Часть 2. Николай Павлович Игнатьев – русский дипломат в Константинополе и ктитор монастыря св. Пантелеимона на Святой горе Афон

Успех миссии Η. П. Игнатьева в Китае в конце 1860 года послужил тому что ему предложили назначение директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Уведомленный о новой вехе в своей карьере, он в течение нескольких месяцев оставался в Европе, где изучал общественное мнение и политические настроения, а в апреле 1861 года получил предписание выехать в Константинополь с заданием поздравить султана Абдул-Азиза с вступлением на престол. Вновь он появился в турецкой столице в июне 1861 года и был радушно принят султаном, которому льстила широкая известность царского посланника. Игнатьев знакомился с делами Востока как из Вены, где останавливался на длительное время, так и по пути в Стамбул, заезжая в венгерские, болгарские и сербские города и общаясь с русскими консулами. В августе 1861 года он принял в управление Азиатский департамент.

Как и его предшественник на посту директора департамента Е. П. Ковалевский, Игнатьев был убежден в необходимости усилить внимание России к славянским землям и способствовать их освобождению. Но если Ковалевский находил необходимым для этого союз с Францией, то у Игнатьева про-французский курс российской политики вызывал отторжение.

Проводником идеи сближения с режимом Второй империи во Франции был министр иностранных дел А. М. Горчаков. Его «французская ставка» была главным вектором российской внешней политики вплоть до Польского восстания 1863 года. Тогда пути двух держав на мировой арене окончательно разошлись, а «французская ставка» так ничего России и не принесла. Сразу же после подписания Парижского мира в 1856 г. Наполеон III искал сближения с Россией не ради мира; а ради войны с Австрией⁶³. Российская дипломатия, войдя в фарватер интересов Франции, сумела не дать слишком увлечь себя вслед за «наполеоновскими идеями». Основы франко-русского согласия были выработаны в сентябре 1857 года, на встрече Александра II и Наполеона III в Штутгарте. Сопровождавшие их министры иностранных дел Горчаков и Валевский договорились, во-первых, о неучастии во враждебных коалициях, во-вторых, о взаимных консультациях, в-третьих, о согласованных действиях в случае, «когда Турция придет к своему распаду»; в-четвертых, о том, что «отныне послы и консулы двух держав на Востоке будут инструктированы в духе совместных действий...»⁶⁴

На Востоке Россия и Франция действовали бок о бок. Они объединили свои усилия по вопросам о Дунайских княжествах, о возведении Милоша Обреновича на сербский престол и очищении Сербии от турецких войск, о действиях в Сирии по защите маронитского населения. Конечно, правительства Англии и Австрии ощущали тревогу от франко-русского союза, но Наполеон III не был последователен в этой дружбе. Потенциал ее остался нераскрыт и неистрачен. В 1862 году Горчаков констатировал: «Во всех без исключения случаях французское правительство не принесло в жертву ни одного из своих интересов»⁶⁵. Разлад между французской и русской политикой выразился в двух моментах: в отказе Наполеона III поддержать отмену нейтрализации Черного моря и в скоротечной Итальянской войне 1859 года, открывшей череду недопустимых с точки зрения России мероприятий Наполеона в Италии.

В циркулярной ноте от 20 мая 1860 года А. М. Горчаков сформулировал основные позиции России в Восточном вопросе. «Более года наши официальные агенты в Турции свидетельствуют о все более и более тяжелом положении христианских провинций под властью Порты, в особенности в Боснии и Герцеговине и Болгарии. ...Христиане, подданные султана, с доверием и благодарностью восприняли положительные обещания реформ; но они все еще ждут практического воплощения той надежды, которая была дважды освящена торжественными актами государя и согласием Европы»⁶⁶. Горчаков предлагал державам, во-первых, направить своих делегатов для изучения положения греко-славянского населения и, во-вторых, договориться между собой с целью согласованно принудить Турцию следовать путем реформ. Инициатива России, основанная на вере в «европейский концерт», успехом не увенчалась.

В такой обстановке начиналось руководство Игнатьевым восточными делами. Его видение задач внешней политики предполагало отход от традиционной линии. «Коллективную опеку» Европы он отвергал. В балканской политике он предложил опираться не только на Православную Церковь, но и на общественность, что означало усиление национального фактора вместо религиозного во внешней политике⁶⁷. Игнатьев указывал на необходимость активизировать русское проникновение в Среднюю Азию и закрепить уже достигнутое. Конечно, такая линия поведения предполагала конфликтные отношения с Великобританией, но Игнатьева это не останавливало.

В заботы директора входила разработка следующих проблем восточной политики России: восстановление положения, утраченного в связи с Крымской войной (отмена нейтрализации Черного моря, возвращение отторгнутой части Бессарабии, расшатывание «коллективной опеки» над Османской империей); контроль над проливами; объединение славянских государств в военный союз. Игнатьев лелеял мечту, что Россия займет преобладающее положение на Балканах как покровитель славян и христиан, сбросивших османское владычество.

Народы «райя» в Европейской Турции жили в областях, различных по степени зависимости от Порты. Полузависимые государства – Дунайские княжества, Сербия, Черногория – нуждались в ограждении собственных национальных прав. Они платили дань, их государи ездили к султану за инвеститурой, но они обладали статусом княжеств, на их территориях становилось все меньше турецких войск и больше собственной милиции. Другим областям – Болгарии, Македонии, Боснии, Герцеговине – требовались реформы, торжественно провозглашенные Портой в 1856 году.

На посту директора департамента Игнатьеву пришлось гасить несвоевременные попытки антитурецких выступлений: сербского и черногорского князей, повстанцев Болгарии. Помимо того, он много сделал для развития гуманитарного присутствия России среди единоверцев – им координировалась финансовая и продовольственная помощь, поставки печатной продукции для нужд образования, выдача субсидий для студентов, организация переселения славян в Российскую империю.

Главным противником директору Азиатского департамента представлялась Англия. Игнатьев одобрял идею похода в Индию, план которого в начале 1860-х гг. представил генерал С. А. Хрулев. Игнатьев предложил Горчакову тревожить английский торговый флот в Тихом океане. Реальным воплощением антибританской линии Игнатьева в те годы стала активизация России в Средней Азии. Наступление там развернулось как раз тогда, когда Николай Павлович уже оставил нелюбимую им бюрократическую работу в Министерстве и стал посланником в Турции.

В 1864 году вопрос о будущем направлении карьеры Η. П. Игнатьева стал предметом дискуссий между ним и вице-канцлером А. М. Горчаковым, а также между Горчаковым и императором Александром II. Игнатьев не желал дипломатической карьеры, его манила Великая Степь. Новая административная единица, Степной округ, нуждалась в энергичном генерал-губернаторе. Военный министр Д. А. Милютин вполне разделял эти взгляды, не имел ничего против и самодержец. Славные дела в Средней Азии, а также пример отца, который занимал посты Белорусского и Санкт-Петербургского генерал-губернатора, служили верным залогом успешной будущности Игнатьева на этом поприще.

Но он не учел, сколь необходимым сотрудником князя Горчакова он стал за время службы на Певческом мосту. Министр ценил его способности и «редкие, специальные качества», которые делали из отличного военного превосходного дипломата. А. М. Горчаков ни за что не хотел отпускать Игнатьева. Раздражение князя было сильно потому, что, во-первых, он не ладил с Милютиным, во-вторых, договоренности о будущем назначении на пост генерал-губернатора велись за спиной министра иностранных дел. В стремлении сохранить за собой право распоряжаться своими лучшими кадрами Александр Михайлович был готов пожертвовать собственной карьерой. Перед императором он поставил дилемму: назначение Игнатьева на пост посланника в Константинополь или отставка министра.

Отношения Горчакова и Игнатьева были далеки от того, чтобы назвать их гармоничными. Две сильные личности, обладающие чувством собственной правоты и ценящие самостоятельность в принятии решений, они имели различное представление о внешнеполитических задачах России. Горчаков был убежденным сторонником курса на тесное политическое сотрудничество с Францией ради пересмотра статей Парижского мирного договора. Но не Игнатьев. «Я не доверял Европе и европейским конференциям...» – и от этой максимы он не отступил за всю свою жизнь.⁶⁸

Горчаков и Игнатьев создавали неудобства друг другу, но министр из соображений государственной пользы, вместо того чтобы способствовать переводу Игнатьева в Степной край, решил усилить и себя, и министерство: удалить Игнатьева из столицы, но удалить на такой пост, где его решительность будет ценнее всего.

Проблемы отношений с Османской империей – это комплекс политических, территориальных, дипломатических проблем, собирательно именуемый «Восточным вопросом». Сила национально-освободительных движений, слабость османского реформаторского потенциала, возрастающие амбиции молодых балканских независимых и полузависимых государств – вот горючий материал Восточного вопроса. Игнатьев писал: «Всякий раз, когда возникает вопрос о прекращении существования Турецкой империи, два капитальных европейских затруднения представляются на разрешение: участь Царьграда в новом политическом создании и положение Египта, связанного с обеспечением сообщения Великобритании с Индией»⁶⁹.

Балканская политика России после Крымской войны была полна противоречий. Отсутствовала внутренняя логика принятия стратегических решений. Князь Горчаков, как и его предшественник К. В. Нессельроде, не был сторонником активной политики на Балканах. В первые годы его управления министерством участие России в восточных делах согласовывалось с Тюильрийским кабинетом, и франко-русское сотрудничество действительно принесло известные плоды. Единство веры и происхождения побуждало императорское правительство сочувственно относиться к нуждам славянского населения Османской империи. Санкт-Петербург сторонился лишний раз высказываться за территориальную целостность Турции. Эти заверения всякий раз вылетали из уст представителей Великобритании и Франции. Для западных держав Турция должна была стать плавильным котлом, где населяющие ее народы переплавили бы взаимную враждебность друг к другу под действием общих реформ и законов, принятых по европейскому образцу.

Назначение Игнатьева посланником в Турцию по-своему уникально. Ему всего 32 года – он самый молодой российский представитель в Османской империи за полторы сотни лет непростых дипломатических отношений двух империй. Он в звании генерал-адъютанта, за его плечами – видные достижения на военной стезе. Стоит отметить, что до Игнатьева назначение военных на дипломатическую службу в Стамбул в XIX веке было сопряжено с чрезвычайными обстоятельствами. Его предшественники, генералы М. И. Кутузов и А. Ф. Орлов, подписывали мирные договоры по итогам русско-турецких войн. Другой его предшественник, морской министр А. С. Меншиков, прибыл в Константинополь в разгар смертельно опасного для Турции кризиса 1853 года. Улыбкой фортуны следует считать то, что и Николай Игнатьев покинул свой константинопольский пост с началом очередной русско-турецкой войны.

А. М. Горчаков, настойчиво предлагая Η. П. Игнатьеву пост посланника, говорил о том, что это назначение есть прекрасная возможность впоследствии подняться на еще одну ступень выше по дипломатической лестнице. Для дипломатов XIX века высшей ценностью обладал пост посла в Париже. Константинополь же был трудной миссией, источником частных недоразумений из-за столкновений с местными властями и европейскими интересами. Игнатьев «обещал повиноваться воле государя, а царь, как обычно, не смог противостоять Горчакову» – пишет современный биограф графа Игнатьева⁷⁰. Александр II утвердил назначение Игнатьева в Стамбул в августе 1864 года.

Николай Павлович оставил обстоятельный политический отчет о десяти годах своего пребывания в Стамбуле. Он мало говорил о себе, сосредотачивая все внимание на позициях держав и действиях России. Только в наши дни этот документ стал вводиться в научный оборот и полноценно изучаться, хотя был опубликован в начале XX века: полностью на французском языке в «Известиях Министерства иностранных дел» и частично – в «Русской старине».

Игнатьев определил внутреннюю логику и основные вехи развития своей константинопольской миссии. Первый период, с 1864 до конца 1866 года, был охарактеризован им как время доминирования западных держав. Россия пытается выйти из изоляции, ослабить влияние держав на Порту, поколебать их союзнические отношения и сблизиться с единоверцами. Главный вопрос первого периода – румынский. Второй период, с 1866 по 1869 год, целиком занят критским вопросом: восстание греков на Кандии, усилия держав по коллективному давлению на Турцию, греко-турецкие осложнения. Третий период, с 1869 по 1871 год, посвящен работе по улучшению условий жизни христиан и большой дипломатической победе – отмене нейтрализации Черного моря. Четвертый период, с 1871 до 1874 года, был занят внутренней турецкой политикой.

Η. П. Игнатьев осознавал, что с его приходом на пост посланника в Константинополе российская политика будет существенным образом изменена. Этим можно объяснить его критику предыдущих послов А. П. Бутенева, А. Б. Лобанова-Ростовского и Е. П. Новикова: «Россия единственная оставалась полностью изолированной. Она не имела никакой точки опоры, которая послужила бы фундаментом для ее деятельности, и влияние ее на турок в эту эпоху было почти полностью ликвидировано. Неудачи в Крыму меньше повредили ее политическому положению на Востоке, нежели безликое поведение, на которое она обрекла себя после 1856 года. ...Нашего мудрого «сосредоточивания» не поняли в Константинополе. Там сложилось впечатление, будто мы готовы пожертвовать результатами, которые мы получили, ведя последовательную политику больше века и пролив столько крови»⁷¹.

С самого начала своей миссии он наметил себе конкретные цели: постепенно восстановить традиционное влияние как на христианских подданных султана, так и на вассальные государства Турции; доказать Турции силу России и тем самым заставить ее почтительно обращаться с российскими интересами и идти на сотрудничество; усиливать противоречия между Францией, Англией и Австрией; целенаправленно бороться с преобладающим влиянием Франции и уменьшать доверие Турции к Великобритании и Австрии. Стратегия Игнатьева заключалась в мирном восстановлении былых позиций России на Востоке. По его словам, различные части этой программы были осуществлены постепенно в течение всех четырех выше обозначенных периодов⁷². В современных исследованиях подобный оптимизм рассматривается как преувеличенный⁷³.

Главный соперник Игнатьева в Константинополе – Франция и господство в восточных делах наполеоновской политики.

Прибыв в Константинополь, Игнатьев был намерен говорить от имени России в полный голос и вернуть положению российского представителя то значение, которое было утрачено по итогам Крымской войны. «Коллективная опека» держав над Османской империей означала регулярное вмешательство французских, английских и австрийских дипломатов в действия оттоманского правительства. До Игнатьева императорский посланник не выступал самостоятельно, а лишь в составе местного «европейского концерта». Игнатьев чувствовал на себе недоверие и враждебность турецких министров, особенно в вопросах, касавшихся участи христиан – подданных султана. На первых порах Порта слепо действовала в противовес России, руководствуясь лишь старой памятью и обещаниями поддержки со стороны европейских коллег Игнатьева. Он видел, как быстро представители великих держав, чьи интересы в Османской империи во многом не совпадали, умели объединяться против него. Независимость действий России в Стамбуле – это был вызов «европейскому концерту» и чуть ли не претензия на возрождение былых амбиций николаевского времени. С такими настроениями Игнатьеву также приходилось считаться.

Он изучал своих коллег-послов великих держав. Несмотря на господство французской линии, самым большим авторитетом, по словам Η. П. Игнатьева, был посол Великобритании Генри Бульвер. Он отдавал должное его связям при султанском дворе, отменному знанию Востока, нешаблонному мышлению. Партнер и одновременно соперник Бульвера – французский посол Леонель де Мустье. Он отлично выполнял роль ретранслятора дипломатии Второй империи, которая довлела в те годы на берегах Босфора. Игнатьеву бросилась в глаза особенность положения австрийского интернунция барона Антона фон Прокеш-Остена. Он обладал способностью примирять французскую и английскую линии, когда они расходились, и тем самым ставить заслон попыткам России вбить между ними клин. О прусском и итальянском представителях Игнатьев был невысокого мнения: первый был покорным орудием Англии, второй – Франции.

От предшественников на посту посланника в Константинополе Игнатьев унаследовал довольно прочное положение в неприятном ему «концерте». Но для активных самостоятельных действий не было базы, и это воспринималось Игнатьевым как изоляция, из которой он должен был непременно вывести вверенную ему миссию. Турки говорили с русскими, только если рядом с ними стояли европейцы – так работал принцип коллективного покровительства и представительства. В деле защиты христиан голос России тонул в общем хоре, где солистом была Франция. Выше уже было сказано, что это был сознательный выбор князя Горчакова, ведь Франция была не только партнером России, но и гегемоном в Европе. Игнатьев не хотел с этим считаться. Он не мог мириться с тем, как Россию оттесняют от решения проблем духовно и этнически родственного ей населения Османской империи, как ее отрывают от народов, которые долгие годы пользовались ее покровительством и которым теперь навязывались новые ценности. Призывы к державам обратить внимание на произвол турецких властей и несносность положения в Балканских провинциях он считал крайне неэффективным инструментом, и прибегать к использованию его значило, по его мнению, вредить имиджу России среди единоверцев. «Они [балканские народы] ценят лишь силу, которая может быть им полезна, и не обращают внимания на самые искренние, но платонические симпатии»⁷⁴, – резюмировал Николай Павлович.

Попытки России вернуть себе былое положение наталкивались на неприятие ведущих европейских стран. Игнатьев понимал, какую игру ведут его коллеги. Исходя из антипатии к России, они готовы были расстраивать его демарши в отношении турок, скрывать покровы тайн, обнажать скрытые мотивы, внушать туркам напрасные подозрения, будто целью его действий всегда был и остается вред Османской империи. Многих сил стоило Игнатьеву избавиться от репутации «пугала». К великому сожалению, только одна Россия пользовалась в Константинополе столь недоброй репутацией, и другие державы зачастую не упускали случая припугнуть этим Турцию, чтобы добиться уступок в свою пользу, напрочь забывая об общехристианских интересах.

«Румынский вопрос», т. е. политические отношения с главой объединенных Дунайских княжеств, стал для Η. П. Игнатьева боевым крещением. Он понимал цену этой ставки: доказать Турции, что Россия сильна своими связями с единоверцами, и поколебать согласие Франции и Австрии. Князь Александру Иоан Куза, избранный единый князь Молдавии и Валахии, правил с 1859 года. В 1863 году он издал закон о секвестре имуществ монастырей, возбудив на многие годы «монастырское дело», или вопрос о монастырских имуществах. Его яростная приверженность Франции и глухота к советам посланника Александра II практически уничтожила добрые отношения России со своим бывшим протекторатом. Будучи летом 1864 года в Константинополе, князь Куза отказался нанести визит вежливости посланнику России Е. П. Новикову. Помимо этого вопиющего нарушения этикета, посланник был отстранен от переговоров по тем вопросам, за решением которых Куза приезжал к своему сюзерену – турецкому султану. Румынский правитель потребовал от Порты и держав признания легитимности единого для княжеств парламента, который был создан вместо Бухарестского и Ясского диванов. Эти изменения в конституцию были внесены Кузой единолично и противоречили ранее заключенным договоренностям. При поддержке французского посла он добился всего, чего желал, а усилия России – ни в том, чтобы Порта употребила свое давление на князя, ни в том, чтобы гаранты осудили его действия – успеха не возымели. Выработка проекта дополнительного акта к Парижской конвенции 1858 года также проходила без участия русского дипломата.

Это дипломатическое поражение царской дипломатии накануне приезда заставило Η. П. Игнатьева пересмотреть русско-румынские отношения в сторону их ужесточения. Трезво осознавая шаткость положения господаря и опасность анархии в случае острого политического кризиса, он считал целесообразным сохранение Кузы у власти в княжествах. Игнатьев употребил свои усилия на то, чтобы раскрыть глаза туркам и европейцам на вероломность Кузы, на нарушение им международных договоренностей, на его небрежение к принятым на себя обязательствам. Игнатьев решительно осудил желание господаря подчинить себе румынскую церковь и отделить ее от Вселенского патриархата. В этом вопросе Η. П. Игнатьев и Константинопольский патриарх выступили союзниками, а Куза не получил однозначной поддержки среди иерархов.

В деле о монастырских имуществах всё также решалось без России. Державы ловко поделили свои роли: Франция защищала румынского правителя, Англия и Австрия выражали озабоченность по поводу прав православного духовенства, – в этом «концерте» России снова не нашлось места. Что мог сделать Игнатьев? «Вдохновляясь нашими политическими традициями, я принялся проповедовать примирение обеим сторонам, прилагая все усилия для того, чтобы ограбление духовенства не получило официальной безапелляционной санкции. Я воспользовался щекотливой ситуацией, в которую попали мои английские и австрийские коллеги, вынуждая их претворять в жизнь обещания, которые они столь щедро расточали духовенству»⁷⁵. На короткий срок Игнатьев добился единства действий с бароном фон Прокеш-Остеном, пока того не одернули из Вены. После отставки английского посла Бульвера, который активно контактировал с православными кириархами, Игнатьев не стал претендовать на его роль и отказался от активной поддержки требований духовенства. Вынужден был отступить и французский посол Мустье. Активное вмешательство Игнатьева привело к тому, что и французы и кириархи стали затягивать дело всевозможными проволочками и второстепенными переговорами. Это было выгодно российской дипломатии: она поддерживала духовенство только в рамках их собственных интересов и отвергала все, что наносило бы им ущерб. Инициатива Игнатьева убедить восточных патриархов согласиться на компенсации с тем, чтобы в будущем начать процесс постепенного усиления роли Православных Восточных Церквей в управлении своими бывшими имениями, – была ими отвергнута. Константинопольский и Иерусалимский патриархи в категоричной форме продолжали настаивать на признании их прав как единственных владельцев. Таким образом, потеряв со временем остроту, вопрос о монастырских имуществах отошел на второй план.

Признавая тот факт, что румынское правительство не понесет никакого наказания за свои действия, Игнатьев был удовлетворен тем, как ему удалось вести российскую линию в делах Княжеств. «Тем не менее, наше вмешательство способствовало провалу той цели, которую преследовала Франция, стремясь достичь в обход России согласия между державами, чтобы затем навязать свою волю духовенству и заставить его принять свершившийся факт», – писал он спустя десятилетие. Игнатьев почувствовал, что его собственная программа действий в Константинополе начинает исполняться, она выдержала испытание.

Хаос в политическом состоянии княжеств был сильнее мимолетных успехов князя Кузы и французской протекции. Господарь, растеряв поддержку населения и элит, зимой 1865–1866 гг. сделал попытку наладить отношения с Россией. Но Игнатьев был непреклонен: он оставил без ответа письмо Кузы и ответил его представителю, что Россия сможет оказать ему поддержку только после того, как увидит результаты его раскаяния. Урок должен быть преподан. Российская миссия молчаливо одобрила государственный переворот, отречение и бегство Кузы.

