-х годов. Религия и демократия: На пути к свободе совести. М.: Издат. группа «Прогресс»-«Культура», 1993. Вып. II. С. 217–231.

169. Паозерский М.Ф. Русские святые перед судом истории. М.-Пг., 1923.

170. Парадин И.П. Задонский Богородицкий монастырь и святой Тихон. Воронеж, 1927.

171. Парменов А. Мученическая кончина епископа Ревельского Платона. Журнал Московской Патриархии. 1994. № 1. С. 91–96.

172. Патриарх Тихон и Православная Русская Церковь. Журнал Московской Патриархии. 1993. № 8. С. 3»5.

173. Персиц М.М. Великая Октябрьская социалистическая революция и создание условий для распространения атеизма в массах. Вопросы научного атеизма. М., 1964. Вып. 4.

174. Персиц М.М. Отделение церкви от государства и школы от церкви в СССР. М.: Изд-во АН СССР, 1958.

175. Першин П.Н. Аграрная революция в России. М., 1966. Кн. 2.

176. Плаксин Р.Ю. Крах церковной контрреволюции в 1917–1923 гг. М.: Наука, 1966.

177. Плаксин Р.Ю. Тихоновщина и ее крах: Позиция православной церкви в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны. Л.: Лениздат, 1987.

178. Платонов Н.Ф. Православная церковь в 1917–1935 гг.: Противодействие церкви установлению и упрочению Советской власти. Ежегодник Музея истории религии и атеизма. М.-Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1961. Т. V. С. 206–271.

179. Покровский Н.Н. Время публиковать источники. Вестник Российского гуманитарного научного фонда. М., 1996. № 1. С. 11–21.

180. Покровский Н.Н. Документы Политбюро и Лубянки о борьбе с Церковью в 1922–1923 гг. Ученые записки. Российский Православный университет ап. Иоанна Богослова. М., 1995. Вып. 1.С. 125–173.

181. Покровский Н.Н. Источниковедение советского периода. Документы Политбюро первой половины 1920-х гг. Археографический ежегодник за 1994 год. М., 1996. С. 18–46.

182. Покровский Н.Н. Политбюро и Церковь. 1922–1923. Три архивных дела. Новый мир. 1994. № 8. С. 186–213.

183. Польский М. Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей. Джорданвилль, 1948.

184. Польский М. Положение церкви в советской России: Очерк бежавшего из России священника. Иерусалим, 1931.

185. Польский М., протопресвитер. Новые мученики Российские. Первое собрание материалов. Джорданвилль, 1949. Т. 1; 1957. Т. 2.

186. Попов М.В. Церковь в годы реакции и революции. Иваново, 1931.

187. Порфиридов Н.Г., Семенов А.И. Мощи Софийского собора. Новгород, 1931.

188. Поспеловский Д.В. А History Marxist-Leninist Atheism and Soviet Antireligious Policies. Macmillan Press, 1987–1988.

189. Поспеловский Д.В. Лекции по истории Русской Православной Церкви, читанные в мае 1990 г. в Ленинградской духовной академии. (Машинопись.)

190. Поспеловский Д.В. Подвиг веры в атеистическом государстве. Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. М.: Столица, 1991. С. 68–89.

191. Поспеловский Д.В. Русская православная церковь: испытания начала XX века. Вопросы истории. 1993. № 1. С. 42–54.

192. Поспеловский Д.В. Из истории русского церковного зарубежья. Церковь и время. 1991. № 1. С. 19–64.

193. Поспеловский Д.В. Русская православная церковь в XX веке. М.: Республика, 1995.

194. Рар Г. (Ветров А.). Плененная церковь: Очерк развития взаимоотношений между церковью и властью в СССР. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1954.

195. Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви. 1917–1945. Париж: ИМКА-Пресс, 1977.

196. Резникова И. Православие на Соловках: Материалы по истории Соловецкого лагеря. 1994.

197. Рожицын В. Как и почему появилась вера в мощи. Мощи. Харьков, 1922.

198. Русак (Степанов) В. Пир сатаны. Русская православная церковь в «ленинский» период (1917–1924). М.: Заря, 1991.

199. Русская Православная Церковь 988–1988. Очерки истории 1917–1988 гг. М.: Издание Московской Патриархии, 1988. Вып. 2.

200. Русское православие: вехи истории. М.: Политиздат, 1989.

201. Савельев С. Бог и комиссары (к истории комиссии по отделению церкви от государства при ЦК ВКП(б) – антирелигиозной комиссии). Религия и демократия: На пути к свободе совести. М.: Издат. группа «Прогресс»-«Культура», 1993. Вып. II. С. 164–216.