Румынский парламент со второй попытки избрал государя, им был назван Карл Гогенцоллерн (первоначально рассматривалась кандидатура герцога Фландрского, но соглашение между ним и парламентом не было достигнуто). Османская империя воспользовалась кризисом и, ссылаясь на ранее заключенные договоры (избрание Кузы признавалось исключительным случаем и распространялось только на него), предложила разделить княжества, аннулировать избрание Гогенцоллерна, избрать господарей по отдельности в Бухаресте и Яссах. Согласно международному праву того времени, позиция Турции была безупречна, на нее встал и Игнатьев. Его поддержал австрийский интернунций. Защитник Румынии посол де Мустье негодовал, но был вынужден присоединиться к коллективному демаршу. Спасая свою репутацию, правительство Наполеона III предложило перенести обсуждение «Румынского вопроса» в Париж. Другие державы поддержали это предложение. Горчаков также высказался за конференцию. Игнатьев, следуя ранее занятой позиции, оказался союзником Порты и давал ей необходимые советы. После плебисцита 20 апреля, который легитимизировал приход к власти князя Карла, Порта приняла меры для осуществления военной оккупации Румынии.

Игнатьев вел себя осторожно. Он сочувствовал оккупации, но тщательно маскировал свои действия. В данных ему Горчаковым инструкциях запрещалось действовать открыто и брать на себя обязательства. На первый взгляд согласие Игнатьева на турецкое вторжение в православную провинцию может показаться чем-то выходящим за логику его программы, но нет: улучшение отношений с турками за счет румын, которые балансировали на грани революционной анархии и господарю которых недавно был преподан урок, того стоило. «При этом, – писал он, – я был готов предотвратить кровопролитие, если столкновение между турками и молдо-валахами стало бы неизбежным»⁷⁶. Порта все-таки не решилась на вторжение. Парижский трактат 1856 года защищал Молдавию и Валахию от внешнего вмешательства, и презреть этот документ значило бы войти в большой конфликт с неясными последствиями. Румыния – это личный проект Наполеона III, реальное воплощение «идеи национальностей» и покушение на него могло привести к крайне опасному разладу с Парижем.

По мнению Игнатьева, в «румынском деле» пагубно сказались и медлительность турецкого правительства, и отсутствие поддержки со стороны кого-нибудь из держав-гарантов. Между посланником и министром иностранных дел возникла размолвка: «Линия, каковую мне было предписано проводить в Константинополе, оказалась совершенно противоположной заявлениям нашего посла в Париже, который на заседании конференции 25 мая выступал решительно против проекта Порты, приняв точку зрения французского правительства. Турецкий посол, получивший приказ во всем согласовываться с нашим полномочным, оказался в замешательстве, и Порта начала сомневаться в нашей искренности»⁷⁷.

Парижская конференция была распущена в начале июля 1866 года ввиду своей полной недееспособности. В это время князь Карл уже воцарился в Бухаресте, а Турция потеряла решимость в военных мероприятиях и поддержку в дипломатических кругах Европы. А с победой прусской армии при Кениггреце отпало последнее желание идти на конфликт с представителем Дома Гогенцоллернов. «Мы не могли быть более турками, чем сами турки», – резюмировал Η. П. Игнатьев, когда, следуя приказам министерства, предоставил Порте свободу действий. Горчаков предписывал Игнатьеву не осложнять отношения с Румынией, ибо в Петербурге исходили из того, что ее народ по-прежнему достоин покровительства и не несет ответственности за ошибки своего правительства.

Вскоре состоялась встреча Игнатьева и князя Карла. Румынский правитель нанес официальный визит в российскую миссию, в ответ на другой день посланник ответил на него частным образом. Они могли быть довольны друг другом: Игнатьев заверил, что Россия признает нового государя после получения им султанского фирмана об инвеституре, а Карл Гогенцоллерн обещал придерживаться консервативной политики и идти на сближение с императорским двором.

«Румынский вопрос» был в целом улажен в интересах княжества. Н. П. Игнатьев видел в этом успешный пример, который можно было бы распространить и на другие христианские народы Османской империи. Но он столкнулся с радикальными различиями в политике Порты в отношении румын и сербов. Сербы, как конфиденциально сообщали ему турецкие министры, заключали в себе большую опасность для целостности империи. Если румыны ограничены Дунаем и вполне довольны существующими привилегиями, то сербское государство претендует на большее. Сербский князь желает главенствовать в славянском мире – для турок эта угроза была намного существенней румынской независимости. Игнатьев констатировал, что та же двойственность в отношении христиан исповедовалась и Францией. «Теорию национальностей, – говорил де Мустье своему русскому коллеге, – нельзя и не следует понимать абстрактно. Есть национальности и национальности. Все без различия народы не могут требовать права на независимое существование. Они должны доказать свои права – своей исторической ролью, однородностью, силой, единством. Всех этих качеств недостает христианскому населению Турции. Оно слабо и бесправно, не имеет ни великих традиций в прошлом, ни духовной связи в настоящем; чтобы создать государство, ему необходим связующий элемент»⁷⁸.

Дипломатия Второй империи много сделала для создания Румынии, но не способствовала улучшению судьбы Сербии. Если Франция была пассивна к участи сербов, то в лице Австрии они имели настоящего противника, и с австро-турецкой общностью интересов Игнатьев не раз сталкивался в Стамбуле.

Игнатьев проповедовал умеренность обеим сторонам: Сербии – воздержаться от опасных демаршей, Турции – стремиться к доверительным отношениям с князем Михаилом. Сербские дела в начальный период деятельности посланника не были источником беспокойства. Вопросы, связанные с урегулированием конфликта 1862 года (обстрел Белграда), трудно, но постепенно улаживались. Так, вопрос об уступке Белградской цитадели растянулся более чем на два года.

К той же политике умеренности и взаимного доверия Игнатьев призывал черногорцев. Порта и Черногория по-разному трактовали конвенцию, подписанную в Цетинье, – это служило постоянным источником противоречия. Черногорцам было тесно в отведенных им границах, не хватало пастбищ, турецкие фортификации служили лишним раздражающим фактором. На это Игнатьев обращал внимание турецкого правительства, доказывая, что лояльность черногорцев можно купить, только улучшив непростые условия их жизни. Он действовал практически в одиночку: английский и австрийский дипломаты противодействовали этим проектам, прусский и итальянский – самоустранились, а французский посол вел свою игру, ничем не помогая Игнатьеву.

Игнатьев столкнулся с прохладным отношением к себе со стороны греков. Крымская война, а также политика Англии в послевоенные годы привела к тому, что греческие деятели с гораздо большим энтузиазмом воспринимали то, что делает Лондон, чем то, что исходило от Петербурга. Ненадолго вернуть расположение греческого элиты Игнатьеву удалось во второй половине 1860-х гг. в связи с Критским восстанием.

Что касается греко-болгарского религиозного конфликта, то начало миссии Η. П. Игнатьева в Константинополе совпало с острой фазой этого противостояния. Слишком много уже было наговорено и сделано, чтобы стороны услышали призыв к компромиссу, который рекомендовал Игнатьев.

Игнатьев не упускал из виду еще одну поставленную им же самим цель – разъединять бывших противников России. Одним из немногих регионов, где Англия и Франция не могли действовать как союзники, был Египет. Его даже не смущало отсутствие здесь российских интересов. Египет нужен был, чтобы вносить разлад в европейский лагерь. Египетская военная монархия во главе с вице-королем пользовалась большим успехом у французов. Именно египетский пример французская дипломатия рекомендовала Порте как образец для построения государства спокойного будущего: никаких различий по национальности и вере, реформы и твердая решимость содействовать прогрессу. Суэцкий канал был одним из наиважнейших воплощений французских интересов в Египте. Из-за него Франция не стеснялась показывать силу и давить на Порту.

Игнатьев отмечал ум и ловкость египетского хедива Исмаил-бея, сына Мехмета-Али. Вице-король усиливал свое влияние в Константинополе обаянием и дорогими подарками. Он предоставил контингент своих войск для возможной оккупации Румынии и отозвал его, когда посчитал свои интересы ущемленными. Порта дорожила хорошими отношениями со своим вассалом. Поэтому Игнатьев предпринимал шаги на сближение с этим амбициозным, но заносчивым деятелем восточной политики.

В первые годы своей деятельности Игнатьеву пришлось вплотную заниматься проблемами переселения черкесов в Османскую империю. Непокорные горцы стали покидать родные места после окончания Кавказской войны. Россия не препятствовала выезду черкесов, но, когда турецкое правительство задумало, не без подсказки европейцев, сосредоточить их в одной колонии близ русско-турецкой границы, пришлось вмешаться императорской миссии. Игнатьев в известной мере повлиял на перемену в турецких планах. Черкесы было расселены по европейской и азиатской частям империи. Они вошли в соприкосновение с христианами, и их соседство никак нельзя было назвать добрым. Жалобы христиан на бесчинства черкесов побуждали Игнатьева снова и снова ставить вопрос перед Портой об их усмирении. С другой стороны, он проявлял заботу о переселенцах, когда просил для них внимательного отношения со стороны турецкого чиновничества; с другой – многие выходцы с Кавказа были разочарованы в переезде в Османскую империю, и российская миссия стала принимать ходатайства о покровительстве и возвращении на родину.

Итогом первых трех лет пребывания Игнатьева в Стамбуле стало улучшение русско-турецких отношений и подрыв бесспорного авторитета французской дипломатии.

Народно-освободительная борьба, вспыхнувшая на Крите в сентябре 1866 года, стала главным вопросом дипломатической работы Η. П. Игнатьева и всей европейской дипломатии в Константинополе на протяжении трех лет. Анализируя причины восстания, российский посланник отмечал как его глубокие исторические корни, так и влияние современной обстановки. Крит давно желал автономии: по итогам войны 1820-х гг. державы-посредники гарантировали Греции независимость, а острову – автономию. Порта так и не реализовала свои обещания, в ответ критяне поднимали оружие в 1841, 1852 и 1853 гг. То были лишь попытки восстания, с которыми власти успешно справлялись. События конца 1850-х и начала 1860-х гг. в Европе возродили былые надежды критян: воплощение «идеи национальностей» в Италии и Румынии, присоединение Ионических островов к Греции, примеры удачного вмешательства великих держав в дела Порты. Игнатьев, безусловно, сочувствовал населению острова, но был против активных действий. Он считал, что восстание было вдохновлено Францией, которая желала отвлечь внимание Турции от Молдавии и Валахии.

Начало восстанию было положено в мае 1866 года. Тогда посредством мирных демонстраций критяне добились передачи турецким властям петиции о реформах в управлении островом. Турция отказала в уступках. На острове было создано временное правительство, которое своей прокламацией 2-го сентября лишило султана суверенных прав на Крит. Было объявлено, что остров станет частью Эллинского королевства. Стамбул ответил военными действиями. На Крите вспыхнула партизанская война.

Российская дипломатия не поддержала восстание, считая, что момент был выбран неподходящий и что успех его больше на руку французам. В своей обычной манере Игнатьев предпринял усилия примирить стороны путем взаимных уступок. Российскому консулу в Хании он предписал успокаивать горячие головы, а Порте советовал принять условия критян. С появлением первой крови примирение стало едва ли возможно. Игнатьев настаивал на приезде на остров турецкого эмиссара и глубоко переживал, что этого не было сделано еще в начале лета, а только в сентябре. Промедление, в котором Игнатьев упрекал своих коллег из европейских держав, снижало шансы урегулировать кризис с наименьшими потерями. Министерство предписало Игнатьеву добиваться совместных с английским и французским послами демаршей перед Портой, а при необходимости действовать единолично. Игнатьев не нашел в своих коллегах взаимности. После того как посол де Мустье получил портфель министра иностранных дел, скепсис Игнатьева в отношении Франции еще более усилился. Франция предложила отдать Крит Египту и Игнатьеву пришлось перед Али-пашой разоблачать опасности этого проекта, а перед Исмаил-беем внушать, сколь большой будет ущерб для репутации вице-короля. Игнатьеву удалось добиться вывода египетских войск с Крита.

Усилия посланника были направлены на сохранение у турок впечатления, что возможно решить дело предоставлением административной автономии острову. Поэтому новость о женитьбе греческого короля Георга на русской принцессе Ольге только осложнила положение Игнатьева. Невозможно было остановить распространение авантюристичных идей о близкой помощи России восставшим и, как следствие, усиление недоверия Порты. Обручение короля Георга и принцессы Ольги сказалось на позиции английского посла в сторону ужесточения. Английский посол Р. Лайонс, под влиянием Игнатьева, был готов согласиться с ограниченной автономией Крита и христианским губернатором, но после помолвки он отказался от первоначального намерения.

Отсутствие поддержки действий Игнатьева его европейскими коллегами привело Горчакова к мысли, что отныне следовало добиваться присоединения острова к Греции. Развивая данную идею, Игнатьев просил Петербург энергично настаивать в ведущих столицах на том, чтобы на остров была послана смешанная комиссия. В ее состав должны были войти представители иностранных посольств в Турции. Комиссии предстояло изучить положение христианского населения и тем самым подготовить европейское общественное мнение к отделению острова от Османской империи. В Петербурге к предложениям Николая Павловича отнеслись прохладно, и никаких демаршей в этом направлении не было предпринято. Горчаков видел эту ситуацию иначе. Он счел своевременным говорить с Францией о Восточном вопросе в самом широком смысле.

В январе 1867 года Россия и Франция обменялись мнениями о территориальных уступках в пользу Греции и об улучшении жизни христианских подданных султана. Французские предложения сводились к передаче Греции провинций Эпир и Фессалия, а также проведению реформ в Турции. Игнатьев относился к таким предложениям с недоверием, но все же отдавал должное прозорливости князя Горчакова, который, не позволяя себя увлечь иллюзорными прожектами, старался извлечь из внезапной откровенности Франции максимум пользы. В своих переговорах с де Мустье Горчаков отбросил всякую риторику и сосредоточился на позитивной программе. Он рассчитывал, что ему удастся вывести французов на большие уступки России в Восточном вопросе. Игнатьев разделял эту тактику своего министра, если бы не одно «но»: эти переговоры заняли слишком много времени, и в бесценные месяцы была упущена возможность изменить ситуацию вокруг Критского восстания в пользу России.

По поручению Петербурга Игнатьев работал над программой реформ, которые следовало бы предложить Порте. Его целью было создание неоспоримой основы для переговоров, которые бы турки не могли прервать. По-скольки риторика всех держав так или иначе конструировалась вокруг хатти-хумаюна 1856 г. о равноправии, Игнатьев взял его за отправную точку, переработав его в документ с минимальными обязательствами для Порты. Он полагал, что для интересов России гораздо безопаснее эксплуатировать старую программу реформ, чем изобретать новую. Реис-эфенди (министр иностранных дел) Фуад-паша принял проект Игнатьева к рассмотрению, но из-за отсутствия поддержки вице-канцлера Горчакова проект пришлось забрать обратно. Идеи широких преобразований в Турции, которые Петербург собирался продвигать в эти годы, попали в прессу. Публикация внутренних документов российской дипломатии подорвала доверие турок. Али-паша упрекнул Игнатьева, что тот навязывает ему программу «мирного уничтожения Турции».

Игнатьев стал занимать по отношению к Критскому восстанию более активную позицию, чем министерство. По его инициативе стали проводиться гуманитарные рейды, благодаря которым мирное население – женщины, дети, старики – могли покинуть театр военных действий и спастись от бесчинств османов. Англия и Франция остались в стороне от таких акций, аналогично России действовала только Греция.

Игнатьев предлагал игнорировать объявленную турками блокаду острова, ссылаясь на ее несоответствие формальным требованиям международного права (в первую очередь, требование эффективности блокады). Несоблюдение этих ограничений, по мысли Игнатьева, можно было использовать для пополнения отрядов восставших, оружием и припасами. В Петербурге не разделяли энтузиазм посланника. Игнатьев с сожалением отмечал, как напрасные надежды на совместные действия с Францией парализуют решительность Санкт-Петербургского кабинета. Из Константинополя он пытался как можно явственнее доказать князю Горчакову враждебность французских посла и консулов к христианам и неискренность обещаний французского правительства.

Весной 1867 года державы уполномочили своих представителей рекомендовать Порте уступить Крит в пользу Греции. Из-за разнонаправленности их целей и выгод коллективный демарш был похож на удар растопыренными пальцами. Турция не увидела в представленном ей тексте ни намека на применение материальной силы, если политический диалог не удастся. Кроме того, она была убеждена, что Франция не поддержит резкого изменения статус-кво в регионе. В начале лета того же года Порта отклонила и коллективную ноту, поданную Али-паше русским, французским, итальянским и прусским драгоманами. В ней заявлялось о намерении держав произвести опрос критского населения с целью узнать его предпочтения будущего: получить ли автономию или стать частью Греческого королевства.

Неуступчивости Порты способствовал и радушный прием, оказанный султану Абдул-Азизу в столицах во время его летнего (1867 г.) путешествия по Европе. Даже радушному хозяину Всемирной выставки Наполеону III, который выступал посредником между султаном и Александром II, не удалось убедить турецкого монарха отказаться от Кандии.

На Крите военная удача постепенно клонилась в сторону турок. Силы восставших, так и возможности помогавшей им Греции, были на пределе. Войска Омера-паши сеяли панику и ужас репрессиями, чинимыми над побежденными и над мирным населением. Размеры кровопролития затопили даже ту пропасть, которая отделяла политику Франции и Англии от России. В июле все консулы в Хании направили своим начальствам донесения с требованием добиться немедленного прекращения войны и эвакуации наиболее беззащитных. К критским берегам были направлены корабли под флагами всех ведущих европейских стран. Спасательные операции перестали быть только русско-греческим предприятием. Однако скорое отделение Франции от этого общего гуманитарного курса вновь поставило под удар судьбу европейского вмешательства.

Неожиданное единение европейцев смутило турок. Теперь уже и они почувствовали настоятельную необходимость наладить отношения с Россией, чтобы избежать ее ожесточения и материального вмешательства. В августе 1867 г. Фуад-паша говорил Игнатьеву: «Более чем когда-либо я чувствую необходимость прийти к взаимопониманию с вами»⁷⁹. Через два дня Фуад отправился в Крым, где был принят Александром II. Результатом этих переговоров стало обещание прекратить боевые действия. Восставшим вскоре были даны амнистия и перемирие до конца года.

Горчаков собирался издать декларацию о невмешательстве и побудить присоединиться к ней другие страны. Курс, взятый министерством иностранных дел, решительно не устраивал Η. П. Игнатьева. Иначе как признак слабости Игнатьев это не рассматривал. Получив повторный приказ, 18 октября он с французским, итальянским и прусским послами вручил Фуаду-паше ноту о том, что кабинеты сняли с себя всякую ответственность за развитие ситуации вокруг Крита.

Еще одно предложение Игнатьева – ускорить отправку на Крит европейских делегатов для изучения положения населения – было отвергнуто императорским правительством. Великий визирь Али-паша лично прибыл на остров в качестве эмиссара Порты и провел там многие месяцы, занимаясь административными реформами. Его присутствие не было стеснено никаким европейским участием.

Крито-османская борьба растянулась на весь 1868 год. Игнатьев считал бессмысленным ее продолжение. Он взывал к сдержанности и умеренности ввиду того, что Россия уже не окажет сражающемуся Криту никакой эффективной поддержки. В это время произошла вспышка греческого фанатизма. В Афинах были уверены, что дело еще возможно довести до победы и Россия рано или поздно одумается и протянет руку с реальной, а не только дипломатической помощью. Греки активно помогали восставшим: их корабли перевозили добровольцев, оружие и припасы, а обратно в Грецию эвакуировали критян; наскоро собранные отряды готовились тревожить турок в приграничных Эпире и Фессалии.

Поведение Греции раздражало Порту, их отношения весь 1868 год оставались натянутыми. В ноябре великий визирь Али-паша перешел в дипломатическое наступление. По его указанию турецкий представитель в Афинах провел совещание с послами великих держав о возможности предъявления Греции ультиматума. Европейцы, участники этого секретного совещания, не попытались остановить запущенный маховик османской дипломатии. Русского и американского посланников на этих переговорах не было – их не поставили в известность. События развернулись столь быстро, что Игнатьев был к ним не готов. В начале декабря одобренный Советом министров ультиматум был немедленно отослан в Афины, дипломатические отношения были понижены в статусе. Кроме того, турки предприняли враждебные демонстрации на море и на суше. Запахло греко-турецкой войной.

Игнатьеву ничего не оставалось, как в открытую объясниться с английским и французским послами. Его коллеги был глухи к доводам российского посла: они оправдывали Турцию и желали отрезвления Греции. Игнатьев доказывал им, что Россия сделает всё для предотвращения кризиса и в случае неудачи на нее никак не ляжет ответственность за его эскалацию. Игнатьев был практически в изоляции. Однако он смог добиться того, чтобы европейцы попросили Али-пашу о двухнедельной отсрочке ультиматума. Передышка нужна была им для самого серьезного внушения Афинскому кабинету.

Для спасения мира Игнатьев счел нужным настаивать на созыве международной конференции. Императорское правительство его поддержало. Согласие с этой идеей выразили и в Берлине. Конференция должна была состояться в Париже, вне зоны компетенции Η. П. Игнатьева. Он писал в Петербург о том, каких позиций следовало бы придерживаться переговорщикам от России для сохранения прочных позиций на Востоке. По мысли русского посла, Парижская конференция должна была разрешить не только греко-турецкий конфликт, но и Критскую проблему. Но Порта и поддерживающие ее страны решили иначе. Конференция, состоявшаяся в Париже в январе 1869 года, была подобием суда над Грецией. Решение коллективного арбитра было в пользу Османской империи, и Греции не оставили иного выбора, как лишь присоединиться к общей декларации. Игнатьев рекомендовал королю Георгу подчиниться Парижской конференции. Греция отреклась от восставших, и дни свободного Крита были сочтены. В течение января 1869 года основные пункты восстания пали.

Разочарованное греческое население обратило свой гнев против России. Послы держав постарались использовать антирусские настроения для переориентации политики греческого правительства. Для Игнатьева это был новый вызов. «Народы редко справедливо судят о событиях, – писал он впоследствии, – не оценивают... результаты и всегда порицают неудачи»⁸⁰. Игнатьев прозорливо предсказывал, что итогом неудачи Критского восстания станет усиления зависимости Греции от английского влияния.

Опыт Критского восстания продемонстрировал основные приемы иг-натьевской дипломатии: недопущение силовых действий со стороны России, внушение умеренности противостоящим сторонам, открытые (до известных пределов) объяснения с коллегами, иностранными послами, насчет опасностей политики их держав на Востоке. Игнатьев по мере сил сдерживал сиюминутные антитурецкие порывы славянского и единоверческого населения, но в то же время готовил почву для того, чтобы эти настроения стали организованнее и смогли бы перейти на прочную почву.

В начале Критского восстания правительство Греции подало сигнал Сербии о желании войти в соглашение. Игнатьев подбадривал сербов на переговоры. Свою цель он видел в содействии заключению такого союза, в котором греки не остались бы один на один с турками и в то же время не стали бы господами над славянами. Когда обозначились территориальные споры вокруг северной Македонии, Игнатьев сумел вывести ситуацию из тупика. Весной 1867 года греко-сербский договор был заключен. Целый год страны отводили на подготовку к возможному выступлению, исходя из общей политической обстановки в регионе. Попытки Сербии включить в союз Румынию не привели к серьезному успеху. Игнатьев положительно оценивал опыт греко-сербско-румынских переговоров. По его мнению, был полезен даже сам «обмен мнениями, пользу которого нельзя отрицать, между различными народами, непосредственно заинтересованными в разрешении Восточного вопроса, в свое время он принесет плоды. Многочисленные признания, сделанные ими, способствовали прояснению ситуации и в более удачный момент упростят заключение окончательного соглашения»⁸¹.

Η. П. Игнатьев считал, что время открытой борьбы против Османской империи еще не наступило. Отдельные вспышки недовольства, имевшие место в Болгарии во второй половине 1860-х гг., внушали ему недоверие. Игнатьеву докладывали об участии в отрядах инсургентов польских эмигрантов, которых он рассматривал только как провокаторов, играющих на руку западной пропаганде.

В феврале 1867 года завершилось важное для славянства в целом и для Игнатьева в частности дело – Порта освободила крепости на территории Сербии и передала их сербским войскам. Князь Михаил прибыл в Константинополь за султанским фирманом и провел переговоры с Игнатьевым. Речь шла о шансах на успех антитурецкого выступления. Игнатьеву удалось убедить князя не торопить события, а сосредоточиться на приготовлениях к неожиданным поворотам политической обстановки. Игнатьев высоко ценил князя Михаила Обреновича и видел в нем способность объединить славян на решительную борьбу. Поэтому он воспринял его убийство 27 мая 1868 года как удар по центру славянского сопротивления.

В 1867 году ранг русской миссии в Стамбуле был повышен до посольства.

Успехи первых лет пребывания Η. П. Игнатьева в Константинополе были подорваны итогом Критского кризиса. Недоверие турок, интриги европейцев и разочарование единоверцев – все это вновь отягощало российскую дипломатию в Османской империи. На первое место среди вызовов времени Игнатьев ставил разъединение антитурецкого лагеря. В умах сторонников активных действий культивировалась идея изоляции России. Постепенно утрачивая веру в ее объединяющий потенциал, элиты балканских народов стали выяснять отношения друг с другом. Вновь обострились греко-болгарские и греко-сербские отношения. Антагонизм греков и славян Игнатьев рассматривал через призму соперничества этих народов за лидерство на будущем пространстве Балкан, свободном от османской власти. Перенос борьбы извне вовнутрь создавал благоприятный климат для Турции. Игнатьев свидетельствовал, что турецкие министры предвосхищали наступающее время процветания Османской империи. Материальные и моральные успехи Порты в тот момент действительно были заметны.

Ни страха, ни доверия – таковы были руководящие идеи турецкого правительства по отношению к России. В этой, относительно новой обстановке Игнатьев сосредоточился на двух задачах: во-первых, восстановить отношения с Портой и престиж России на Востоке до прежнего уровня и, во-вторых, способствовать мирному пересмотру Парижского трактата 1856 года. События в Европе, прежде всего франко-прусская война 1870 года дали бесценный шанс для выполнения намеченной программы.

Порта с тревогой встретила начало войны двух крупнейших держав континента. Ее симпатии были на стороне Франции, в то время как подчиненные балканские народы ратовали за успех прусского оружия. Игнатьев видел в антифранцузских настроениях единоверцев естественную расплату за тюркоцентризм «тюркофилизм» восточной политики Второй империи. Турция провела ряд оборонительных мероприятий, опасаясь восстаний в Европейской части империи. Стремительность военного падения Франции оглушила турок. Потеряв в лице Наполеона III свою главную опору в Европе, они безоговорочно признали совершившиеся изменения. Али-паша рассчитывал, что сможет привлечь Пруссию к защите Османской империи от посягательств России и что ее поддержка обойдется султанскому правительству в политическом смысле дешевле, чем помощь недавнего кумира.

Франко-прусская война была давно ожидаемым событием в Европе. Многие политики и дипломаты того времени, и Игнатьев в том числе, исходили из ее неизбежности. Для реализации ближневосточной программы России – в первую очередь, избавление от пут трактата 31 марта 1856 года – Игнатьев полагал необходимым воспользоваться конфликтом Франции и Пруссии. Кроме того, в 1868 году он считал допустимым, чтобы война, поводом к которой мог бы стать Люксембургский вопрос, совпала с христианским восстанием в европейской Турции. Условия того исторического момента сложились не в пользу такого сценария. Ни для кого не было секретом желание России отринуть ограничительные статьи: об этом говорил и Наполеон III, пространные намеки делала Австрия, в английских правительственных кругах регулярно поднимался (но и с такой же регулярностью снимался с повестки дня) вопрос о всеобщем конгрессе, в том числе и по восточным делам. Лишь только события лета 1870 года создали исключительные обстоятельства для удовлетворения национальных интересов России.

За несколько лет до свершившейся отмены нейтрализации Черного моря Η. П. Игнатьев готовил почву для своих демаршей. Во-первых, он покровительствовал навигации военных судов через проливы, чтобы показать туркам, что закрытие Босфора и Дарданелл не отвечает требованиям современного состояния морских коммуникаций. Союзником Игнатьева стал американский уполномоченный, с подачи которого Конгресс США принял юридически ничтожную, но весьма символичную резолюцию о свободе международной навигации в зоне проливов. Во-вторых, в доверительных беседах с членами турецкого кабинета Игнатьев проводил мысль о взаимной выгоде, России и Османской империи пересмотра положения 1856 года Али-паша также был готов к неофициальным беседам. В нервной обстановке летних месяцев, когда Турция теряла своего верного союзника в Европе, великий визирь говорил Игнатьеву, что России ничего не мешает «уничтожить Турцию и разорвать Парижский трактат, отомстив тем, кто навязал его...»⁸². В беседах Игнатьева с Али-пашой были выработаны основные позиции для сближения двух государств в новых условиях: Порта дает России заверения в дружеском расположении, а Россия обязуется не посягать на коллективные гарантии великих держав и на территориальную целостность империи. К отмене нейтрализации прибавился вопрос об уточнении границы в Бессарабии, но и в нем великий визирь не увидел поводов для осложнений. Али-паша смог обсудить идеи, вынесенные после конфиденциальных разговоров с русским послом, в Совете министров, где он получил одобрение. Порта приступила к выработке проекта русско-турецкой морской конвенции.

Η. П. Игнатьев считал вполне возможным довести эти переговоры до логического конца. Он планировал совместный русско-турецкий демарш с предложением всем державам-участникам трактата принять новую конвенцию. Для уточнения позиции своего правительства в сентябре 1870 года он выехал в Петербург. Но усилия русской дипломатии в Стамбуле были подорваны декларацией министерства иностранных дел от 19 октября. Игнатьев встретил ее с сомнениями – путь, который избрал А. М. Горчаков, сулил России большие дипломатические затруднения, чем сговор с турками. Предвидение не изменило Игнатьеву: потрясенная Порта отказалась от авансов, выданных Али-пашой в адрес России. Антирусский лагерь возглавила Великобритания, и ее посол убедительно рисовал перед великим визирем неприятные перспективы отмены нейтрализации.

Игнатьев возвратился в Стамбул с заданием успокоить Порту и не допустить осложнения русско-турецких отношений, которые, несомненно, сыграли бы на руку Англии. Авторитета Игнатьева хватило, чтобы успокоить султана и выдержать упреки Али-паши. С сэром Эллиотом, послом Ее Beличества королевы Виктории, Игнатьеву было гораздо труднее говорить. В его речах постоянно звучало слово «война», но Игнатьева это не поколебало. Его решительность и, что также важно, примирительный настрой турок не дали британской дипломатии в Константинополе довести ситуацию до крайности. Австрийскому послу Игнатьев доказывал, что в случае обострения и кризиса в Турции Австро-Венгрия ничего не выигрывает. Для решающего давления на великого визиря Игнатьев прибег к помощи внутрипартийной борьбы: «старые турки», высшие чины османской иерархии, к которым посол обратился за поддержкой, выступили против великого визиря с претензиями, будто он готов пойти на войну с Россией в угоду Западу. Эффект возымел действие, и к концу ноября 1870 года Игнатьев с удовлетворением доносил в столицу, что его неотложная дипломатическая задача ближайших месяцев решена положительно. Отныне в Стамбуле царили примирительные настроения.

Η. И. Игнатьев повлиял на позицию Османской империи на Лондонской конференции, на которой решалась судьба Парижского трактата. С его подачи инструкции турецкому представителю не были идентичны английским и австрийским. Кроме того, представлявший Порту К. Мусурус-паша по указанию великого визиря должен был действовать заодно с русским представителем. Турция была готова пойти еще дальше, чем Россия. Когда в январе 1871 года на заседаниях возникла дискуссия о терминах «неприбрежные державы» и «дружественные державы» (вторая формулировка была корректнее по отношению к России), Мусурус-паша даже встал в оппозицию своим коллегам, которые в полном составе, даже барон Бруннов, согласились с употреблением понятия «неприбрежные державы». В Петербурге по достоинству оценили жест доброй воли турецкой дипломатии, но посчитали не настаивать на признании своего статуса «дружественной державы». Игнатьев подробно информировал русского представителя в Лондоне о позиции Порты, чтобы устранить любые сомнения в искренности турецкой линии поведения. Усилия Игнатьева были вознаграждены тем, что конференция одобрила компромиссную итальянскую формулу о «дружественных и союзных» державах. Полномочные представители России и Турции подписали дополнительную конвенцию относительно числа и вооружения военных кораблей двух держав на Черном море. Этот документ соответствовал тому проекту, который ранее был выработан Игнатьевым совместно с Али-пашой.

После закрытия конференции в марте 1871 года Али-паша и граф Игнатьев обменялись мнениями о том, что пересмотр Парижского договора должен открыть новую страницу в истории русско-турецких отношений. Николай Павлович отдавал должное турецкой политике в последние месяцы: Порта сделала очень много для того, чтобы удовлетворить справедливые амбиции России на Черном море. Однако он не сомневался в природе этой политики; он полагал, что Турция пошла навстречу только под давлением решительности России и ввиду того, что европейские державы были бы не в состоянии прийти на помощь в случае обострения восточных дел.

В начале 1870-х гг. Η. П. Игнатьев принял на себя роль наблюдателя развития османской внутренней политики. «Старая» и «молодая Турция» оспаривали власть друг у друга, султан то и дело менял великих визирей, поддаваясь внушениями представителей противоборствующих лагерей. Игнатьев был верен заведенному порядку не вмешиваться в личные дела османских сановников, не брать никого из них под свою ответственность и покровительство, сохраняя со всеми по возможности хорошие отношения. Отсутствие больших политических осложнений, требовавших непременного участия великих держав, создавало благоприятный климат для реализации программы Игнатьева. В начале 1868 года, когда еще горело пламя Критского восстания, он писал в Петербург, что Россия многого добьется на Востоке, если продемонстрирует свою отстраненность от восточных дел, усыпит бдительность Европы, ничем не возбудит ее подозрений. Гарантии статус-кво, сохранения которого Россия добивается своим поведением, будут хорошим залогом свободы ее действий на местах, среди славянского и единоверческого населения. Итог франко-прусской войны Игнатьев принял позитивно: Франции, которая два последних десятилетия хозяйничала на Востоке, был нанесен урон, и на долгое время она не сможет чинить препятствия российской политике. Выбор, сделанный канцлером, относительно следующего партнера России на Востоке в виде Австро-Венгерской монархии также не устраивал Игнатьева.

Ослабление Франции позволило Игнатьеву предпринять ряд демаршей, чтобы убедить Порту в том, что ее интересам отвечало бы освобождение из-под опеки западных держав, для чего ей нужна поддержка России. Султан вполне соглашался с Игнатьевым. Прислушивался (или делал вид, что прислушивается) к нему и виднейший турецкий сановник Али-паша.

Конечно, в примирительных заявлениях высших лиц Османской империи было много сказано по протокольной необходимости. На уровне глав государств, за редчайшими исключениями, неизменно поддерживается дружеский характер отношений государств и общность их интересов. Министры же могли говорить откровеннее. Игнатьев не давал себя обмануть миролюбивыми речами. Однажды он позволил себе некоторую дерзость и ответил султану, что Россия желает видеть Турцию сильной или слабой в зависимости от ответа на вопрос, является ли Турция другом или недругом России. Игнатьев на каждой аудиенции в Порте снова и снова говорил о стремлении России к прочному миру. Такой мир не мог быть данностью, ради него нужно работать, отвечать на вызовы времени. Игнатьев позиционировал себя как союзник турецкого престола, и с этих позиций он давал добрый совет – османский престол укрепится только за счет любви и доверия христианских подданных.

В сентябре 1871 года скончался Али-паша – один из великих государственных деятелей Турции, многократный реис-эффенди (министр иностранных дел) и садразам (великий визирь). Ему, противнику русской политики и убежденному стороннику западных держав, Игнатьев отдавал должное. За долгую жизнь Али-паша ни разу не действовал ради исключительного блага России, но именно в деле восстановления военного присутствия на Черном море он проявил себя как сторонник русско-турецкого соглашения. Было ли это сиюминутным расчетом Али-паши или же новой стратегией Порты – ни Игнатьеву, ни кому бы то ни было еще, узнать не суждено. Али-паша умер, не отставив преемников; его же сменщики оказывались не на высоте его ума.

На приход к визирату Махмуда-паши, представителя «старых турок» – партии традиций и уважения к России, – Игнатьев отозвался положительно. Он отмечал его трудолюбие и проницательность. И в то же время новый великий визирь должен был все чаще подчиняться воле султана, который мог принимать решения, не посоветовавшись с первым из своих министров. Махмуд стал экономить государственные расходы, чем обострил борьбу партий, много лет сдерживаемую Али-пашой. «Новые османы» встали в жесткую оппозицию Махмуду-паше. Он не обладал гибкостью своего великого предшественника, отдалял от себя как противников, так и сторонников, позволил подставить себя под удары европейской прессы. Критика нарастала, и под ее стрелами оказался и султан Абдул-Азиз. В июле 1872 года высший правительственный пост был отдан Митхад-паше, представителю оппозиционного лагеря.

Новый садразам относился к России осторожнее. Игнатьев отвечал ему тем же. Правительственную политику он назвал не иначе как «оргией либерализма», имея в виду стремление Митхада к погоне за популярностью. Показным и низкопробным либерализмом вкупе с варварством и дикостью называл Игнатьев всё происходящее в Порте при Митхаде. Великий визирь занимался реорганизацией армии, железными дорогами, административными улучшениями, упорядочивал права духовенства, учреждал школы для смешанного населения. Он обещал реформы и пользовался поддержкой английского и германского послов. Он чувствовал себя полным хозяином в славянской политике. Ему не нужна была поддержка России, и Игнатьев опасался, что отношения с Турцией резко испортятся, а память о согласии 1870 года будет стерта. Он отважился, не боясь упреков во вмешательстве в дела Порты, говорить с султаном об опасности дальнейшего пребывания Митхада-паши для русско-турецких добрых отношений. Запутавшись в обещаниях, дискредитировав сам себя, так и не приступив к запланированным реформам, Митхад-паша в октябре 1872 года получил отставку.

Абдул-Азиз вручил власть Мехмеду-Рушди-паше, не являвшемуся ставленником ни «старой», ни «молодой Турции». Игнатьев видел в нем личного друга, но не сторонника императорского посольства. Мехмед-Рушди не верил в благополучное будущее Османской империи, признавал силу славян и хотел привлечь к их сдерживанию греков, к которым относился снисходительно. При уме и способностях, ему недоставало энергии и интриганства, поэтому его правительство пало через несколько месяцев.

В этот период в рядах «молодой Турции» возник конституционный проект – идея создания такого правительства, распустить которое султан не имел бы права. Игнатьев выступил решительно против. Разрушение абсолютной власти султана, как представлялось ему, было чревато дестабилизацией государства и всеобщим хаосом на Балканах. Допустить этого он не имел права. Он отверг предложения других послов выступить с общим представлением к Порте о желательности стабильных кабинетов министров. Даже наоборот – он отправился к Абдул-Азизу, чтобы дискредитировать эту идею. Безусловно, им двигали консервативные, охранительные чувства. Он полагал, что дальнейший разгул «оргии либерализма» приведет к разорению христиан, еще большему долгу Турции перед Западом, который воспользуется этим для установления своего диктата. Игнатьев был услышан при дворе, и младотурки остались ни с чем.

Другой инициативой младотурок в период визирата Мехмед-Рушди-паши стало преобразование отношений между Портой и вассальными княжествами – так называемая военная унификация. Осенью 1872 года рейс-эффенди Халиль-Шериф озвучил европейским послам идею объединить турецкую, сербскую и румынскую армию в одно целое. В политическом смысле это означало перенести модель Германской империи на турецкую почву и сделать Сербию и Румынию подобием автономных королевств в составе единой германской короны. Таким образом, младотурки, фанатичные приверженцы единого и сильного государства, желали растворить вассалов внутри Османской империи и полностью их подчинить. Объяснялось это тем, что Турции нужна компенсация за то, что в ходе последнего европейского кризиса ее соседи извлекли для себя определенные выгоды.

Из всех послов-собеседников Халиль-Шерифа-паши только германский представитель отказался держать содержание переговоров втайне от России и поставил согласие Петербургского кабинета непременным условием жизнеспособности этого проекта. Турецкий министр провел встречу с Игнатьевым, а также поставил в известность сербского князя Милана и румынского князя Карла. Впрочем, он мог бы этого и не делать – великий визирь Мехмед-Рушди, как и, конечно же, Игнатьев, не поддержал проект, и унификация была похоронена.

Вскоре нейтральный Мехмед-Рушди-паша был отправлен в отставку. Следующий выбор Абдул-Азиза стал вызовом сложившейся политической традиции. В феврале 1873 года великим визирем стал Эссад-паша, еще недавно занимавший пост адъютанта при военном министре. Абдул-Азиз намеренно так ослабил руководство правительством, чтобы самому держать рычаги реальной власти. Он сам принимал ключевых министров и проводил важные решения через голову великого визиря. Столь внезапное решение вызвало недовольство двора, но продолжалось оно недолго. Эссад слетел с политической вершины так же быстро, как и оказался на ней.

Следующее правительство отвечало чаяниям Игнатьева в той мере, в которой вообще можно было найти в Османской империи сановников, положительно относящихся к России. Новый великий визирь Мехмед-Рушди-паша Ширванизаде имел с российским послом прекрасные личные отношения, за которыми скрывалось внимательное наблюдение Игнатьева, по его собственным словам, за этим беспринципным и недальновидным политиком. Пришедший вместе с ним к власти министр иностранных дел Рашид-паша был благожелательно настроен к России и искал ее поддержки. Он продержался на несколько месяцев дольше Ширванизаде, который получил отставку в феврале 1874 года на фоне тяжелого финансового кризиса.

Новый садразам Хусейн-Авни-паша был поклонником Франции, а после ее разгрома отдал свои симпатии Германии. Он был открыт для предложений Игнатьева, в частности, когда пост реис-эффенди стал вакантным, Хусейн-Авни-паша отклонил кандидатуру ставленника «молодой Турции», чтобы угодить российскому посольству. Новый министр Арифи-паша имел прекрасные отношения с послом, но мало влияния, чтобы быть действительно серьезной фигурой в османской политике. Хусейн-Авни уступил власть Эссад-паше, при котором началось восстание в Герцеговине, пролог к Восточному кризису.

Германский фактор в Константинополе после 1870 года приобрел особенную силу. Сближение Германии и Австро-Венгрии было предметом обсуждения в правительственных и оппозиционных кругах. Положение России, покровительницы славян, не имевшей союзников в Турции, выглядело шатко. Младотурки советовали Порте примкнуть к центральным империям, чтобы иметь сильных союзников в борьбе против России и славян. В том, что рано или поздно придется выбирать между великими державами, они не сомневались и активно навязывали свою точку зрения. Игнатьев отвечал на эти вызовы. Он старался создать впечатление, что российский и берлинский дворы действуют сообща, а между Россией и Австро-Венгрией нет никакой напряженности. Трудно было скрывать очевидное, и Игнатьев предлагал Порте – в случае возникновения австро-русского антагонизма – держаться в стороне. Удержать нужное ему впечатление Игнатьеву помогала германская дипломатия. Во время службы в Константинополе барона Кейделля между посольствами и консульствами России и Германии установились хорошие отношения. Исключением стал лишь барон Альтен в Иерусалиме, который был причастен к смещению патриарха Иерусалимского Кирилла. При следующем германском после, бароне Эйхмане, отношения не были приятельскими, но Берлин вскоре согласился вернуться к прежней политике сотрудничества с Россией. С бароном Вертером, сменившим Эйхмана, у Игнатьева установились полные доверия рабочие отношения.

Австро-Венгрия была источником беспокойства для Николая Павловича. Ее растущее влияние он не мог не принимать в расчет. Австрия была конкурентом России в борьбе за симпатии славянских народов. Не так давно в венских правящих кругах обсуждался вопрос об увеличении территории Сербии за счет Боснии и Герцеговины. Проавстрийски настроенная «Великая Сербия» в глазах австрийских стратегов должна была сыграть роль противовеса России⁸³. От идеи «Великой Сербии» австрийцы быстро отказались. Чтобы поколебать у турок веру в австрийскую политику, Игнатьев обычно прибегал к двум аргументам: внутренняя слабость империи Габсбургов и ее желание отыграться на Востоке как единственном геополитическом пространстве, откуда она еще не была изгнана. Но он не позволял себе переходить к открытой вражде с австрийскими дипломатами. Наоборот, Игнатьев иногда выступал примирителем Австрии и Порты, как в случае с боснийскими беженцами или торговыми договорами с княжествами, чем заслужил благодарность Стамбульского и Венского правительств.

Соглашение трех императоров Η. П. Игнатьев встретил позитивно. Он увидел в нем инструмент разрешения споров и поддержания стабильности на Востоке. Еще раньше он заметил сдвиги в австрийской политике в Константинополе: напряженность в австро-русских отношениях на местах снижалась. Замена посла в Стамбуле (графа Людольфа сменил граф Зичи) привела к еще более тесным отношениям между посольствами. Игнатьев считал, что соглашение трех императоров выгодно, прежде всего, Австро-Венгрии, так как она избавлялась от вассалитета в австро-германском дуэте и приобретала большое значение в кругу континентальных империй.