202. Савельев С.Н. Ярославский Ем. и антирелигиозная пропаганда в конце 20-х – начале 30-х годов. По этапам атеизма. М.-Л., 1967.

203. Скрынников Р.Г. Святители и власти. Л.: Лениздат, 1990.

204. Снигирева Э.А. Политическая переориентация русского православия в первое десятилетие Советской власти (1917–1927 гг.): Автореф. канд. дис. Л., 1974.

205. Соколов П. Путь Русской православной церкви в России – СССР (1917–1961). Русская православная церковь в СССР. Мюнхен, 1962. С. 2–112.

206. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1956. М., 1990. Ч. I–II.

207. Сорокин В., проф. прот., Бовкало А.А., Галкин А.К. Духовное образование в Русской Православной Церкви при Святейшем Патриархе Московском и всея России Тихоне (1917–1925). Вестник Ленинградской духовной академии. 1990. № 2. С. 36–59.

208. Степанов (Русак) В. Свидетельство обвинения. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1993. Т. 1–3.

209. Стратонов И. Русская церковная смута, 1921–1931. Берлин, 1932.

210. Стратонов И.А., профессор. Русская церковная смута 1921–1931 гг. Из истории христианской Церкви на Родине и за рубежом в XX столетии. М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1995. С. 29–172.

211. Тепляков М.К. Проблемы атеистического воспитания в практике партийной работы. Воронеж, 1972.

212. Терещук А.В. Рецензия на книгу А. Н. Кашеварова «Государство и церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской православной церкви. 1917–1945 гг.». Новый Часовой: Русский военно-исторический журнал. 1996. № 4. С. 276–277.

213. Титлинов Б.В., профессор. Новая церковь. М., 1923.

214. Титлинов Б.В., профессор. Смысл обновленческого раскола в истории. Самара, 1926.

215. Титлинов Б.В., профессор. Церковь во время революции. Пг., 1924.

216. Трифонов И.Я. Раскол в русской православной церкви (1922–1925 гг.). Вопросы истории. 1972. № 5. С. 64–77.

217. Троицкий К. Церковь и государство в России. М.: Красная новь, 1923.

218. Троицкий С.В. О неправде Карловацкого раскола: Разбор книги протоиерея М. Польского. Париж, 1932.

219. Федотов Г.П. К вопросу о положении Русской Церкви. Вестник русского студенческого христианского движения. 1930. № 10. С. 13–17.

220. Федотов Г.П. О Русской Церкви: Письмо из России. Путь. 1926. № 2. С. 3–12.

221. Филиппов Б.А. Государство и церковь: детерминанты политики. Церковь и государство в русской православной и западной латинской традициях. Материалы конференции 22–23 марта 1996 г. СПб.: Изд-во Русского Христианского гуманитарного института, 1996. С. 126–140.

222. Филиппова Р.Ф. К истории отделения школы от церкви. По этапам развития атеизма в СССР. М.-Л., 1967.

223. Фирсов С.Л. Православная Церковь и государство в последнее десятилетие существования самодержавия в России. СПб.: Изд-во Русского Христианского гуманитарного института, 1996.

224. Фирсов С.Л. Финансовое положение Русской Церкви в последнее предреволюционное десятилетие. Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 145–160.

225. Флеров В.С. Контрреволюционная роль церковников и сектантов на Дальнем Востоке в 1918–1923 гг. Ученые записки Томского университета. 1959. № 37.

226. Хенкин Е.М. Очерки истории борьбы советского государства с голодом. Красноярск, 1988.

227. Худяков С. Классовая борьба и религия. Л., 1931.

228. Царевский А.А., профессор. Значение православия в жизни и исторической судьбе России. Казань, 1898.

229. Церковные мифы и историческая реальность: Критика фальсификации современным православием места и роли церкви в истории России. Пермь, 1985.

230. Цыпин Владислав, протоиерей. История Русской Православной Церкви. 1917–1990. Учебник для православных духовных семинарий. М.: Издат. дом «Хроника», 1994.

231. Цыпин Владислав, протоиерей. История Русской Церкви. 1917–1997. М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1997.

232. Цыпин Владислав, протоиерей. Русская Церковь (1917–1925). М.: Издание Сретенского монастыря, 1996.

233. Чемирисский Н.А. Изъятие в 1922 г. церковных ценностей для помощи голодающих. Вопросы истории религии и атеизма. М., 1962. С. 186–212.

234. Черные дни русского православия. Тюмень, 1992.

235. Шавельский Георгий, протопресвитер. Церковь и революция. Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 111–121.

236. Шахнович М.И. Ленин и проблемы атеизма. М.-Л., 1961.

237. Шахрай С. Государство и Церковь – шаги навстречу. Журнал Московской Патриархии. 1995. № 5. С. 34–35.