В Великобритании Игнатьев видел противника, непримиримость которого ему трудно было объяснить. Британское посольство находило общий язык со всеми, кто был враждебен России, и влезало во все дела, где английские интересы, в отличие от русских, никак не были затронуты. Отношения греков и болгар, осложнения на Святой Горе Афон, Святая Земля – в этих эпизодах Игнатьев встречал недружественное поведение британского коллеги и его сотрудников. Англия была конкурентом России в борьбе за умы греков, и в начале 1870-х гг. она этот спор выигрывала.

В поведении французской дипломатии Игнатьев отмечал несколько примечательных моментов. Во-первых, это смущение, вызванное недавним поражением; Франция умерила амбиции и стала заниматься только своими интересами, сохраняя, впрочем, интерес к протекторату в Святых местах Палестины. Во-вторых, она еще сохраняла веру в особые отношения с Великобританией, что мешало ей сотрудничать с Россией на Востоке. Игнатьев отмечал, что, несмотря на 1870 год, традиции Крымской войны для французской дипломатии в Турции еще живы.

Враждебно складывались отношения с Грецией. В них было слишком много идеологии и мало реальных дел. «Панславизм» был антирусским жупелом, которым греки пугали турок и отвлекали их внимание от реализации греческой «великой идеи». Афинский кабинет пошел на конфликт с российскими интересами, в частности, в греко-болгарском разрыве и в смещении патриарха Иерусалимского Кирилла II. Ввиду открытой русофобии греческого представителя в Стамбуле нормальные отношения между ним и Игнатьевым были невозможны.

Противоположную картину являли русско-румынские отношения. Годы упорной работы позволили преодолеть то недоверие, которое существовало между странами до середины 1860-х гг. Князь Карл сумел избавиться от наследия авантюрной политики князя Кузы и воздать должное благотворному покровительству России. Румыния могла искать опору своей независимости только в России. «Румынскую карту» Наполеон III уже вовсю использовал в своих геополитических пасьянсах. После свержения Кузы Франция пыталась добиться присоединения княжеств к Австрии, а взамен заполучить у последней Венецию для Италии. Другой проект предполагал согласие Франции на австрийскую оккупацию Румынии – Наполеону нужен был союзник для борьбы с Бисмарком⁸⁴. Игнатьев положительно относился к тому, что Румыния хотела стать «балканской Бельгией» – суверенным государством, охраняемым европейскими гарантиями и нейтральным статусом на случай большой войны.

В сербских делах Игнатьеву пришлось улаживать напряжение, возникшее в отношениях между Белградом и Портой. В 1872 году князь Милан IV Обренович был объявлен совершеннолетним и вступил в полные права на сербский престол. Однако он отказался приехать в Стамбул за инвеститурой, как это делали его предки. Отношения с Портой ухудшились. Турецкое правительство не выдвигало угроз против князя Милана, но дало понять, сколь трудным будет в таких условиях разрешение важных для провинции вопросов: о железных дорогах, о выплате дани, об эвакуации турецких войск с территории Малого Зворника.

Игнатьев довел до сведения сербского руководства мысль о том, что княжеству надлежало быть осмотрительным в своей политике и не возбуждать недовольства Порты лишний раз, чтобы не повредить делу накопления сил для «подходящего момента». Он способствовал сербско-турецкому диалогу именно тогда, когда пост реис-эффенди был освобожден младотурком Халилем-Шериф-пашой и занят Рашид-пашой, сторонником мирного сосуществования с Сербией. Игнатьев устроил дело так, что вопрос о железных дорогах решился в пользу сербов. Напомним, что Сербия желала, чтобы строящаяся между Турцией и Венгрией ветка полностью пересекала территорию княжества. Когда Венгрия сняла свои возражения, Игнатьев уладил этот вопрос с Портой, посоветовав ей прислушаться к сербским предложениям.

Князь Милан приехал в Стамбул в мае 1872 года и был радушно принят султаном. На свой страх и риск, через головы министров, он решил обсудить с султаном вопрос о Малом Зворнике и в результате не добился ничего, кроме смещения лояльного Игнатьеву Рашида-паши.

Черногорские дела также являлись источником тревог. Обострение турецко-черногорских отношений выпало на время визирата Митхада-паши, об опасном поведении которого Игнатьев сигнализировал Порте. Его ходатайства за черногорцев были приняты Портой при Мехмеде-Рушди-паше. Примирительный настрой Порты Игнатьев старался подкрепить и уступками со стороны князя Николая. Последний желал реализовать программу «естественных границ» Черногории. Намеки на поддержку он получал из Вены. Игнатьев настойчиво советовал ему проявить умеренность и преуспел в этом. Приграничные конфликты на Черной Горе были регулярным явлением, и Игнатьев прекрасно понимал, что спокойствие на турецко-черногорской границе не является стабильным. Он старался предупредить ненужное напряжение сил, которые нужны будут княжеству для другого, более важного момента – узаконения своего положения силой оружия.

Предвидя наступление «решающего момента», Игнатьев проводил курс на соглашение между сербами и черногорцами в рамках военной конвенции. Прийти к договору было непросто, так как сербы рассматривали соседей как второстепенную силу. Граф Игнатьев старался примирить стороны ради общих целей и в целом добился желаемого.

Еще в бытность директором Азиатского департамента МИД Η. П. Игнатьев познакомился с перипетиями греко-болгарского церковного конфликта. История движения за автокефалию Болгарской церкви насчитывала уже несколько десятков лет. Османская империя не признавала болгар самостоятельной нацией, а Вселенская патриархия не уважала национальную самобытность болгарского народа. Главы епархий были природными греками, не знакомыми ни с болгарским языком, ни с болгарской культурой. Богослужения велись только на греческом языке, а древние традиции подвергались нападкам. Желание спасти свою культуру и политическую будущность от тотального «огречивания» в виде автокефальной церкви было необходимым шагом в политогенезе болгарского народа. Два национальных движения – одно, направленное на экспансию, другое – на выживание, – схлестнулись в вопросе о Болгарской церкви.

Одним из последствий Крымской войны стало падение престижа России как защитницы православия, в результате чего болгары стали массово переходить в унию с католицизмом. Чтобы остановить ослабление славянского элемента в Османской империи, русское правительство на рубеже 1850–1860-х гг. стало активно заниматься этой проблемой. В 1861 году было озвучено желание Александра II, чтобы Вселенская патриархия признала самостоятельность Болгарской церкви. К разработке политики России в греко-болгарских отношениях Η. П. Игнатьев подключился в ранге директора Азиатского департамента МИД. Он был убежден, что самое благоприятное время для урегулирования было упущено. Тем не менее он составил план, в котором исходил из канонического решения – наделение Болгарской церкви правами с сохранением ее неразрывной связи с Константинопольской патриархией. План Игнатьева предусматривал создание болгарских епархий, избрание епископов из болгар, предоставление славянам должности одного из двух патриарших наместников, одного из двух отделов в Константинопольском синоде и Народном совете. Таким образом, проект Игнатьева был нацелен на создание двуединой греко-славянской патриархии. Воплощать свои идеи Игнатьев предлагал не через иерархов, а посредством пропаганды в народных низах славянских провинций Османской империи при поддержке русских консульств.

Греко-болгарский церковный спор развивался скачкообразно: периоды затишья сменялись обострениями. Оказавшись в Константинополе в ранге посланника, Игнатьев стал свидетелем кризиса Вселенской Церкви, который выразился в постепенном уменьшении политических прав патриархов и непокорности высшего духовенства. Разрыв с болгарами представлялся ему естественным следствием внутренних проблем восточного православия.

Вопрос об автокефалии Болгарской церкви нельзя было замять, и Игнатьев вполне отдавал себе отчет в том, что его усилия по сохранению единства Православной Церкви не увенчаются успехом. Он проводил переговоры с греческими и болгарскими иерархами и Портой на основе своего плана. Радикалы на той и на другой стороне (особенно выделялся болгарский патриот и радикал С. Чомаков) блокировали посреднические усилия Игнатьева. Исподтишка противодействовала ему и Порта. Сравнивая разъединение греческого и болгарского элементов Церкви с бурным потоком, Η. П. Игнатьев не ставил себе задачу осушить или даже остановить его; свою роль он видел в возведении плотин на пути разрушительного потока, что помогло бы избежать еще больших неприятностей.

Набор инструментов дипломатического воздействия у Игнатьева был ограничен: императорскому посольству не было дозволено втягиваться во внутренний спор Вселенской Церкви, но посланник мог употребить как свой личный авторитет, так и политическое влияние на христиан – подданных султана. Игнатьев старался демонстрировать нейтралитет между двумя партиями, транслируя каждой из них равную степень благожелательности со стороны России, но не всегда это было возможно.

Равноудаленная позиция императорской миссии подвергалась атакам с той и другой стороны: греки объявляли своими противникам всех, кто не разделял их страстной приверженности Единой Церкви, болгары же и слышать ничего не желали о примирении и компромиссе, навешивая оппонентам «грекофильские» ярлыки. Конфликт был выгоден Порте: разделенные христиане представляли меньшую опасность ее господству на Балканах. Турки ловко играли на противоречиях партий, подбадривая то одних, то других. Греков они упрекали в уступках, а болгар поощряли к борьбе за новые преимущества. Если сам процесс спора благоприятствовал Порте, то его конечный результат – создание экзархата – внушал османским властям серьезные опасения. Религиозное обособление болгар неизбежно поставит на повестку дня обособление административное. Из двух зол для себя – греко-болгарское соглашение или греко-болгарский разрыв – турки предпочитали второе, в этом случае надеясь, что услуги Порты будут стоить дороже услуг России.

Игнатьев вступил на пост посланника, когда последовательно были провалены десять попыток достичь соглашения. Последнее, осаждавшееся в 1865 г., состояло из следующих предложений: раздел епархий (24 греческие и 24 славянские), выборы епископа от каждой из них, направление трех епископов в Синод, создание смешанного совета. Проект был отклонен из-за требований более четкого определения границ епархий. Болгары претендовали на большее, чем греки могли себе позволить уступить. Национальные чувства и древние фантомы мешали партиям прийти к соглашению. Болгары предчувствовали решающий момент национального возрождения с той же силой, как греки – подъем борьбы за «мегали идею».

Российское посольство способствовало смещению патриарха Софрония в конце 1866 г. и избранию патриарха Григория. Если первый так и не согласился ни на один из вариантов соглашения, то патриарх Григорий после долгих уговоров в 1868 году согласился на создание экзархата в границах Северной Болгарии и в составе 12 епархий. Это был значительный прогресс. Вопрос о смешанных епархиях пока был обойден вниманием. Игнатьев приложил много усилий, чтобы именно этот проект лег в основу соглашения. Уникальный исторический момент, когда греки все же отказались считать разделение противным духу православия актом, нельзя было упускать. В марте 1868 года Порта одобрила идею экзархата, определив Константинополь в качестве резиденции болгарского экзарха и его синода. Это вызвало протест Вселенского патриарха, считавшего, что светская власть не должна вмешиваться в церковные дела. По совету Порты болгарские епископы собрались в Константинополе для учреждения церковной организации, что было сочтено греками как серьезное нарушение канонического устава. Игнатьев вмешался для того, чтобы предотвратить немедленное их отлучение, что ему и удалось.

Когда Святейший патриарх отклонил два проекта о границах, выработанных совместной комиссией (два грека и два болгарина), османское правительство пошло на удовлетворение болгарских притязаний. В изданном 28 февраля 1870 года фирмане провозглашалось создание экзархата из 30 епархий, учреждение болгарского Синода и проведение голосования в смешанных 15 епархиях. В марте фирман, который по сравнению с греческим проектом увеличил территорию экзархата более чем в два раза по числу епархий, был передан Али-пашой патриарху. Граф Игнатьев положительно оценил усилия Порты, полагая, что турецкая власть сделала «черную работу» по разведению противостоящих партий, освободив российскую дипломатию от столь неблагодарной миссии. Турция разрубила давний гордиев узел и взяла на себя моральную ответственность за развитие спора. Кроме того, Игнатьев счел, что этим фирманом на Балканах была создана новая нация⁸⁵. Патриарх Григорий был не согласен с решением Порты и стал настаивать на созыве Вселенского собора.

В новых условиях, когда существование экзархата стало реальностью, Н. П. Игнатьев поставил задачи оградить болгар от навязчивых интриг западноевропейских дипломатов, а также от католической и протестантской пропаганды, облегчить устройство автокефальной церкви и усилить русское влияние на болгар. Посланник включился в тяжелую работу по налаживанию греко-болгарских переговоров относительно вопросов, не включенных в фирман. Переход епархий со смешанным населением во Фракии и Македонии в экзархат оставался наиболее острой проблемой. Игнатьев призывал к прямым греко-болгарским переговорам и убеждал греков был сговорчивее, а болгар – смиреннее. Национально-религиозное соглашение, как считал Игнатьев, должно быть заключено как можно быстрее, что выгодно и тем, и другим, ибо их конфликт ослабляет их перед лицом общего недруга. Усилия российского посла встречали благожелательную реакцию, но практического результата не возымели: греки не доверяли России после неудачи Критского восстания, болгары дорожили уступками Порты.

Греки готовились к созыву Вселенского собора. Отношение Игнатьева к предполагаемому собору было двойственно: с одной стороны, столь значительное в историческом масштабе событие придало бы Восточному Православию стимул к обновлению и духовному подъему, с другой – существовала опасность, что собор не станет придерживаться русской линии. Российский Святейший Синод долгое время устранялся от вмешательства во внутренние, с его точки зрения, дела Константинопольской патриархии. Отказ прислать делегатов, а впоследствии и простых наблюдателей на собор говорил о фактическом принятии сложившегося статус-кво. Игнатьев видел противоречия в позиции Синода: ему писали то об осуждении «схизматиков», то об одобрении султанского фирмана.

Осенью 1870 года патриарх Григорий потребовал у Порты согласия на проведение Собора и одновременно довел до сведения всех автокефальных православных церквей свое видение болгарского вопроса. Восточные патриархии и Афинский синод согласились с идеей собора. Отрицательный ответ из России побудил патриарха Григория в июне 1871 года сложить сан и удалиться от служения. Игнатьев не сожалел об его уходе, ибо Григорий не способствовал мирному разрешению кризиса, но предвидел, что будущий патриарх еще яростнее будет отстаивать греческие интересы. Только один из кандидатов, бывший патриарх Антим VI, выразил желание урегулировать болгарский вопрос путем компромисса. Это стало решающим фактором в оказании ему поддержки со стороны императорского посольства, что сыграло важную роль при его избрании на Константинопольский престол.

Патриарх Антим пошел навстречу болгарам: нанес визит в Ортакей (район расположения болгарского духовенства), организовал тайные переговоры, в ходе которых появился проект раздела епархий. По нему 23 епархии отходили Болгарскому экзархату за исключением нескольких городов и мест. Проект был направлен в Афинский и Российский синоды, где получил благожелательную оценку. Его воплощению помешали как действия радикальных партий, так и ошибки патриарха Антима. Последний, желая надавить на болгар, способствовал нападкам в прессе, куда просочились секретные материалы греко-болгарского компромисса. Кроме того, не был решен и материальный вопрос о вознаграждении греческих епископов, которые в силу соглашения должны были бы покинуть свои епархии. На срыв соглашения работали и болгарские радикалы, чьи требования шли далеко за пределы греческих уступок. Именно их интригами был подстроен большой скандал 6 января 1872 года: в праздник Богоявления вопреки запрету Антима три иерарха болгарской церкви: Панарет Филиппопольский, Илларион Ловчанский и Илларион Макариопольский – провели богослужение. Как точно подметил Η. П. Игнатьев, свидетель этих событий, «установилось молчаливое согласие в программах двух крайних партий – греческой и болгарской», которые только и ждали повода для разрыва отношений. Умеренные деятели обеих церквей упустили лидерство, и греко-болгарские отношения стали приобретать все более скандальный характер.

Игнатьев тщетно пытался сгладить неприятный эффект антиканонического действия 6 января, но его призывы к прагматизму и взвешенности остались без ответа в греческом лагере. Патриарх Антим отказал мятежным епископам в прощении, лишил их сана, потребовал у Порты удаления их из Константинополя и созвал в Фанаре народное собрание. Среди решений народного собрания примечательным было требование провести Поместный собор, ввиду трудностей созыва Вселенского собора. Игнатьев осудил такую тактику греческой Патриархии.

Многочисленная болгарская демонстрация вынудила Порту разрешить трем бывшим епископам находиться в Константинополе. Кроме того, султанское правительство санкционировало действия по претворению в жизнь фирмана 1870 года. Болгарское духовенство и миряне образовали Национальное собрание, возник Болгарский Синод, шла работа над проектом окончательного урегулирования. В феврале 1872 года экзархом был избран Анфим, митрополит Видинский. Игнатьеву импонировал именно этот кандидат: Анфим учился в духовной академии в России, был смотрителем русской посольской церкви во второй половине 1850-х годов. Кроме того, России нельзя было допустить, чтобы экзархом стал кто-либо из отлученных иерархов. Посол способствовал избранию Анфима и приветствовал его. В марте 1872 года Порта вручила Анфиму берат об инвеституре и высший орден Османской империи Меджидие.

Трижды патриарх Антим отказывался принять экзарха. Тогда Анфим освободил от наказания владык, пострадавших за рождественскую службу. Проведение болгарским экзархом богослужения в день святых Кирилла и Мефодия в мае 1872 года повлекло за собой крайнее раздражение Патриаршего Синода, который вынес решение низложить Анфима и предать анафеме отлученных ранее иерархов. Путей к примирению отныне не осталось. Болгарская церковь была провозглашена независимой.

В сентябре 1872 года начал свою работу Поместный собор Константинопольской церкви. Исход его был очевиден, но все же российское посольство делало ставку на трех кириархов – глав Иерусалимской, Антиохийской и Кипрской церквей, надеясь, что они смогут дать отпор антиболгарской партии. Но расчет Игнатьева не оправдался. Патриарх Иерусалимский Кирилл даже покинул Собор, отказавшись подписывать его решения. Удаление со сцены последних сторонников компромисса отдало Собор во власть фанатиков. 16 (28) сентября 1872 года в Константинополе Вселенская церковь провозгласила схизму, осудила учение о нациях в церкви, отлучила экзарха, болгарских епископов и всех, кто «находился в духовном общении с ними».

Игнатьев, который воспринял схизму как трагедию, искал причины произошедшего раскола в политическом развитии греческого общества. Стремление греков отгородиться от болгар было вызвано посягательством на Македонию и желанием ослабить славян в борьбе за господство на Балканах. Игнатьев видел, как усиливалась антироссийская риторика греческих деятелей: они призывали ориентироваться на великие державы, которые поддержат «великую идею», в то время как Россия якобы отреклась от эллинских интересов.

Посол в Константинополе синхронизировал свои действия с шагами русского посла в Афинах, чтоб греческая политика России была последовательной. Надо «сделать Греции и всему греческому народу спасительное предупреждение» – писал Игнатьев в Афины; Россия должна показать Греции свою холодность, чтобы дать понять безрассудность нынешней эллинской политики.

Порта старалась извлечь свою пользу из греко-болгарского конфликта. Ослабление славянства путем раскола и контроль над противоборствующими сторонами – таковы были цели турецкого курса. В ситуации неопределенности статуса Болгарской церкви и нерешенности больших и малых проблем ее повседневной жизни Порта легко распускала слухи, будоражившие болгарское население. «Схизматики» явили национальное сплочение и готовность защищать свою церковь даже с оружием в руках. Опасаясь за сохранение мира в Османской империи, султан отправил главного интригана, великого визиря Митхад-пашу, в отставку.

Игнатьев готовил почву для смены Вселенского патриарха. Партии умеренных греков, которая сформировалась благодаря усилиям русского посольства, нужен был новый пастырь. В погоне за эфемерным укреплением своей духовной власти патриарх Антим в обмен на берат от Порты, где перечислялись болгарские епархии как подчиняющиеся ему, допустил серьезное ущемление прав Константинопольской церкви. Его действиями был задет и Афинский синод. В течение нескольких месяцев он окончательно рассорился с бывшими союзниками и в сентябре 1873 года отрекся. Игнатьев был далек от того, чтобы полагать, что преемник Антима станет проводить прорусскую политику. Посольство оказало поддержку представителю умеренных, митрополиту Иоакиму, который и был возведен на патриарший престол.

Игнатьев не переставал искать комбинации для примирения. Вмешательство Порты в вопрос о смешанных епархиях казалось выгодным по двум соображениям: во-первых, Турция в роли третейского судьи ставит точку в споре и берет на себя всю ответственность за свое решение и, во-вторых, греки и болгары получили бы основу для сближения. Легализация границ повлекла бы за собой и каноническое примирение. Игнатьев добился того, чтобы Порта приступила к изучению этого вопроса, и Совет министров решил присоединить провинции Охрида и Скопье к экзархату. Вселенский патриарх не был доволен таким итогом, и тогда работа по установлению границ была продолжена в рамках трехсторонней греко-болгаро-турецкой комиссии. Идея создания такого совещательного органа принадлежала Игнатьеву. Ему удалось устроить встречу патриарха и экзарха в российском посольстве в начале 1874 года. Его действиями владыки были на время избавлены от давления радикалов, и стороны постепенно шли к мирному существованию. Новый проект соглашения о разделе епархий, выработанный в начале 1876 года, был отложен в связи с русско-турецкой войной.

Русский посол констатировал, что отношение греков к России, к ее дипломатии стало меняться. Кризис стал для многих хорошим уроком. Эллинские прелаты вновь стали искать покровительства русского посольства. Отношение к экзархату становилось терпимее. Но примирению мешало существование радикалов, которым, как замечал Игнатьев, схизма была нужна для сохранения собственных позиций, как в епархиях, так и в руководстве национальным движением. Игнатьев служил незаменимым связующим звеном между умеренными силами двух православных церквей. Русское посольство не только искало возможности примирения, но и было вовлечено в каждодневное разрешение конфликтов в смешанных епархиях, где страсти то и дело вырывались наружу и где турецкие власти были не особо разборчивы в средствах давления.

Эпоха стабильных и доверительных отношений между Россией и Турцией, о желательности наступления которой говорили друг другу Η. П. Игнатьев и Али-паша в 1871 году не могла быть продолжительной ввиду того, что Россия, хотя и сдерживала слишком дерзкие антитурецкие выступления славян и греков, но в перспективе видела Балканы свободными от османского господства и в то же время подчиненными российскому влиянию.

Игнатьев считал, что Россия обречена господствовать и в Черном море, где ей тесно, и в зоне проливов, контроль над которыми продиктован стратегическими интересами страны. Восточный вопрос по Игнатьеву должен быть решен в двух возможных направлениях: либо Россия владеет проливами и Константинополем, либо оказывает на него исключительное влияние через давление на турецкое правительство. Второй путь был для него предпочтительнее. Он стремился к тому, чтобы Россия играла в Стамбуле особую роль, и в перспективе она должна была заполучить в свои руки все нити влияния в правительстве, Серале (резиденции султана), армии. Безопасная Турция – это Турция слабая и подчиненная, и тогда у султана можно будет потребовать такое государственно-национальное устройство для славянских народов, которое Россия сочтет приемлемым для своего влияния. Безусловными союзниками русской политики, по мысли Игнатьева, должны были стать греки, армяне и славяне – то есть основные угнетенные Османской империей общности. Славянский вопрос также занимал важное место в геополитической системе Игнатьева. Разрозненное славянство было добычей турок и желанным объектом австрийской экспансии. Анализируя становление дуалистической монархии, Игнатьев пришел к выводу, что новая Австрия – в виде Австро-Венгрии – в скором будущем будет опасным противником России на Балканах, который исповедует непримиримое «латинство» и полное подчинение славянского элемента мадьярскому. По мнению Игнатьева, славянскому единству также препятствовали и польские эмигранты, и развращающее английское влияние.

Проблема австро-русского сотрудничества на Востоке – корень разногласий между Игнатьевым и Горчаковым, Игнатьевым и МИД в 1870-е гг. Игнатьев был убежден, что турецкое иго славянам предпочтительнее, потому что с Портой можно договориться. Мадьярское наступление на Балканы, чему потворствовали в МИД, несло угрозы русскому влиянию. Горчаков и его сотрудники иначе смотрели на роль Австрии. Допуская ее к решению ключевых восточных проблем, они рассчитывали утяжелить ее грузом славянских проблем и заставить действовать австрийскими руками во имя русских интересов. Игнатьев был решительным противником этой линии. Ему рисовалась картина создания католическо-славянской федерации, управляемой из Вены и состоящей из земель сербов, чехов, болгар. Восстановление Польши также оставалось большой опасностью для русских интересов.

В 1870-е гг. Игнатьев развивал идеи греко-сербского сближения, которое бы помогло двум равновеликим нациям встретить развал Османской империи во всеоружии. В водовороте противоречивых интересов балканских правительств Игнатьев считал необходимым сдерживать устремления греков по направлению к Константинополю, поддерживать равновесие между притязаниями сербов, греков и болгар, не связывать себя обязательствами в отношении Румынии, проявлявшей мало доверия русской политике. Он полагал необходимым сохранить для Турции персидскую угрозу, а для этого стоило препятствовать сближению двух мусульманских держав и мешать позитивному диалогу между суннитами (османами) и шиитами (персами). Возможности России совершать антитурецкие демарши в Иране одновременно были ее потенциалом в борьбе против английского влияния на Ближнем Востоке и в Средней Азии.

Игнатьев полагал, что Россия в состоянии контролировать своих единоверцев, чтобы, сдерживая несвоевременные выступления, только в нужный исторический момент аккумулировать взрыв народно-освободительной борьбы для разрушения Порты. За это он получил репутацию «тюркофила», что, скорее, можно воспринимать как иронию, зная его истинные убеждения. Главным условием для реализации игнатьевской стратегии являлась самостоятельность российской дипломатии. Но, как уже отмечалось выше, в Санкт-Петербурге царили другие настроения. Впоследствии Игнатьев сожалел, что сближение с Австро-Венгрией и Германией фактически уничтожило плоды многолетней работы русского посла, который в первой половине 1870-х гг. добился большого доверия турецкой элиты и султана.

Середина 1870-х гг. принесла непривычные для Игнатьева перемены в дипломатическом климате. Министерство иностранных дел стремилось, чтобы Русская дипломатия на Востоке целиком следовала духу «Союза трех императоров». В конце 1874 года Игнатьев нарушил установку своего начальства и не допустил вмешательства Австро-Венгрии в турецко-черногорский конфликт в Подгорице. Этим шагом он вышел в конфликт не только с Азиатским департаментом и его директором Π. Н. Стремоуховым, которого обвинял в излишнем самомнении, но и с консулом в Рагузе А. С. Иониным. Подгорицкое дело, а именно гибель нескольких черногорцев от рук мусульман, стало предметом обстоятельной записки Ионина в Петербург о грозящих опасностях развития этого дела. Русский консул развивал идеи союза с Австро-Венгрией в балканских делах, доказывая, что решительная перемена в ее государственном устройстве, предпринятая в 1867 году, даст славянам возможность сделаться, наряду с немцами и венграми, третьим столпом этой империи. Другой важной мыслью Ионина было предположение, что австро-венгерская политика отвечает отныне российским интересам. Игнатьев раскритиковал Ионина и добился решения пограничного конфликта, заслужив благодарность черногорского князя.

Η. П. Игнатьев действовал именно так, а не иначе, потому что за много лет дипломатической службы убедился в неискренности других держав и был невысокого мнения о результатах любых совместных демаршей. Незачем было напрасно связывать Россию. Он должен был всегда действовать единолично: так Игнатьеву было проще находить общий язык с турками. Поддерживать русское влияние на султана и Порту до той благоприятной поры, когда Россия будет в состоянии поднять восточный вопрос в полном объеме – такова была стратегия посла, которая исключала несвоевременную постановку вопросов о положении христиан и напрасные надежды связать интересы России с подпольными устремлениями английской и австрийской дипломатии.

5 июля 1875 года было совершено нападение на турецкий караван на шоссе Мостар – Невесинье – так началось восстание в Герцеговине. Игнатьев и раньше получал сведения о конфликтах местных крестьян с турками. Однако к этой новости он отнесся с плохим предчувствием, что ситуация может перейти в серьезное осложнение. Первоначальное, крайне сдержанное отношение к возмущению герцеговинцев и босняков со стороны Игнатьева объясняется тем, что, по его мнению, они увлеклись подстрекательством Австро-Венгрии, которая предоставила им религиозную и материальную поддержку.

Игнатьев отбыл в отпуск как раз в тот момент, когда пламя вооруженной борьбы разгоралось все сильнее. Давно подогреваемая ненависть к османским властям вспыхнула вследствие усиления податного бремени. Восстание быстро охватило значительную часть Герцеговины. Попытки регулярных войск и отрядов карателей-башибузуков подавить выступление провалились, и повстанцы добились значительных военных успехов. Им удалось заблокировать ряд крупных городов и турецких крепостей в Герцеговине. Восстание перекинулось и на Боснию. Единой программы у восставших не было: если широкие демократические слои требовали передачи всей земли крестьянам, глубоких социальных и политических преобразований, то либеральный лагерь ограничился передачей Боснии под скипетр Сербии, а Герцеговины – Черногории.

Б России восстание сначала было воспринято как локальный конфликт, какие и раньше имели место в Османской империи, но к августу стала остро ощущаться опасность открытого вмешательства Сербии и Черногории. Императорское правительство сочло нужным добиваться прекращения восстания, заставив Порту пойти на уступки. Как и Игнатьев, канцлер Горчаков находился на отдыхе, и руководство российской дипломатией временно перешло к А. Г. Жомини, а в Константинополе – к А. И. Нелидову. Первыми их шагами были консультации с австрийцами и немцами.

В августе район восстания посетила международная комиссия, состоявшая из консулов держав-гарантов. Игнатьев не доверял коллегам по «Союзу трех императоров» и предписал русскому представителю консулу И. С. Ястребову действовать в особом контакте с французским дипломатом. Комиссия собрала материал для подготовки мер к улучшению условий жизни боснийских христиан. Но реальных последствий ее работа не имела.

Игнатьев не смог противодействовать тому, что Вена стала фактически центром принятия решений по совместным австро-германо-русским демаршам. Он не был одинок в желании видеть на Востоке самостоятельные действия Российской империи; на той же точке зрения стояли великие князья Александр Александрович и Константин Николаевич, а также военный министр Д. А. Милютин. «Русский посол, успешно противившийся доселе австро-венгерским и английским козням, выдан был головой венгерскому коноводу, отдан был под непосредственную опеку и постоянный, ежечасный контроль австро-венгерского и германского послов, без ведома и согласия которых он отныне не мог сделать ни шагу в Порте», – так писал Игнатьев о самом себе⁸⁶. Он не скрывал от канцлера и управляющего министерством Жомини своего разочарования в политике Петербурга.

Игнатьев спешно вернулся в Константинополь и в августе 1875 года приступил к работе над программой, близкой по духу его идеям времен Критского восстания 1866–1869 гг. Он действовал на свой страх и риск: Горчаков не уполномочивал его вести переговоры с султаном и великим визирем. Попытки Игнатьева противодействовать «Венскому центру», как то: совещание в Стамбуле послов держав-гарантов и рекомендация консульской комиссии составить общий документ с требованиями к Порте, – были торпедированы в МИД.

Между тем совещание послов в Стамбуле было эффективной площадкой взаимодействия. Игнатьев договорился с послами Германии и Австро-Венгрии, бароном Вертером и графом Зичи, о консультациях и обмене сведениями, касающимися территории конфликта. На первом же совещании были оглашены данные австрийских и германских агентов из Белграда, которые сообщали о военных приготовлениях Сербии и вынужденном поведении князя Милана, который должен спасать свою репутацию и присоединиться к народному движению. Чтобы сбить неприятный эффект этих сообщений, Игнатьев попытался показать их преувеличенность и политическую ангажированность. Русский посол предложил, во-первых, чтобы консулы на местах составили подробные отчеты о происходящем вместе с предложениями по исправлению ситуации, Игнатьев предложил пересылать корреспонденцию через назначенного ответственного – консула в Призрене И. С. Ястребова; во-вторых, чтобы кабинеты объявили восставшим, что лучшим для них будет подчиниться османской власти; в-третьих, чтобы приграничные войска Австро-Венгрии были бы снабжены инструкциями о противодействии избиению христиан-беженцев у самой границы. Вертер и Зичи согласились с Игнатьевым и попросили у своих правительств соответствующие инструкции.

В беседах султана и высших сановников с Игнатьевым наметился прогресс: турки обещали улучшить положение христиан. Русский посол непреклонно следовал своей линии, демонстрируя Порте выгоду сотрудничества с одной лишь Россией, а не истребованные уступки под нажимом держав. Он рекомендовал Порте согласиться на передачу пяти герцеговинских округов под личное управление черногорского князя Николая – так восстание могло бы быть успокоено. Игнатьев также советовал предоставить всему христианскому населению Турции чуть больше административной свободы в смысле самоуправления и децентрализации. Слова русского посла не были пустым звуком, они находили отклик в умах турецких сановников. До него доходили слухи о примирительном настроении султана, который иногда обращался к опыту правления своего отца, султана Махмуда, считая, что в то время Порта была в безопасности именно благодаря союзу с Россией. Абдул-Азиз выражал готовность принять к самому внимательному рассмотрению предложения графа Игнатьева.

В сентябре и декабре 1875 года султан декларировал облегчение налогового бремени, контроль за местной администрацией, сокращение вооруженных сил в провинции и территориальные уступки Черногории.

То, что Игнатьев считал своей победой и практически финальной точкой в нынешнем кризисе, оказалось турецкой уверткой. Консулы на местах доносили послу, что декларации о реформах бессодержательны. Столь же скептически к ним относились и в центральном аппарате МИД. Жомини и русский посол в Вене Е. П. Новиков сумели убедить Александра II следовать в русле союзнической политики. Не последнюю роль здесь сыграл страх перед революционной пропагандой, которая стремительно распространялась на Балканах. Дабы перетянуть императора на свою сторону, Игнатьев доносил ему о сосредоточении австрийских войск на границе Боснии и Герцеговины и желании Венского кабинета занять провинцию. Но Александр II не верил и оставался верен союзу трех императоров. Султан Абдул-Азиз хотел внести раскол в тройственное соглашение. Условием реализации своих намерений в отношении Боснии и Герцеговины он ставил отказ России от совместных демаршей с Австро-Венгрией и Германией, а также личные переговоры с царем. Игнатьев решил бороться за осуществление этой возможности.

В октябре 1875 года Александр II и Игнатьев увиделись в Ливадии. Посол обрисовал государю свое видение перспектив сотрудничества с австрийцами: уничтожение русского влияния в Константинополе и война Турции с Россией. Но император вновь подтвердил свою приверженность тройственному курсу и отказался от прямых переговоров с Портой. Граф Игнатьев попросил дать ему отставку, на что не получил согласия.

От Η. П. Игнатьева не скрылось то, что в Министерстве иностранных дел не было однозначного отношения к политике Австрии. Руководство колебалось от восхваления заслуг графа Д. Андраши до сомнений в перспективе его балканской программы. Игнатьев предсказывал, что Порта, будучи обозлена на коллективный демарш, развернет ситуацию к настоящему кризису, а те политические силы, которые были настроены на диалог с Россией, окажутся не у дел. Заочным соперником Игнатьева выступил Е. П. Новиков, посол в Вене. Его курьеры привезли и в Крым к Александру II, и в Швейцарию к Горчакову разъяснения посла с доказательствами выгоды австрийского союза. Официальный Петербург вновь подтвердил Вене свое доверие и желание, чтобы и другие державы присоединились к австро-русской линии поведения. Игнатьев воспринял эти известия, доверительно переданные ему бароном Жомини о резолюциях самодержца, не иначе как ушат холодной воды.

И все же он боролся. Ввиду неизбежного предъявления тремя державами плана реформ, который он сам считал бесполезным и унизительным для турок, он склонял великого визиря Махмуда-пашу издать турецкий проект реформ. Фактически Игнатьев выбивал почву из-под будущего демарша. В декабре 1875 года турками было заявлено о продолжении сентябрьских преобразований в Империи. Тогда же начались турецко-черногорские переговоры о территориальных уступках.

Проект русского посла основывался на эффективности совещаний представителей великих держав, которые состоялись в августе–сентябре 1875 года в Константинополе. Помимо уже озвученных идей (подробные отчеты от консулов на местах; инструкции от кабинетов в духе дальнейшего давления на Порту; наблюдение австро-венгерскими пограничными войсками за безопасностью границы с Турцией), Игнатьев добился их признания со стороны многих коллег, даже неуступчивого Г. Эллиота. Ввиду угроз со стороны турецких армий послы сделали сербским и черногорским властям серьезное предостережение о пагубности их вооруженного вмешательства. Затем Игнатьев предложил, чтобы державы приняли сентябрьский ирадэ султана во внимание и продолжали бы следовать линии общего невмешательства.

Таким образом, маневры Игнатьева в Константинополе отложили коллективное вмешательство в боснийские дела на несколько месяцев. Давление на Турцию можно было сменить поощрением ее к дальнейшим реформам – так видел свою тактику Игнатьев. Кабинеты произвели обмен мнениями, и граф Андраши настоял на представлении минимального набора реформ, удовлетворившись принятием которого, Европа могла бы оставить Турцию в покое.

В середине осени 1875 года Игнатьев подробно рассматривал перспективу австрийской оккупации Боснии и Герцеговины. Он писал Горчакову, что, хотя сам Андраши считает это невозможным, такая вероятность есть и она губительна для российских интересов. Такой шаг подтолкнул бы Великобританию усилить свое военно-морское присутствие в проливах, обозлил бы фанатиков в Константинополе, а голос России потонул бы в общем хоре негодования против слабой политики султана. Оккупация не послужит надежным укрытием для реформ, она лишь подаст сигнал к распаду Османской империи и новому витку Восточного вопроса.

А. Г. Жомини, с которым у Игнатьева велась довольно доверительная переписка, уже и сам не был в восторге от предпринимаемых шагов в одном направлении с Венским кабинетом. Жомини предвидел отказ восставших сложить оружие и подчиниться коллективному демаршу. Он писал, что Россия делает единственно возможное – сохраняет хорошую мину при плохой игре. Почему же, если ситуация казалась неблагоприятной, правительство не пошло по пути, предложенному Игнатьевым?

С возвращением князя Горчакова в декабре 1875 года за руль российской дипломатии, Игнатьев попытался убедить его в своей правоте. Россия вновь подтвердила, что будет поддерживать проект реформ, предложенный графом Д. Андраши. Хотя сам канцлер Горчаков отмечал лучшую проработанность проекта Игнатьева, Россия не собиралась его защищать, дорожа союзническими отношениями. Избавить себя от такого сильного соперника, как Η. И. Игнатьев, Горчаков не мог – послу благоволил Александр II. Царь принудил Игнатьева подчиниться общей линии.

В том же месяце стало известно, что в случае коллективного демарша великий визирь, сторонник позитивных отношений с Россией, подаст в отставку. Горчаков попытался спасти положение садразама и изменить форму демарша. Вместо ноты он предложил представить послам памятные записки, которые бы они сами донесли до сведения Порты.

Несмотря на одобрение Александра II, Игнатьеву не удалось создать альтернативный Вене центр координации соглашения трех императоров. Берлинский и Венский кабинеты выразили своим послам в Стамбуле неудовольствие по поводу обмена мнениями с Игнатьевым. «Мадьярские когти» прочно удерживали российскую политику в объятиях Австро-Венгрии. Игнатьев с горьким сожалением смотрел, как у него отнимают инициативу, как стремительно растет влияние графа Андраши на восточные дела, могущие привести к ненужным для России осложнениям. Игнатьев видел в австро-венгерском министре только одно желание – нанести России ущерб, ослабить ее единоверцев и захватить славянские земли на Балканах. Он хорошо понимал, что за спиной двуединой монархии стояла Германия, которая сама вытолкала соседку из Центральной Европы на Балканы и всегда отныне будет вмешиваться в русско-австро-славянские дела.

30 декабря 1875 года нота Австро-Венгрии, Германии и России, в которой содержались предложения графа Андраши о провозглашении свободы вероисповедания, ликвидации откупной системы, улучшении аграрных отношений, была предъявлена туркам и восставшим. Те и другие отвергли ее в начале января 1876 года. В ноте первым отказали в автономии, вторым – в праве использовать местные налоги по своему усмотрению. Возобновились военные действия.

В конце зимы – начале весны 1876 года Η. П. Игнатьев убедился в своей неспособности как-то повлиять на министерскую политику. Его предложения о продолжении переговоров с султаном и поощрении реформ, проводимых Портой, были торпедированы. Более того, Горчаков предписывал ему не проявлять инициативы и руководствоваться идеями, изложенными в ноте Андраши. Плодотворного сотрудничества между Игнатьевым и Горчаковым в таких условиях быть не могло, и русский посол решил для себя, что будет отныне сводить свои донесения в столицу только к описанию событий и ответам на вопросы⁸⁷. Не во всем их взгляды расходились. Весной 1876 года Игнатьев и Горчаков прорабатывали проект предоставления Боснии и Герцеговине автономии. Но канцлер освободил себя от необходимости соотнестись на сей счет с послом в Константинополе. Это пренебрежение мнением Игнатьева было затушевано неприятием проекта Горчакова на майской встрече глав правительств держав Союза трех императоров. Так называемый Берлинский меморандум был выдержан в духе прежних австро-германо-русских договоренностей.

20 апреля 1876 года началось восстание в Болгарии. Его погубили преждевременность и неподготовленность. Движение было крайне жестоко подавлено османскими войсками в течение одного месяца. Игнатьев информировал Петербург и Сераль о творимых зверствах и призывал Порту остановить напрасное кровопролитие. Ему удалось устроить встречу русского консула в Филиппополе с великим визирем, а также добиться от последнего разрешения на расследование преступлений башибузуков.

Вспышки религиозного фанатизма привели к большому дипломатическому скандалу. 5 мая в Салониках толпа мусульман убила французского и германского консулов. Жюль Мулен и Генри Эббот (православный английского происхождения) пали случайными жертвами локального конфликта. Игнатьев собрал послов великих держав и потребовал расследования. Британский посол Эллиот проигнорировал приглашение присоединиться к демаршу своих коллег. Волнения происходили и в Стамбуле, безопасность посольств была под угрозой. Для усиления охраны российской резиденции были вызваны матросы и черногорские солдаты. Молва приписала Игнатьеву слова, будто император Александр II с радостью предоставит султану 40 тысяч солдат для усмирения волнений⁸⁸. Эллиот заговорил о возможности введения английского флота в проливы.

18 мая султан Абдул-Азиз был свергнут младотурками, а спустя несколько дней он был найден мертвым. Крайнее недовольство внутренней и внешней политикой Порты побудило часть турецкой правящей элиты на государственный переворот. Требования обновления государственной жизни сочетались с горячей ненавистью к европейской дипломатии в целом и к Игнатьеву в частности. На османский престол был посажен Мурад V, сын Абдул-Меджида и племянник Абдул-Азиза. Впрочем, он не играл никакой роли: внезапное вознесение к вершинам власти при таких обстоятельствах повредило его рассудок, и через три месяца султан был смещен и удален на покой. Новое османское правительство, возглавляемое Мидхад-пашой, отвергло Берлинский меморандум. Державы ввели свои флоты в проливы под предлогом охраны безопасности европейцев.

Игнатьев сосредоточился на двух проектах: на военной демонстрации на кавказской границе Турции и на привлечении Египта к войне против Порты. Обе идеи не получили одобрения в Петербурге, кроме того, там полагали необходимым согласовать эти демарши с Германией и Австрией.

Летом 1876 года Сербия и Черногория выступили против Османской империи с оружием в руках. 2 июля границу перешли сербские войска, 6 июля – черногорские. Главными силами сербов командовал русский генерал Михаил Григорьевич Черняев, покоритель Ташкента и первый военный губернатор Туркестанского края. Как и Η. П. Игнатьев, М. Г. Черняев страдал от давления петербургского двора и дипломатии. Он рано оказался в отставке и, презрев запрет на выезд из столицы, наладил контакты с сербским правительством и в 1875 году получил командование над одной из четырех армий. Присутствие генерала Черняева в Сербии воодушевило многих русских добровольно отправиться защищать славян-единоверцев.

С началом сербско-черногорско-турецкой войны Игнатьев предложил императорскому правительству напасть на Турцию с двух сторон: через Болгарию и Кавказ, освободить христианские народы и завладеть проливами. План был отвергнут ввиду еще остававшихся надежд на мирный исход кризиса и неподготовленности армии. Но сознание неизбежности войны все более овладевало русскими правящими кругами. Осенью 1876 года Россия отказалась от нейтралитета в Восточном кризисе: добровольцам и отставным офицерам не чинилось препятствий при следовании на Балканы, была объявлена мобилизация.