238. Шишкин А.А. Сущность и критическая оценка «обновленческого» раскола русской православной церкви. Казань: Изд-во Казан, ун-та, 1970.

239. Шкаровский М.В. Петербургская епархия в годы гонений и утрат 1917–1945. СПб.: Лики России, 1995.

240. Шкаровский М.В. Русская православная церковь и религиозная политика советского государства в 1939–1964 гг.: Автореф. докт. дис. СПб., 1996.

241. Шкаровский М.В. Русская православная церковь и Советское государство в 1943–1964 годах: От «перемирия» к новой войне. СПб.: Издат. объединение ДЕАН+АДИА-М, 1995.

242. «Шуйское дело». Труд. 1992. 16 июня.

243. Эйнгорн И.Д. Союз несбывшихся надежд. Наука и религия. 1987. № 2.

244. Эйнгорн И.Д. Реакционная роль духовенства и церковных организаций Западной Сибири накануне и в период массовой коллективизации (1925–1932 гг.): Автореф. канд. дис. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1966.

245 .Юдин В.Д. Деятельность партийной организации Центрально-Черноземной области по атеистическому воспитанию населения (1928–1934 гг.): Автореф. канд. дис. Воронеж, 1970.

246. Юрин А. Под маской религии. М., 1939.

247. Юшин Е.А. Англо-американская буржуазная историография взаимоотношений Советского государства и Русской православной церкви в 1917–1923 гг.: Автореф. канд. дис. М., 1988.

248. Якушкин Е. Колчаковщина и интервенция в Сибири. Новосибирск, 1928.

249. Яремчук Д.А., Романюк Н.Г. Роль партийных организаций в атеистическом воспитании трудящихся. Вопросы научного атеизма. М., 1982. Вып. 28.

250. Andies Н. Der grosse Terror (Von den Anfängen der russischen Revolution bis zum Tode Stalins). Wien, 1967.

251. Chrysostomus I. Kirchengeschichte Russlands der neuesten Zeit. München-Salzburg, 1965. Bd. I. Patriarch Tichon, 1917–1925.

252. Curtiss I. The Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. Boston, 1953.

253. Döpmann D. Die Russische Orthodoxe Kirche in Geschichte und Gegenwort. Berlin, 1977.

254. Fletcher W. A Study in Survival (The Church in Russia 1927–1943). London, 1965.

255. Fletcher W. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. Oxford, 1971.

256. Freeze G. Counter-reformation in Russian Orthodoxy: Popular Responce to religious Innovation, 1922–1925. Slavic Review. Volume 54. Number 2. Summer 1995. P. 305–339.

257. Grunwald K. God and the Soviets. London, 1961.

258. Kischkowsky A. Die sowjetische Religionspolitik und die Russische Orthodoxe Kirche. München, 1960.

259. Kolarz W. Religion in the Soviet Union. London, 1961.

260. Luukanen A. The Party of Unbelief: The Religious Policy of the Bolshevic Party, 1917–1929. Studia Historica, 48. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki, 1994.

261. Pospielovsky D. The Russian Church under the Soviet Regime, 1917–1982. New York, 1984.

262. Religion in the USSR. Institutions and Policies Edited by Robert Conquest, Frederich A. Praeger. Publichers New York Washington, 1968.

263. Rössler R. Kirche und Revolution in Russland. Patriarch Tichon und der Sovjetstaat. Köln-Wien, 1969.

264. Schulz G. Begann für die Russische orthodoxe Kirche das 3. Jahrhundert im Jahre 1917?Tutzig, 1990.

265. Smolitsch I. Geschichte der russischen Kirche. 1700–1917. Berlin, 1991. Bd. 2.

266. Struve N. Les chrétiens en URSS. Paris, 1963.

1. Деятели СССР и революционного движения России: Энциклопедический словарь Гранат. Репринт, изд. М., 1989.

2. История Русской Православной Церкви в документах федеральных архивов России, архивов Москвы и Санкт-Петербурга: Аннотированный справочник-указатель. Сост. М.В. Бельдова и др. М., 1995.

3. Полный Православный богословский энциклопедический словарь. Репринт, изд. М., 1992. Т. 1–II.

4. Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 годы (включительно). Сост. митрополит Мануил. Куйбышев, 1966. Ч. I–VI. (Машинопись.)

5. Черепенина Н.Ю., Шкаровский М.В. Справочник по истории православных монастырей и соборов г. Санкт-Петербурга 1917–1945 гг. (по документам ЦГА СПб.). СПб.: ДЕАН+АДИАМ, 1996.

6. Die russischen Orthodoxen Bischöfe von 1893 bis 1965. Bio Bibliographie von Metropolit Manuil (Lemesevskij). Erlangen, 1979–1989. T. І–VI.