А. М. Горчаков подготовил дипломатическую почву в «Союзе трех императоров» для вооруженного вмешательства. 8 июля 1876 года Александр II и Франц-Иосиф встретились в Рейхштадте (ныне г. Закупы, Чехия). Монархи обсудили варианты развития кризиса и территориальные изменения на Балканах. Соглашение не было заключено⁸⁹. Присутствовавшие на встрече министры иностранных дел составили записи, в которых были зафиксированы позиции сторон. Задача свести их в единый документ не стояла. В случае успеха повстанцев (под этим понимались победа сербов и победа русского оружия) Австро-Венгрия хотела вознаградить себя за нейтралитет основными частями Боснии и Герцеговины, а также предоставить Болгарии и Румелии (южная Болгария) статус автономии. Русский вариант предусматривал более скромное награждение австро-венгерской короны и статус княжеств для Болгарии и Румелии. Общим в обоих проектах был отказ от содействия созданию большого славянского государства на Балканах.

Оставив дела посольства на А. И. Нелидова, 15 июля 1876 года Η. П. Игнатьев покинул Константинополь, не представив верительных грамот султану Мураду. Уже давно он счел свою миссию оконченной, а создавшаяся обстановка была для него невыносима. Положение русского посольства и русского влияния было поколеблено, Стамбул был охвачен фанатизмом и мусульманскими революционными настроениями, Россия вынуждена поддерживать войну двух княжеств, потому что в рядах их армий сражались добровольцы – ее подданные. Хозяйственные дела ненадолго отвлекли Игнатьева от дипломатических проблем. Затем, в сентябре–октябре он находился в Крыму, в Ливадии при Александре II и участвовал в обсуждении действий России на Востоке.

В сентябре военные действия между Турцией и Сербией были остановлены. Перемирие было результатом действий британской дипломатии: консул Вайт подтолкнул князя Милана взывать к посредничеству шести держав, а посол Эллиот подбадривал Порту предъявить условия перемирия. Английская программа умиротворения была проста и неопределенна: восстановление статус-кво в Сербии и Черногории, административные реформы в Боснии и Герцеговине; гарантии улучшения управления в Болгарии. Австро-Венгрия потребовала пересмотреть пункт о реформах в Боснии и Герцеговине в духе ноты Андраши, и в результате британская программы была смягчена. Турция отказывалась объявлять перемирие. В середине сентября через посла в Лондоне графа П. И. Шувалова и эмиссара в Вену графа Ф. Н. Сумарокова-Эльтона было озвучено российское предложение произвести вооруженную демонстрацию: занять австро-венгерскими войсками Боснию и Герцеговину, русскими – Болгарию, а английский флот ввести в проливы. Временная оккупация части Османской империи должна была стать залогом турецко-сербских мирных переговоров и последующих преобразований. Великобритания и Австро-Венгрия отказались.

В это время Игнатьев изложил свою программу. Составными пунктами ее являлись независимость и расширение Черногории, расширение Сербии, автономия или самоуправление для Боснии и Герцеговины, автономия или самоуправление вкупе с территориальным расширением для Болгарии, ограниченное самоуправление для всех остальных христианских провинций. Горчаков отклонил программу Игнатьева и решил остановиться на предложении британского министра иностранных дел Э. Дерби о созыве конференции шести держав.

Возвращение Игнатьева к месту службы было актуально ввиду восшествия на престол нового султана Абдул-Хамида. Вручение верительных грамот должно было совпасть с предъявлением требований перемирия и реформ. Игнатьев готовил почву для поездки в Стамбул. Он писал князю Горчакову, что надобно обеспечить соглашение хотя бы с некоторыми великими державами, чтобы иметь возможность говорить с турками твердо, не боясь остаться в изоляции, а в случае надобности – и перейти на угрожающий тон. Игнатьев просил также, чтобы у него в портфеле уже был заготовленный текст ультиматума на тот случай, если Порта вынудит европейцев действовать самостоятельно. Действия правительства должны быть просчитаны и решительны –. таков был посыл Игнатьева, который вполне обоснованно предполагал, что сразу же по возвращении сделается центром дипломатического притяжения турецкой столицы, что именно у него христиане – подданные Порты и европейские дипломаты будут искать ответы на главные вопросы настоящего положения. В начале октября 1876 года он уже был в Стамбуле.

Как и в прошлом, МИД не пошло навстречу чаяниям генерала Игнатьева. Сказалась диаметральная несхожесть мнений посла и министра: первый полагал, что «полумеры нерешительного свойства» министерства, как он называл их, неизбежно ведут к войне и могут оставить Россию с Турцией один на один; второй старался избежать войны и цеплялся за видимость единства европейских держав.

Возобновление боевых действий в конце сентября поставило сербскую армию на грань выживания. Ей грозила неминуемая катастрофа. Горчаков стал резче в переговорах с Англией и Австро-Венгрией. Он угрожал разрывом с Османской империей, и угроза подействовала. 13 октября Порта согласилась на восстановление мира в довоенных границах и на рассмотрение великими державами условий преобразований на Балканах.

Игнатьев знал о неискренней политике посла Эллиота и яростной русофобии премьер-министра Б. Дизраэли. Поэтому он не стал прибегать к излюбленному приему «припирать к стенке», не ужесточать свои отношения с Портой и не раздражать турок из опасения, как бы перепуганная Порта не бросилась искать защиты за британскими пушками. 18 октября Игнатьев вручил султану предлагаемый текст перемирия, который Порта приняла. Послы и кабинеты дискутировали насчет продолжительности перемирия: Англия изначально предполагала шесть месяцев, Россия – шесть недель. Русская точка зрения взяла верх ввиду настойчивого требования как можно быстрее заключить прочный мир. Игнатьев блестяще справился с ролью посредника между сербами, черногорцами, болгарами с одной стороны и султаном Абдул-Хамидом – с другой. Личные переговоры русского посла с султаном, верховным визирем и министром иностранных дел привели к тому, что Порта согласилась заключить перемирие на шесть недель с возможностью продления.

В середине осени в российских правящих кругах созрела идея неизбежности войны с Турцией. Это убеждение передалось и Порте, и с середины октября 1876 года неотвратимость ее стала присутствовать в отношениях между двумя империями. Особенную роль сыграла телеграмма 19 октября от Александра II, в которой Игнатьеву предписывалось объявить Порте двухдневный ультиматум на принятие перемирия. Ввиду того что ранее Порта уже согласилась на перемирие, эта демонстрация силы, может быть, была и не нужна. Но Игнатьев исполнил поручение, даже сократив срок ответа до одних суток, исходя из соображений, что решительность станет лучшим залогом упрочения мирного исхода кризиса. Результатом стали лихорадочные приготовления Османской империи к войне⁹⁰.

Коллективные миротворческие усилия Европы воплотились в работе конференции послов шести держав, которая открылась в Константинополе 11 декабря 1876 года. Представители Австро-Венгрии, Великобритании, Германии, Италии, России и Франции заседали в русском посольстве в Пере. Предварительные переговоры проходили без участия турецких представителей, но они присутствовали на официальных заседаниях. Игнатьев предполагал, что главные дискуссии развернутся вокруг судьбы Болгарии, и приготовил два проекта будущих преобразований провинции. «Минимум» заключался в разделении Болгарии на две провинции во главе с губернаторами христианского происхождения. «Максимум» – это единое княжество во главе с избираемым князем, а также местное самоуправление, самостоятельное распоряжение собираемыми налогами, национальный язык, местная милиция. Задача Игнатьева заключалась в том, чтобы настаивать на принятии послами «максимума», но если он окажется в изоляции, то не упорствовать и выдвинуть «минимум». Именно так и произошло на посольской конференции. Великобритания не поддержала «максимум», но ее представитель – министр по делам колоний Р. Солсбери был лояльно настроен по отношению к русскому коллеге. Поддержки британского дипломата Игнатьеву удалось добиться после того, как он убедил его в справедливости данных о турецких зверствах в Болгарии.

Турция проявляла строптивость в отношениях с самым главным своим покровителем, Великобританией. Она отметала предложения европейцев даже тогда, когда оказалась в международной изоляции. По дороге в Стамбул Р. Солсбери посетил европейские столицы и нигде не встретил сочувствия турецкому делу.

23 декабря по конференции, где председательствовал Игнатьев, был нанесен удар – точный, расчетливый и вынужденный. Салют 101 орудия возвестил миру о невиданном событии – принятии турецкой конституции. Отныне Османская империя становилась конституционной монархией. Султан Абдул-Хамид II согласился на преобразования ввиду чрезвычайного положения османского государства. Внутренние проблемы перекрывались внешним давлением. Положение трона было шатко. Силы, свергнувшие Абдул-Азиза, приведшие к власти Мурада V и также устранившие его, навязали следующему султану обязательство принять конституцию. Конституционный проект обсуждался в течение осени 1876 года. Ее автор Митхад-паша, которого несколько лет назад Игнатьев наградил нелестной характеристикой «оргия либерализма», встретил сопротивление султана. Проект, составленный по образцу европейских конституций, был отредактирован лично Абдул-Хамидом. Права кабинета и парламента были урезаны в пользу прерогатив монарха. Кстати сказать, Митхад-паша стал первой жертвой османской конституции и лицемерного поведения Абдул-Хамида: спустя месяц великий визирь был арестован и выслан за границу, затем ему позволили вернуться, обвинили в убийстве султана Абдул-Азиза, приговорили к смерти, но султан заменил приговор тюремным заключением и тут же отдал приказ убить Митхада, а для полной уверенности приказал принести его голову⁹¹. Вот с таким человеком пришлось столкнуться Игнатьеву и всей европейской дипломатии на исходе 1876 года.

Небезынтересно отметить, что после провала Константинопольской конференции великим визирем был назначен Ибрагим Эдхем-паша, единственный в XIX веке глава турецкого правительства греческого происхождения (его родители погибли в ходе Хиосской резни). Он оставался на посту весь период русско-турецкой войны.

Конституция Абдул-Хамида объявила всех подданных султана османами, провозгласила равенство их перед законом, турецкий язык и ислам – единственно допустимыми в качестве государственного языка и религии. Славяне не получили прав на национально-религиозную автономию. Порта заявила дипломатам, что теперь посольская конференция потеряла предмет для переговоров. Фактом существования конституции султан прикрывал свое нежелание идти на какие-либо уступки. Получив аудиенцию у Абдул-Хамида, Солсбери заявил султану что при сохранении нынешнего курса Порте не стоит рассчитывать на помощь Англии⁹². 20 января состоялось последнее заседание конференции послов. После нее они покинули берега Босфора.

Игнатьев продолжал работать над строго дипломатическим урегулированием кризиса. Кипучая работа в зимние месяцы дала ему возможность считать, что Россия первенствует среди европейских дипломатов, что она способна направлять общественное мнение, что турки ошеломлены тем фактом, что Европа больше не становится на их сторону. Игнатьев, противник растворения русских усилий в «европейском концерте», теперь же твердо стоял на коллективных мерах обеспечения безопасности славянства. В январе 1877 года Порта отвергла все предложения, выработанные Константинопольской конференцией. Уезжая в Россию, Игнатьев дал турецким сановникам, которые готовы были его выслушать, совет подвигнуть султана исполнить требования конференции относительно Черногории, Боснии, Герцеговины и Болгарии и отправить в Россию чрезвычайное посольство.

Тогда же, в январе 1877 года, была подписана Будапештская конвенция, которая оформила русско-австрийскую сделку: нейтралитет дуалистической монархии в русско-турецком военном конфликте покупался за счет согласия России на оккупацию Боснии и Герцеговины. Ставя под ним свою подпись, австрийцы держали за спиной нож. За два месяца до подписания, в ноябре 1876 года, на совещании у Франца-Иосифа обсуждалась план войны с Россией, если она слишком далеко зайдет вглубь Османской империи. «Такого коварства со стороны Вены в Зимнем дворце не предполагали»⁹³. Горчаков скрывал эти переговоры от Игнатьева, и он должен был довольствоваться только слухами и пространными рассуждениями из писем А. Г. Жомини. Ловушка Рейхштадтского свидания распахнулась в полной мере. Тогда стороны не подписали общего документа, сохранив лишь свои варианты обсуждений территориальных вопросов. С июня 1876 года Австро-Венгрия, ссылаясь на вариант Андраши, постоянно увеличивала свои аппетиты: несколько округов Боснии, потом Босния и Герцеговина, потом эти же провинции плюс «нейтрализация» Сербии и Черногории, то есть их неучастие в русско-турецкой войне. Чужими руками дуалистическая монархия прирастала территориями и становилась полноправной хозяйкой судеб балканских славян. Российское министерство билось за территориальные приращения Сербии и Черногории, за создание между ними общей границы (Новипазарский санджак) и, конечно, платило высокую цену за австрийский нейтралитет.

В феврале 1877 года под председательством императора Александра II было созвано совещание, где обсуждался вопрос о дальнейших действиях России на Востоке. Министры финансов Μ. X. Рейтерн, внутренних дел А. Е. Тимашев и государственных имуществ П. А. Валуев были против войны. Военный министр Д. А. Милютин обращал внимание, что нерешительность бедственным образом сказывается на армии, но войны все же не хотел. Князь А. М. Горчаков настаивал на европейском давлении на Турцию, а если это не сработает – отстраниться от «концерта» и «союза трех императоров», сохранить себе свободу рук и распустить армию. Игнатьев также высказался против войны, исходя из того, что, во-первых, пропущено наиболее подходящее для наступления время; во-вторых, российские цели подчинены видам Австрии. На этих упреках его прервал царь, приказав всем изложить свои мнения письменно⁹⁴. Игнатьев был глубоко убежден, что если и ввязываться в войну при неблагоприятных обстоятельствах, то следует идти до конца – до занятия проливов, «а иначе напрасное пролитие крови и трата денег»⁹⁵.

Александр повелел Игнатьеву отправиться по столицам великих держав, чтобы разведать их позиции. Против визита в Англию – дабы не разжигать антироссийскую пропаганду – высказался Солсбери. С собой Игнатьев вез проект протокола, в котором повторялись основные идеи Константинопольской конференции. В Берлине и Париже документ приняли благожелательно, во французской столице с ним была ознакомлена и итальянская дипломатия. Несмотря на предостережения Солсбери, Игнатьев приехал в Англию, где встретил сопротивление. Англичане ставили условием подписания протокола разоружение русской армии, что, конечно, было неприемлемо. С такими же возражениями русского посла встретили в Вене. Шувалов и Дерби выхолостили первоначальное содержание этого документа, убрав гарантии реформ. 31 марта протокол о «желательности реформ» в Османской империи был подписан. Турция отвергла его, и война была объявлена Александром II12 (24) апреля 1877 года.

Воевать с Турцией никто не хотел – эту акцию державы оставили России. Она была связана конференциями и конвенциями, у нее не было союзников, но, тем не менее, это был не 1853 год. Россия в 1877 году возглавила «европейский концерт» в защиту национально-освободительного движения на Балканах, она исчерпала все средства к достижению мира и имела полное право применить материальную силу.

С открытием боевых действий Η. П. Игнатьев находился при императоре и министре иностранных дел. Государь держал его как главного переговорщика о мире, который рано или поздно будет заключен. Русские войска вступили в Румынию, которая провозгласила свою независимость и соединила свою армию с русской. В штабе русской армии прошли переговоры с сербским князем Миланом. Вступление в войну ослабленной в кампании 1876 года Сербии было очень нужно России, несмотря на противодействие Вены. Белград медлил, несмотря на переход русскими Дуная и на однозначный совет Ставки провозгласить независимость. Делегатам босняков и герцеговинцев Игнатьев ответил, что восстание в их провинциях лишено перспективы, так как воспоследует австрийская оккупация⁹⁶.

Горчаков и Шувалов работали над умиротворением Великобритании. Королева Виктория и премьер-министр Дизраэли вынашивали планы остановить Россию во что бы то ни стало, выдвигали претензии, порой надуманные, на которые пришлось отвечать российской дипломатии. Дважды Александр II заверял английского посла, что проливы и Константинополь не подвергнутся удару. Воинственный настрой Британии был прямо пропорционален успехам русского оружия. Победы русских войск на первом этапе войны вызывали раздражение и в Букингемском дворце, и в Уайт-холле. Напротив, безуспешная осада Плевны как-то примиряла британскую элиту с действительностью. Лондон недвусмысленно дал понять, что в случае затяжной войны он вступится за Турцию. Избежать повторения 1854 года могла лишь быстротечная кампания.

Милютин и Игнатьев были недовольны излишней осторожностью канцлера. 30 мая на совещании у Александра II по вопросу о Болгарии столкнулись две точки зрения на ее судьбу, и сторонники единства болгарских земель победили. Горчакову оставили заботу по поддержанию отношений с Великобританией и Австро-Венгрией, а текущую внешнюю политику взяли на себя Игнатьев, военный министр Милютин и А. И. Нелидов, начальник дипломатической канцелярии при главнокомандующем. В этот момент значение Игнатьева сильно увеличилось. В ставке неоднократно обсуждался вопрос, когда султан запросит мира, после какого рубежа? После падения Плевны? Занятия Софии? Игнатьев настаивал на скорейшем наступлении к Босфору⁹⁷. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич и Нелидов стремились получить полномочия для переговоров с турками, но Игнатьев во избежание ненужного и поспешного перемирия считал, что полномочия на прелиминарные переговоры должны даваться только государем и только тогда, когда султан примет безусловные основания для них. Основаниями для перемирия могли быть только решение Константинопольской конференции и Лондонский протокол, модифицированные с учетом реалий того дня. В конце ноября пала Плевна – период военных неудач кончился.

В декабре 1877 года Игнатьев собственноручно набросал проект будущего мирного договора, который был вручен великому князю как руководство. В проекте Игнатьева значилось: 1) Болгария – самоуправляющееся княжество с христианским правителем, платящее дань; 2) независимость и территориальные уступки Черногории; 3) независимость и территориальные уступки Румынии и Сербии; 4) автономное управление Боснии и Герцеговины; 5) контрибуция и последующее соглашение о правах России как причерноморского государства. Вопрос о проливах был включен Игнатьевым в текст, но по настоянию Горчакова и царя он был снят до решения общеевропейского конгресса.

Чтобы мирный договор мог быть скреплен подписью канцлера, который не хотел уступать эту честь Игнатьеву, Одесса и Севастополь были назначены теми пунктами, куда должны были явиться турецкие переговорщики и куда безопасно, в силу слабого здоровья, смог бы приехать князь Горчаков⁹⁸. Впоследствии обсудив эти условия между собой, император и Горчаков убрали из проекта упоминания об Одессе и Севастополе и начертали провести переговоры при Главной квартире. Уже тогда главные творцы российской дипломатии понимали, что необходимо закрепить послевоенное положение международным признанием. Игнатьев видел это как возобновление прерванной в январе 1877 года Константинопольской конференции и хотел провести ее там же, в турецкой столице. С учетом болезненного состояния канцлера он согласился на все те же Одессу или Севастополь. Игнатьев не спешил покидать Петербург и заранее присоединиться к Главной квартире – он хотел оказаться в Стамбуле и влиять на дипломатический корпус. Князь Горчаков не поддерживал его, считая, что Игнатьеву надлежит подписать мир только с турками и не преувеличивать опасности будущего конгресса. Князь ошибочно полагался на содействие Бисмарка и Андраши. Ошибка будет дорого стоить российской дипломатии.

Препирательство Игнатьева с Горчаковым привело к его опозданию в Ставку. 19 января в Адрианополе – к сожалению для посла, – было подписано перемирие, а Игнатьев прибыл 27 января. Начались переговоры о мире. Великобритания ввела свой флот в Мраморное море, нарушив нормы международного права. Эта акция была не столько в помощь туркам, которые в ней не нуждались, и султан Абдул-Хамид даже выступил с протестом против нарушения его суверенитета. Великобритания стремилась навязать свою волю России в Восточном вопросе. В ответ русские войска еще ближе подошли к Стамбулу и заняли его предместье Сан-Стефано, куда переехала Ставка и где продолжились усилия Игнатьева и Нелидова по достижению мира. Игнатьев согласился с тем, чтобы пограничные вопросы были решены специальной разграничительной комиссией, с тем, чтобы между Сербией и Черногорией осталась бы полоса земли, принадлежащая Османской империи и связывающая Албанию с Боснией и Герцеговиной; с тем, чтобы большая часть контрибуции была бы возмещена территориальными уступками в Азиатской Турции; с тем, чтобы турецкий броненосный флот остался в османском ведении. 19 февраля (3 марта) 1878 года мир был подписан – Николай Павлович Игнатьев находился в зените своей славы и карьеры. И уже в этом году он сойдет с политической арены, как и Сан-Стефанский договор перестанет быть политической реальностью.

Ставя под договором свою подпись, Игнатьев уже предвидел его пересмотр, так как возникновение большой независимой Болгарии, что было следствием договора, противоречило интересам Австро-Венгрии и Великобритании. Они расценили договор как неслыханную дерзость. Конечно, граф Д. Андраши обратил внимание на нарушение духа Будапештской конвенции. Британия и Австро-Венгрия принялись за военные приготовления. В поисках компромисса Петербургский кабинет искал содействия князя Бисмарка. Тот обещал свою поддержку любому русскому проекту лишь бы он был согласован с Веной. Оказывать давление на Франца-Иосифа и Андраши Бисмарк не стал.

После прекращения боевых действий Η. П. Игнатьев в марте 1878 года был послан в Вену для зондажа австрийской позиции – эта миссия принесла ему только разочарование. Венские правители обвинили Игнатьева в сознательном нарушении интересов дуалистической монархии. Канцлер и министр Андраши негодовал против новых границ Болгарии; Сербии и Черногории. Вена отказалась признавать договор до рассмотрения его на конгрессе.

Начались переговоры с Англией, ради которых Игнатьев составил проект уступок со стороны России. Он допустил, что Болгария будет разделена, но в границах Сан-Стефанского договора, по которому болгарская территория значительно больше той, что проектировалась на Константинопольской конференции. Однако сдача русских позиций произошла в ходе переговоров Шувалова с новым главой Форин Офис Р. Солсбери.

Бисмарк взял на себя роль «честного маклера» и, воздержавшись от озвучивания своей позиции по Восточному вопросу, пригласил державы в Берлин на конгресс.

На правительственных совещаниях канцлер Горчаков и его ближайшие помощники А. Г. Жомини и Н. К. Гирс придерживались компромиссной линии поведения, им оппонировали Η. П. Игнатьев, А. И. Нелидов, Д. А. Милютин, желавшие дать отпор английским и австрийским покушениям на Сан-Стефанский договор. Кандидатура Игнатьева рассматривалась для назначения в состав делегации на Берлинский конгресс в качестве второго уполномоченного. Англия, Германия и Австрия отклонили его кандидатуру. Вместо Игнатьева был назначен Шувалов.

Пересмотр Сан-Стефанского мира на Берлинском конгрессе стал результатом вынужденного отступления российской дипломатии. К печальному итогу привело несколько причин: во-первых, изоляция России, во-вторых, территориальные претензии балканских государств друг к другу; в-третьих, ни Черногория, ни Сербия, ни Греция не поддержали Россию в последующем урегулировании, а обратились к ее соперницам; в-четвертых, слабость русских сил для продолжения войны против австрийской пехоты и английского флота.

День заключения Берлинского трактата 1(13) июля 1878 года одинаково тяжело пережили и Александр II, А. М. Горчаков и Η. П. Игнатьев. Получив отпуск, Игнатьев провел все лето 1878 года в деревне. По возвращении в Петербург он написал Александру II записку, где сравнил условия Сан-Стефанского и Берлинского трактатов и оценил ущерб, который понесла Россия на Балканах. Правительственные круги, в том числе канцлер Горчаков, посол в Лондоне П. А. Шувалов и даже император критиковали Игнатьева за превышение полномочий, якобы имевшее место при заключении мира с турками. По этой причине возобновления дипломатической карьеры Игнатьева в 1879 году не произошло. Он не был возвращен в Константинополь, не состоялось его назначение в Рим.

Η. П. Игнатьев, безусловно, сыграл важную роль в церковных делах Ближнего Востока. Дипломатическая работа в Османской империи обязывала дипломата быть экспертом в церковных делах, так как под османской властью находились четыре ближневосточных православных патриархата: Вселенский, Антиохийский, Иерусалимский и Александрийский. Турки контролировали Святые места и охраняли статус-кво в них между православными (греками), католиками, армянами, сиро-коптами, эфиопами. Многоголосие противоречивых интересов, вмешательство великих держав, а также древность взаимных претензий и шаткость турецкого арбитража – вот главные компоненты религиозной нестабильности на Востоке. «Едва ли не самую большую часть своего времени» Игнатьев посвящал изучению сложных казусов церковной политики, хотя в самом начале своей миссии собирался не вмешиваться в дела духовенства⁹⁹. Он научился быстро ориентироваться в хитросплетениях восточной религиозной жизни.

Игнатьев прибыл в Турцию с твердым убеждением в необходимости поддерживать Православную Восточную Церковь, сохранять ее внутреннее единство и связь с Россией. Укрепление авторитета Русской Церкви также входило в его замыслы. Единство и авторитет православия в середине XIX в. подтачивались несколькими факторами: «секуляризация имущества Православных Церквей и монастырей в княжествах; филетизация Православия по принципу национальной принадлежности, эллинизация системы управления восточными патриархатами, церковные реформы, намеченные османскими властями, деятельность католических и протестантских миссий в Турции и обозначившееся в период Крымской войны отчуждение греческой церковной иерархии, видевшей в русских своих прямых конкурентов за будущее наследие Османской Империи»¹⁰⁰.

Весь перечисленный комплекс проблем отчетливо явился в Палестине, где после Крымской войны была возобновлена деятельность Русской Духовной Миссии и на Святой Земле ожила многообразная русская религиозная жизнь. Особенностью существования Русской Палестины была конкуренция Священного Синода и Министерства иностранных дел, и на Игнатьева то и дело падали функции то передаточного звена между Миссией и Синодом, то регулятора их отношений. «Позиции Синода и МИД часто оказывались различными; системный подход в решении ежедневных вызовов отсутствовал»¹⁰¹.

Среди главных забот Игнатьева на Святой Земле – проекты преобразования Русской Духовной Миссии в институт апокрисиария (представителя Русской Церкви при патриаршем престоле); урегулирование межконфессиональных конфликтов на Святых местах; разрешение конфликтов с Синайской епархией и Иерусалимской патриархией и многое другое. «Не знаю, куда деваться с делами Александрийского престола, Синая, Антиохийского Патриарха и Вселенской Церкви», – писал Игнатьев архимандриту Антонину (Капустину)¹⁰².

Архимандрит Антонин – выдающийся церковный деятель, ученый и публицист, верный союзник Игнатьева. Они познакомились в начале 1860-х гг. в Константинополе; и тогда же между ними установилась прочная духовная связь, которая поддерживалась затем многие годы посредством как деловой, так и искренней дружеской переписки. Игнатьев ценил в Антонине живость ума, дипломатический талант, мастерское владение пером.

При неизменности высокой степени доверия, существовавшей между корреспондентами, искры все же проскакивали. Посол без прикрас мог выразить архимандриту свое неудовольствие. Так, например, Игнатьев отчитал Антонина за распространение сведений о том, что будто в середине 1869 г. не были выплачены деньги Синайской обители за услуги, оказанные монахами России¹⁰³. Первоначально Игнатьев был против земельных приобретений, посредством которых архимандрит Антонин реализовывал свой собственный, альтернативный проект развития Русской Палестины. Если начальник Русской Миссии полагал дело сделанным только фактом покупки земли на чужое имя, то для Игнатьева это представлялось наивным, ибо приобретения следовало закреплять разрешением Порты и причем таким образом, чтобы не возбудить межконфессиональных раздоров из-за статус-кво ни с мусульманами, ни с католиками. Ему не хотелось возиться с «клочками земли», что вполне понятно при сопоставлении масштабов стоящих перед посольством политических задач. Естественно, что и денег на приобретения Игнатьев не давал: «Бодрствуйте в Иерусалиме, делайте свое дело с расчетом и тактом, а за нами дело не станет. Если средств у Вас нет – прискорбно, но могу сказать, что и мне их не дают, что не мешает мне, однако, постоянно бороться, не рассчитывая ни на какую помощь...»¹⁰⁴

Именно отца Антонина Игнатьев видел в должности русского апокрисиария. Идея разместить апокрисиария в Константинополе принадлежала одному из предшествующих начальников Русской Духовной миссии, архимандриту Порфирию (Успенскому). Осенью 1865 года отец Антонин предложил Синоду учредить Миссию в Константинополе, преобразовать нынешнюю Иерусалимскую миссию в русский монастырь (синодальную ставропигию), назначить наместника монастыря и подчинить его Константинопольской миссии. Проект был поддержан Игнатьевым, но встретил сопротивление со стороны митрополита Филарета и был в конце концов отвергнут в начале 1867 года. Вторая попытка воплотить идею в жизнь пришлась на время после смерти святителя Филарета. Но теперь уже резко против преобразований высказался обер-прокурор Синода, который обвинил Антонина в неисполнении поручений. Вопрос об апокрисиарии был снят.

Ведомственное положение Русской Духовной миссии было неопределенным. Ее начальник подчинялся Синоду он обязан был помогать русскому консулу в Иерусалиме, а Палестинская комиссия ведала постройками на принадлежащих Миссии территориях. Петербургским чиновникам даже казалось целесообразным закрыть Миссию, но Игнатьев отстаивал ее существование.

В период пребывания графа Игнатьева на посту посла в Константинополе была решена задача общехристианского значения – был отремонтирован купол храма Гроба Господня и спасена от разрушения ветхими частями старого купола великая святыня – место погребения Спасителя. Судьбу реконструкции решали Россия и Франция, и их путь к общему решению был долог и труден. Стороны решили сообща реконструировать купол ротонды Святого Гроба в 1861 году в 1862 году они подписали протокол о ремонте при участии Порты. Согласно этому документу Франция, Россия и Турция соглашались немедленно приступить к ремонту купола и поделить расходы поровну на французскую, российскую и турецкую части. Французская и русская стороны назначали двух архитекторов, которые обязаны были действовать во взаимодействии с послами Франции и России и в согласии с местными турецкими властями. Архитекторам предписывалось избегать в декорировании ротонды и ее купола символов какой-либо одной конфессии в ущерб другой – таким образом они собирались нейтрализовать купол. Турция обязывалась предоставить административную и материальную помощь в строительстве. К протоколу был приложен параграф о том, что соглашение не дает никому права изменить статус-кво в Святых местах.

Протокол от 5 сентября 1862 года Игнатьев называл «западней, в которую вовлек нас Лобановский», имея в виду своего предшественника, князя Лобанова-Ростовского¹⁰⁵. Ни в самом документе, ни в приложениях к нему границы «нейтрализации» не были указаны. Кроме того, Франция и Россия имели разные цели в этом проекте: французы стремились нейтрализовать весь храм, русские хотели сохранить статус-кво. Кардинальные различия подходов к реконструкции привели к тому, что работы застопорились уже на стадии обследования. В конце 1862 года французский и русский архитекторы не смогли подписать идентичные отчеты своим министерствам. Французы давили на русское консульство, требуя активных совместных действий, однако ответом им было то, что проект согласовывается между правительствами. Ремонту купола грозило быть забытым под кипой многочисленных министерских споров и согласований. Такой застал святокупольную проблему Игнатьев.

Еще со времен службы в Азиатском департаменте он питал глубокое недоверие к французам, обвиняя их в желании захватить святыни, принадлежащие православным. В силу строительной необходимости архитекторы сочли нужным переложить и барабан купола. На барабане были греческие надписи и изображения, и их исчезновение нанесло бы урон греческой общине. Россия поддержала единоверцев, и работы были приостановлены. Как и его предшественник Е. П. Новиков, Игнатьев не давал разрешения на начало работ до тех пор, пока не будет урегулирован спор вокруг барабана. Посол Франции Мустье постоянно критиковал Игнатьева за препятствия, чинимые им и его правительством. Дискуссия затянулась на 1863 и 1864 гг.

В октябре 1864 года императоры Наполеон III и Александр II встретились в Ницце и, помимо других вопросов, договорились о судьбе купола. Визит носил частный характер, что, вероятно, также способствовало достижению компромисса, который во французском министерстве был зафиксирован с формулировкой: «Русский император продемонстрировал Его Величеству свой принципиальный примирительный настрой»¹⁰⁶. Однако свидание в Ницце не придало «проекту двух императоров» желанного ускорения. В начале 1865 года супруга Наполеона III императрица Евгения выступила с предложениями, облеченными в форму циркуляра, к королевам и принцессам Европы. Ее идея заключалась в том, чтобы снести ротонду и построить новый храм. «Следовало бы... полностью возвести храм Святого Гроба по новому плану, в больших пропорциях, чтобы в нем хватило места всем конфессиям»¹⁰⁷. Игнатьев отнесся к этому как к очередной уловке французов. Проект был быстро забыт и никак не отразился на текущей дипломатии.

В июне 1865 года генеральный консул Франции в Иерусалиме Э. де Баррер обобщил проблемы, которые мешали франко-русскому диалогу о куполе, и предложил пути их решения. В своей записке де Баррер констатировал, что препятствием для начала работ является нерешенность четырех вопросов, а именно: изображения евангелистов на барабане купола; греческие надписи с именами апостолов; привилегированное положение греческого монастыря, выходящего на верхнюю галерею с лампадами; исключительное право греческого духовенства зажигать лампады в дни своих праздников. Его предложения сводились к тому, чтобы, во-первых, написать изображения четырех евангелистов в византийской манере до времен разделения Церквей; во-вторых, написать имена евангелистов на древнесирийском языке; в-третьих, открыть доступ к галерее лампад для трех конфессий; в-четвертых, принять от российской и французской Императриц дар в виде однообразных лампад¹⁰⁸. А. М. Горчаков запросил мнение Η. П. Игнатьева, а Игнатьев – мнение А. Н. Карцова, консула России в Иерусалиме. Российская дипломатия стояла перед непростым выбором: простой отказ от предложений Франции мог обернуться дипломатической катастрофой. Консулу Карцову удалось убедить патриарха Иерусалимского Кирилла II отойти от извечной позиции «non possumus». Карцов говорил, что Франция вот-вот потеряет терпение и откажется от протокола 1862 года, предоставив решение о куполе самому духовенству; католическое и греческое духовенство никогда не договорятся сами, и оставленный всеми купол рухнет на Гроб Господень¹⁰⁹. Патриарх Кирилл нашел рассуждения А. Н. Карцова справедливыми и выказал готовность идти на ограниченный компромисс.

Предварительное соглашение Карцова и Патриарха Кирилла легло в основу донесения Игнатьева в Петербург. Игнатьев считал возможным пока не отказываться от позиции «non possumus», чтобы использовать ее в качестве средства повышения цены за предстоящие уступки латинянам¹¹⁰. На основе его предложений Горчаков отправил ответ французам. Критикуя план Баррера, упрекая его в тенденциозности, в отступлении от статус-кво, тем не менее, российское правительство признавало его позитивное значение.

Патриарх Кирилл II, А. Н. Карцов и Η. П. Игнатьев сочли возможным принять первый (изображения евангелистов), второй (греческие надписи) и четвертый (единый стиль лампад) пункты плана Баррера. Особенный интерес представляет развитие третьего пункта, где речь шла о верхней галерее ротонды. В проекте Карцова – Игнатьева (как его излагал Горчаков) вопрос о галерее разделялся на две проблемы: во-первых, доступ в лампадную галерею и, во-вторых, право греков зажигать лампады только по своим праздникам. Доступ в галерею принадлежал грекам по праву – имевшиеся в их руках документы гарантировали исключительность данного права. Это было слабое место в плане Баррера, чем и воспользовались русские дипломаты: «Нельзя больше оспаривать документы на это владение, как и владение другими частями церкви. Вступать на подобный путь – значило бы открыть дорогу бесконечным спорам, для которых... нет компетентного суда»¹¹¹. В таком изложении позиция российской стороны выглядит более удовлетворяющей духу компромисса, чем у самого де Баррера, и в этом была несомненная заслуга Игнатьева. Таким образом, оставаясь безусловными хозяевами верхней галереи, греки могли пойти на соглашение об освещении храма в праздничные дни православного и католического календаря. Карцов еще за два года до этих переговоров предлагал, чтобы храм освещался по всем праздникам, вне зависимости от его конфессиональной принадлежности.

Французская дипломатия продолжала убеждать российских коллег исходя из логики нейтрализации, но упорство продолжалось недолго. В конце января – начале февраля 1866 года МИД Франции оповестил послов в России и Турции о желании Наполеона III завершить дело обновления купола. В адрес России выдвигались только два условия для совместной работы: во-первых, уничтожение надписей и изображений на барабане купола; во-вторых, освещение верхней галереи греками во время латинских праздников¹¹². Таким образом, дверь и лестница, соединяющие верхнюю галерею купола и греческий монастырь, были выведены из-под нейтрализации и оставлены за православными. Французы не признали право греков на спорную галерею; но оставили ее в их владении в силу сложившегося статус-кво. «Дело купольное кажется, улаживается – писал Игнатьев архимандриту Антонину. – Мне кажется, что надо уговорить Патриарха и ударить по рукам, чтобы не дать остынуть Имп. Наполеону и не способствовать появлению новых препятствий. Помогите А. Н. Карцову словом и делом во святом предприятии»¹¹³.

Архитекторы К. Мосс и М. И. Эппингер получили новые инструкции и летом 1866 г. отплыли во Францию на закупки необходимого для строительства материала. В конце года Η. П. Игнатьев и поверенный в делах посольства Франции Бонньер выступили с идентичными нотами в адрес Порты и добились ее повеления Иерусалимскому паше всячески содействовать восстановлению купола Святого Гроба.

Для безопасности паломников и священнослужителей под старым куполом было установлено временное перекрытие. Старый купол был полностью разобран. В июне 1867 года отец Антонин отмечал полное согласие между всеми сторонами, ведущими работы в храме: «Постройка купола идет отлично. К августу г. Эппингер надеется покончить всю каменную работу. Согласие по сим работам между архитекторами, консульствами и начальствами разных вероисповеданий пока примерное»¹¹⁴. Таковыми они и оставались до окончания работ. Символический памятный медальон, помещенный в орнамент росписи купола ротонды? запечатлел имена двух архитекторов: Эппингера и Мосса, а также художника Зальцмана – трудами которых совершалось столь важное для всех христиан дело.

Объясняя успех святокупольного дела, Η. П. Игнатьев отдавал должное благожелательной позиции Порты: «Успех дела обязан той поддержке, которую мы нашли у Порты: в действительности, я склонил ее принять сторону греков, апеллируя к тому, что оттоманское правительство должно защищать собственных подданных в Иерусалиме от посягательств иностранцев»¹¹⁵.

Помимо реконструкции ротонды Игнатьеву пришлось заниматься улаживанием страстей вокруг пещеры Рождества. В мае 1865 года произошел рецидив спора о Святых местах, когда францисканцы, так и не сумев договориться с другими общинами о пользовании пещерой Богородицы в Вифлееме, захватили святыню, построили вокруг нее стену и навесили железную дверь. По требованию Игнатьева Порта отдала приказ сломать стену и открыть доступ к святому месту для православных. В Париже инцидент не вызвал никакого интереса, и консулу было предписано уладить вопрос на месте.

Дипломатическим урегулированием последствий пожара 7 мая 1869 года в пещере Рождества в Вифлееме пришлось заниматься сотрудникам Игнатьева, так как сам он находился в России. Спорные вопросы об иконах и коврах, несмотря на рвение французского консула Сенкевича, не были подняты на уровень политического осложнения. Россия, Франция и Турция решили восстановить убранство пещеры в рамках статус-кво. В сентябре 1869 г. стороны пришли к соглашению: во-первых, восстановить гобелены над сводом пещеры за счет всех трех духовенств, во-вторых, восстановить боковые гобелены (с латинскими знаками) за счет Франции при согласии России при помощи турецких властей, в-третьих, одновременно с этим разместить православные иконы и ковры.

Следующий сюжет церковной дипломатии – «Синайское дело», происходившее в 1860-х гг., примечательно в двух отношениях. Во-первых, тогда Антонин силой своей аргументации убедил Игнатьева поменять свою точку зрения на противоположную. Во-вторых, в ходе его был закрыт вопрос о принадлежности Синайской Библии. Напомним, что архимандрит-игумен Синайской горы рассорился сначала с Иерусалимским патриархом и вопреки правилам получил хиротонию у Вселенского патриарха, а затем из-за его крутого нрава и материальной несдержанности последовал разрыв с Синайской обителью. В январе 1867 года синайцы постановили низложить игумена, избрали себе главой архиепископа Каллистрата, который получил хиротонию в Иерусалиме. Игнатьев держался стороны низложенного игумена Кирилла, считая необходимым отдать его дело на суд четырех патриархов, но Антонин убедил его в правоте действий синайцев. В создавшейся ситуации Игнатьев решил урегулировать спор вокруг Кодекса IV в. из библиотеки монастыря. Кодекс был привезен в Петербург немецким ученым К. фон Тишендорфом в 1859 году, который пользовался покровительством русского правительства. Но вследствие волнений в Синайской обители дарственный акт был дан только через девять лет. «В знак нашей признательности за таковые и столькие благодеяния, даруем Его Императорскому Величеству Самодержцу всея России Александру II древнюю и священную Синайского монастыря рукопись Нового Завета, и да будет отныне эта рукопись считаться полной и неотъемлемой собственностью Его Императорского Величества», – гласил акт от 17 сентября 1868 года.¹¹⁶ Он стал прямым следствием урегулирования Синайского конфликта силами Η. П. Игнатьева и архимандрита Антонина. В благодарность Игнатьев передал братии материальную помощь и ордена.

Тогда же была улажена размолвка между Кириллом II Иерусалимским и Российским Синодом. Последний был оскорблен запретом архимандриту Леониду (Кавелину), предшественнику отца Антонина на посту начальника Русской Духовной миссии, служить в Святых местах. Между иерархами произошел конфликт, болезненно сказавшийся на отношениях России с Патриархатом. Игнатьев долго упрашивал Антонина воздействовать на Кирилла II, чтоб тот написал извинительную грамоту. В 1868 году этот документ был получен в Петербурге, и инцидент был исчерпан.

Греко-болгарский конфликт 1872 года возымел самые неприятные последствия для Святой Земли. Союзник России Иерусалимский патриарх Кирилл II за свой отказ подписать проклятие Болгарской церкви был объявлен схизматиком и низложен собственным Синодом 8 ноября 1872 года. Местоблюстителем стал митрополит Газский Прокопий. Для Игнатьева низложение стало сильным потрясением. Он немедля предложил Горчакову отреагировать на «беззаконные» действия секвестром доходов с имений Иерусалимского Патриархата в России. Замораживание денежных потоков должно было отрезвить зарвавшихся греков. Так представился удобный случай жестко пресечь попытки греческого духовенства присвоить себе исключительные права на Святые места. Долгое время греки настаивали на принадлежности им палестинских святынь по праву национальной собственности. Такое поведение резко контрастировало с осуждением филетизма на недавнем Константинопольском соборе. Игнатьев решил наказать святогробцев за упорство в этом противоречии. Предвидя, что снятие секвестра станет предметом переговоров между Россией и патриархатом, Игнатьев задумывал выставить за него высокую цену в виде уступок в пользу русским паломникам. Но удержанием доходов дело и ограничилось. Признанный султаном, новый патриарх примирился с российским Синодом, а спустя несколько лет произошло примирение с низложенным патриархом Кириллом.

Настало время подвести итог. Игнатьев был энергичнее и решительнее Горчакова – не только в силу возраста, но в силу различного подхода к внешней политике. Игнатьев олицетворял великодержавную поступь России на всех направлениях: Европа, Восток, Средняя Азия, Дальний Восток. Игнатьеву было чуждо чувство «европейского концерта», он был человеком другой, последующей эпохи международных отношений. Берлинский конгресс был последним съездом глав правительств и виднейших дипломатов всех великих держав в XIX в. После него державы разошлись по блокам (Тройственный союз и франко-русский союз), а Великобритания объявила о «блестящей изоляции». «Европейский концерт» умер после унижения России и Болгарии на конгрессе 1878 года. Отныне дипломатия перестала быть всеевропейской, она стала национальной и блоковой. Смене вех европейской истории свойственна та же размытость границ, как и смене поколений. Горчаков принадлежал к поколению уходящему, поколению «концерта» и Венской системы. Игнатьев – яркий образец русской дипломатии периода империализма. Злая ирония судьбы состояла в том, что его блестящая карьера закончилась как раз с наступлением перемен в международных отношениях, и он никак не сумел проявить себя в этих новых условиях. Продолжению его карьеры препятствовали и МИД, и цари Александр II и Александр III, и европейские дворы¹¹⁷.

В истории такого громадного явления международных отношений, как Восточный вопрос, граф Игнатьев сыграл выдающуюся роль. Он стал достойным проводником 150-летней политики России по ограждению славянства от бесчинств турецкого владычества и поддержке национального освобождения народов Балканского полуострова. Сан-Стефано не случайно воспринимался современниками, в том числе и турецкими министрами, как конец Османской империи, этой тюрьмы христианских народов. Ее развал был отсрочен в Берлине, а также последующими склоками освобожденных государств. Но меч, нанесший тогда решающий удар по Турции, был в руках Николая Игнатьева.

В Горчакове было больше реализма и прагматизма, чем в Игнатьеве, но это вовсе не означает, что первый действовал всегда и во всем правильно, в то время как второй ошибался. Нет, дипломатических ошибок не избежал никто. И оба были в равной степени реалистами и прагматиками, когда речь шла об актуальных политических решениях. Они расходились в стратегических воззрениях. И нельзя сказать, что игнатьевская линия, стань он министром иностранных дел, была бы иллюзорной, построенной лишь на мечтах, славянофильских симпатиях и изоляционизме. Русская политика была бы другой. Альтернатива всегда присутствует в конкретном моменте, который превращается в историю непреодолимой силой бега времени, забирая с собой в вечность как принятые решения, так и проекты, планы, замыслы, идеи.

А. М. Горчаков занимает в российской историографии преобладающее положение. Отчасти это справедливо, учитывая, что именно на его долю выпало расставание с общеевропейской охранительной политикой графа К. В. Нессельроде и перевод российской политики на рельсы по-разному понимаемых национальных интересов. Внутреннее обновление страны сочеталось с обновлением ее внешнеполитического арсенала. В тени Горчакова, кумира тех и последующих лет, незаслуженно остался ряд видных деятелей министерства, в том числе и граф Η. П. Игнатьев. Возможно, и случайно, но все же символично то, что портрета Игнатьева нет на страницах юбилейного издания «Очерки истории Министерства иностранных дел. 1802–1902». Однократное упоминание и рисунок из журнала «Всемирная иллюстрация», рассказывающий о подписании Сан-Стефанского мирного договора, – вот и всё, чего удостоился оппозиционер линии Горчакова. И одна из задач нашего нынешнего и будущего поколений историков – вернуть забытым и превратно понятым деятелям прошлого то значение и достоинство, которое заретушировали современники и последующие историографические наслоения.

В продолжение целых двенадцати лет (1864–1876 гг.) делами Российского посольства в Константинополе заведовал генерал Николай Павлович Игнатьев. В то время между властями обители и российским посланником в Константинополе сложились искренние дружеские отношения. Игумен монастыря архимандрит Герасим, духовник отец Иероним и отец Макарий постоянно прибегали к помощи Игнатьева в трудных ситуациях. По сохранившейся переписке старцев с посланником можно судить, какие доверительные и доброжелательные отношения были выстроены у него с монастырем. Отец Макарий в речи, произнесенной в Константинополе в 1874 году по случаю десятилетнего пребывания Η. П. Игнатьева на посту посланника так охарактеризовал этот период: «Промыслу Божию угодно было поставить Вас представителем русского народа в той стране, откуда он принял истину христианской веры и получил свет Евангелия Христова. Как тогда при разделении Церквей предпочитая истину, он принял православие, так и теперь при новом разделении¹¹⁹, случившемся в самом православии, он руководим тою же истиною, принял на себя священный долг примирительства. Вот уже десять лет Ваше Высокопревосходительство трудитесь как представитель Российской Державы на Востоке, и, если кто пожелает видеть плоды этих трудов Ваших, тому следует только сравнить, в каком состоянии находилось влияние России на Востоке в 1864, и в каком оно находится в 1874 году. Каждый беспристрастный почитатель истины с сердечным убеждением отдает достойный долг справедливости тем христианским началам, на которых Вы основываете все свои действия. Православная Россия и все многочисленные славянские племена с глубоким чувством любви и благодарности смотрят на неустанные труды Ваши, благословляют Вас и гордятся Вами. Но этого мало, Ваши дела не ограничиваются только настоящим временем и не изгладятся совершенно с окончанием событий, их заметит на своих страницах история народов, их внесет в свои скрижали история Православной Церкви. Вот и древняя русская обитель на Афоне, которая с тех же первых веков Христианства России составляет ее собственность, теперь к Вам спешит за помощью и покровительством и от Вас ожидает счастливых дней, когда ей можно будет безмятежно почить, как прежде, под сильным и славным знаменем своего Отечества».

Такое же искреннее теплое и, даже можно сказать, сыновнее отношение было у Николая Павловича к Русскому монастырю на Афоне. Старцы обители признали его ктитором обители и внесли имена Игнатьева и членов его семьи в ежедневный синодик сразу после первого посещения посланником обители в 1866 году. «Милостивые внимание и благорасположение Его Превосходительства к нам, смиренным, возбуждает нас к молитвенной памяти о здравии и спасении их», – говорит отец Иероним архимандриту Леониду (Кавелину), который сопровождал Игнатьева в его поездке на Афон.¹²⁰ «Не нахожу слов, чтобы достойно возблагодарить Вас и братию за неизменную и неослабную память о мне, грешном, и о всем семействе моем. Мысленно часто к вам переношусь, и тянет меня посетить Св. Гору и побывать у вас! Много воды утекло с тех пор, как мы не виделись, и было бы, о чем побеседовать мне с Вами», – пишет граф из Петербурга афонским старцам в письме от 6 марта 1886 года. Η. П. Игнатьев, в отличие от своих предшественников и, увы, многих последователей, понимал роль афонской обители как форпоста русских интересов на Востоке и всем, чем мог, помогал ей. Отцы же монастыря, радея о процветании вверенной им обители, обращались к посланнику по самому даже малейшему поводу.

Взаимодействие Игнатьева с русскими афонскими старцами выходило за рамки его служебных обязанностей. С того времени как Игнатьев в 1864 году занял пост посла, и до самой его кончины в 1908 году граф был тесно связан с Русской обителью, отстаивал интересы монастыря в Петербурге, участвовал практически во всех проектах монастыря. Проекты эти были разнообразны. Монастырь восстанавливал храм в Мирах Ликийских, возводил храм на Шипке, создавал подворье в Москве, поддерживал храм в Варне. При этом у монастыря возникало множество проблем, для решения которых надо было взаимодействовать со Вселенским Патриархом, Протатом и отдельными монастырями. За спиной монастыря стояла сильная Россия, которая, правда, по вине некоторых нерадивых дипломатов иной раз относилась к русским афонским инокам с подозрением. Зато представители других афонских монастырей отчетливо понимали связь Руссика со своей великой родиной и сами часто просили власти Пантелеимонова монастыря содействовать им в их просьбах, адресованных российскому правительству или посольству в Константинополе.

Оживленная переписка Николая Павловича и старцев монастыря, охватывающая почти пятидесятилетний период, является ценнейшим историческим материалом. Письма Игнатьева, адресованные старцам обители, показывают его отношение к обители, выходящее за пределы политической и дипломатической сферы, и даже попечительства и благотворительности. Часто Николай Павлович не скрывает своей сыновней любви к обители, к старцам монастыря, просит поминать его в молитвах и испрашивает духовной поддержки в многочисленных тяжелых обстоятельствах, испытаниях и бедах, обрушившихся на него за долгий период его жизни. Русские монастыри знали много примеров благотворительности, многие имели выдающихся ктиторов. Достаточно вспомнить камергера А. Н. Муравьева, которому Андреевский скит обязан своим необычайно быстрым и успешным становлением. Но трудно найти еще подобный пример в истории русского монашества, когда ктитор вел столь обширную переписку с монастырем, вникал в каждую проблему обители. Услышали отцы монастыря о благотворителе А. И. Кузнецове – и за советом к Игнатьеву, с просьбой о посредничестве. Случился пожар в Покровском храме – Игнатьев дает технические советы по восстановлению храма. Попали представители монастыря, родственники архимандрита Макария (Сушкина), в неприятную ситуацию с судебным исходом – опять Николай Павлович в курсе. Славянский комитет строит храм-памятник на Шипке – и граф Игнатьев обращается в любимый им монастырь с просьбой написать иконостас. Из переписки видно, с какой тщательностью Николай Павлович контролировал процесс написания икон. Наконец граф решает устроить в своем имении Круподеринцы небольшой восточный оазис с храмом в византийском стиле, и уже настоятель Руссика архимандрит Андрей помогает бывшему послу в Константинополе.

Большое расстояние, отделяющее Святую Гору Афон от Петербурга, не стало помехой для тесного, даже, можно сказать, симфонического, взаимодействия русского дипломата Николая Павловича Игнатьева и Русского Пантелеимонова монастыря.

Фактически его переписка с афонской обителью может служить своего рода историческим описанием монастыря, может быть и неполным, но отражающим такие моменты жизни монастыря, взгляды и внутренние побуждения отцов, которые остаются вне историко-архивного изложения. Перелистывая письма иеросхимонаха Иеронима, архимандрита Макария и архимандрита Андрея и, конечно же, самого Николая Павловича Игнатьева, мы открываем лучшие страницы истории Свято-Пантелеимонова монастыря середины XIX – начала XX века.

Можно сказать, что благодарность, высказанная отцом Макарием Николаю Павловичу в процитированном выше письме, вполне соответствовала его заслугам и его роли в судьбе русской обители. Кстати, Игнатьев и в 1866, и 1867 году сам приезжает в Пантелеимонов монастырь на Афон. В 1871 году в Константинополе Игнатьева посещает иеромонах Макарий. В письме от 18 мая того же года о. Герасим выражает «чувство благодарности за ваше истинно христианское расположение как к нашей худости, так и к судьбам нашей обители», поскольку незадолго до этого три главные русские обители на Афоне обратились к Игнатьеву с просьбой урегулировать отношения русских афонских монахов с Родиной. Хотя и Пантелеимонову монастырю, и Андреевскому и Ильинскому скитам был разрешен сбор пожертвований в России, но одновременно продолжало действовать законодательство: «чтобы лица (т. е. духовные) отнюдь не были, вопреки указу 11 июля 1816 года русскими подданными по происхождению, принявшими пострижение за границею».

В 1879 году отцы монастыря писали Николаю Павловичу по поводу развернувшейся в России кампании против русских иноков и о российских дипломатах, породивших циркуляр Министерства внутренних дел, направленный против русского монашества на Востоке и на Святой Горе, в частности. На этот циркуляр радостно ссылались некоторые враждебные русским представители греческого духовенства. Донесения русских дипломатических агентов, зараженных либеральным духом того времени, подхватывали русские и греческие газеты и клеймили русских афонских монахов, а вместе с тем позорили Святую Гору, пользовавшуюся благоговейным почитанием у русского народа. Николай Павлович Игнатьев, бывший благочестивым и верующим человеком, не только сам избежал соблазна либерального нигилизма, но и помог сохранить в неприкосновенности традиционное покровительство Пантелеимонову монастырю со стороны государства. Причем эта его деятельность продолжалась и даже еще усилилась как раз тогда, когда Игнатьев уже покинул Константинополь и жил в России, фактически отставленный от дипломатической деятельности в полном расцвете своих сил и возможностей. Значение личности Игнатьева для русского монашества на Афоне трудно переоценить.

Первое сохранившееся письмо отцов монастыря к российскому посланнику в Константинополе датируется 29 ноября 1864 года и кроме выражения «чувств вседушевного уважения и глубокой почтительности» сообщает, что содержит копию присланного из константинопольского посольства ответа на вопрос, в каком отношении Пантелеимонов монастырь находится к императорскому посольству и консульству. Вероятно, это письмо стало началом делового общения между Руссиком и Игнатьевым.

Отцы монастыря правильно понимали возможности российского посольства для них – монахов из России живущих на чужбине. И как только Η. П. Игнатьев прибыл посланником в Константинополь, игумен и духовник начали ему терпеливо объяснять значение обители для Российского государства и его внешней политики в Европе и на Востоке. Специально для Игнатьева был составлен краткий очерк истории русского монашества на Афоне, в котором традиция русского духовного присутствия на Святой Горе излагалась в контексте непрерывного взаимодействия Руссика с Россией¹²¹.

В этом эпохальном для обители письме говорилось о том, что Русский Пантелеимонов монастырь всегда оставался едва ли не уникальным свидетельством единства православных народов для инославной в большинстве своем Европы, так как в русской афонской обители живут и греки, и русские, и болгары. Немаловажным было и изложение истории монастыря, рассказ о переселении в обитель Фессалоникийца из Ксилургу. Русский посол должен был хорошо знать, что Пантелеимонов монастырь – историческая обитель русских, временами из-за политической ситуации на Востоке приходившая в упадок и запустение. В ходе последующего русско-греческого Пантелеимонова процесса противоположной стороной предлагались другие варианты происхождения обители и посол должен был быть готовым отклонить их аргументы.

В то же время старцы подчеркивали необходимость поддержания внутреннего порядка в монастыре согласно древним уставам афонского монашества. «...Русская Афонская обитель всегда служила и доселе служит преимущественно пред другими Афонскими обителями славянскими, духовною школой для русских иноков, а для всех вообще русских людей всякого звания, посещающих Святую Гору, – тихим пристанищем, в котором они находят безмолвный покой, русское радушие и посильное гостеприимство», – пишут отцы монастыря Николаю Павловичу. Порядок же, установившейся в монастыре трудами духовников Иеронима и Макария, их неусыпная забота о поддержании строгих правил общежительного устава, от пренебрежения которыми «зависит главным образом упадок православного монашества», все время находился под угрозой. Во многом ее создавала политическая ситуация, сложившаяся в регионе.

С другой стороны, поддержание устава и порядка в монастыре во многом зависело от помощи из России. В записке говорилось, что у древнейшей русской афонской обители, в отличие от греческих не было никакой собственности в России. То есть монастырь долгое время поддерживался лишь добровольными пожертвованиями частных лиц. В письме от 25 апреля 1867 года отцы монастыря просят Николая Павловича «походатайствовать пред кем следует о даровании нам этого пособия, могущего, как полагаем, сколько-нибудь послужить к прибавлению здесь нашей обители».

В ответ на эту просьбу Игнатьев предлагает обратиться прямо к кому-либо из членов Царской фамилии и сам берется осуществить этот план. «Нынешним летом, во время пребывания в Крыму Их Императорских Величеств посредством чрезвычайного посла при Порте Оттоманской Его Высокопревосходительства Η. П. Игнатьева была представлена Их Величествам наша всеподданнейшая просьба, в которой мы просили обратить Высочайшее внимание на то, что тогда как несколько афонских греческих монастырей и болгарский Афона Зографский имеет в России поземельную собственность, вполне обеспечивающую их нужды, наш монастырь, древняя Русская Царская обитель, основанная еще при великих князьях киевских в первые времена по принятии нашими предками православной веры, и с тех пор служащая постоянным приютом как для русских иноков, так и для всех русских посетителей Афонской Горы, обитель, возносящая ежедневно и открыто на всех своих службах моление о здравии русского Царствующего Дома, христолюбивого российского воинства и русского православного народа, – не имеет доселе в России никакой поземельной собственности, почему с трудом едва может поддерживать свое благосостояние...», – пишет игумен Герасим великому князю Алексею Александровичу в декабре 1867 года. Это письмо показывает, какую важную помощь оказывал Игнатьев обители.

К сожалению, в начале 1860-х годов монастырь не мог похвастаться примерами столь необходимого для него политического покровительства российских властей. А именно такое официальное покровительство могло обеспечить устойчивое положение обители в период политических изменений. «Всем известно, что на политическом горизонте бывают разные перемены – и приятные, и неприятные, вследствие чего мы и решились утруждать Вас, Ваше Высокопревосходительство, всепокорнейшею нашей просьбой – исходатайствовать нам и внешнее официально-торжественное политическое покровительство благословенной России», – писали отцы монастыря в письме Игнатьеву в 1866 году. Тут же упоминалось о том, что на протяжении вековой истории обители она знала и другое отношение к ней официальной России, зафиксированное в актах самого монастыря и в документах Московского архива Министерства иностранных дел. Попытки Игнатьева решить эту задачу продолжались практически до его кончины.

В отсутствие официального статуса старцы отец Герасим и отец Иероним пытаются заручиться не официальной, но не менее весомой поддержкой членов императорской семьи, не упускают случая напомнить о русской обители на Афоне членам императорской фамилии. 31 января 1867 года отцы монастыря преподносят через обер-прокурора Синода Д. А. Толстого наследнику Александру Александровичу и супруге его великой княгине Марии Феодоровне икону великомученика Пантелеимона в память бракосочетания их высочеств. Обер-прокурор передает благодарность от их императорских высочеств в письме от 22 марта того же года. Впоследствии отцы монастыря не раз прибегали к помощи Николая Павловича, как ходатая перед Императором и другими важными особами. Так, в конце 1879 года они просят Игнатьева преподнести Императору по случаю 25-летия царствования иконы из монастыря: «При сем имею честь и утешение поздравить Вас с общим нашим Русским праздником, двадцатипятилетним юбилеем Государя Императора, и при сем смиреннейше просим Ваше Сиятельство повергнуть к стопам Царя Освободителя наше поздравительное писание с поднесением Св. иконы Его Императорскому Величеству, каковую Вы благоволите избрать из прилагаемых шести, доставленных Вам Василием Ивановичем. Именно: икону Иерусалимской Божией Матери – копия с находящейся у нас над Царскими вратами, живописная икону Св. Великомученика Пантелеимона и резанная на слоновой кости, тоже Великомученика Пантелеимона с предстоящими св. Александром Невским и Марией Магдалиной, а также Св. Великомученика Георгия по указанию Вашему и преподобного отца Тита – память 2-го апреля – день чудесного избавления Государя Императора от угрожавшей опасности. Из всех сих икон Вы благоволите поднести одну или две, быть может найдете также уместным и Государыне Императрице поднести какую-нибудь из них».

В 1867 году игумен Герасим обратился к Η. П. Игнатьеву с просьбой пригласить великого князя Алексея Александровича на Святую Гору по примеру его дяди великого князя Константина Николаевича, посетившего Афон в 1845 году.

Обращение Николая Павловича имело успех, и руководство монастыря (все письма, написанные посланнику из монастыря, подписывались игуменом, духовником и иногда другими представителями братии) потом благодарило посла за организацию визита на Афон великого князя. Хороший прием, по мнению игумена и духовника, сможет способствовать тому, что предложение посла (какое, игумен не уточняет, но можно предположить, что речь идет о строительстве часовни или открытии монастыря) будет поддержано в Петербурге. Тут же они отмечают, что в последнее время на монастырь обрушились какие-то клеветы.

А. М. Горчаков от имени императора поручает российскому посланнику Η. П. Игнатьеву получить разрешение Порты на проход русского военного фрегата «Александр Невский» через проливы¹²². Фрегат прошел из Средиземного моря в Одессу, забрал Алексея Александровича и его свиту в Поти и вновь прибыл в Константинополь 5/17 июля 1867 года.

Когда Алексей Александрович направился в столицу Османской империи, султан покинул ее для встречи с императором Наполеоном III в Париже¹²³. Тем не менее Абдул-Азиз предоставил в распоряжение августейшего гостя свой собственный дворец Белербей¹²⁴ и постарался, чтобы Алексею Александровичу были оказаны все подобающие почести. На донесении Н. П. Игнатьева с рассказом о приеме, который оказал султан, царь сделал пометку: «Поручите Игнатьеву поблагодарить от Нашего имени за оказанный Нашему сыну прием».¹²⁵

Тем временем в Константинополе Алексей Александрович оказался по преимуществу гостем Η. П. Игнатьева и российского посольства. «Показав великому князю все, что следовало в городе и окрестностях, – писал Игнатьев архимандриту Антонину (Капустину), – я убедил его посетить Афон»¹²⁶.

Обратившись к архивным документам, мы имеем возможность добавить несколько существенных черт к той картине пребывания на Афоне великого князя Алексея Александровича, которая представлена в известном анонимном очерке русского святогорца¹²⁷.

Направив путь Алексея Александровича ко Святой Горе, Игнатьев имел ввиду два обстоятельства: во-первых, это был прекрасный информационный повод, который можно было использовать для укрепления имиджа России среди христианского населения на Востоке в целом. Во-вторых, посещение Афона – общепризнанного православного духовного центра – одним из представителей Дома Романовых способствовало росту русского влияния на Святой Горе¹²⁸.

Игнатьев не смог сопровождать высокого путешественника на Святую Гору так как в это же время встречал в Константинополе собственных родителей, прибывших к нему из Санкт-Петербурга.¹²⁹ На Афоне при Алексее Александровиче неотступно находился переведенный из Иерусалима в Константинополь настоятель посольской церкви архимандрит Леонид (Кавелин), который знакомил его с историей Святой Горы и ее памятниками.

Еще 12 июня на турецком пароходе из Солуня прибыли на Афон помощник солунского губернатора и русский солунский консул А. Е. Лаговской. После этого весть о скором прибытии великого князя разнеслась по всему Афону. Как только это известие достигло Пантелеимонова монастыря, начались молебствия о даровании августейшему гостю благополучного путешествия. В русской обители для его встречи собрались игумены всех монастырей, Прот в полном составе, настоятели некоторых скитов; даже отшельники пришли посмотреть на сына единственного на тот момент православного царя.¹³⁰ На какое-то время русский Пантелеимонов монастырь сделался сердцем Святой Горы, куда стекались и откуда исходили надежды и ожидания многих насельников Афона.

Вероятнее всего, программу посещения Святой Горы Алексеем Александровичем списали с той, которая в 1845 г. была разработана для великого князя Константина Николаевича¹³¹. Ее только немного скорректировали с учетом меньшего количества времени, которое Алексею Александровичу предстояло провести на Святой Горе: два дня вместо трех. Перемещение от монастыря к монастырю в основном по морю, ориентация преимущественно на славянские обители – все это напоминало о первом великокняжеском путешествии на Афон. Но были и некоторые отличия.

В продолжение двух дней, 16 и 17 июня, Алексей Александрович посетил Пантелеимонов монастырь, Карею и в ней афонскую школу, Андреевский скит, Ильинский скит, Скит Богородицы (Ксилургу), Лавру Св. Афанасия, Ватопед, Хиландарь и Зограф. От русского Пантелеимонова монастыря в этих поездках при великом князе неотступно находился отец Макарий (Сушкин) – в тот момент младший духовник русской братии Пантелеимоновой обители и ближайший помощник отца Иеронима.

В Пантелеимоновом монастыре великому князю продемонстрировали монастырскую фотолабораторию, устроенную еще при участии П. И. Севастьянова в конце 1850-х гг. Монахи-фотографы Леонтий и Геннадий сняли портрет Алексея Александровича, а потом сделали и групповой снимок великого князя со своими спутниками. Пока Алексей Александрович осматривал архондарик и беседовал в келье с отцом Макарием (Сушкиным), оба снимка были напечатаны и вместе с другой фотографической продукцией монастыря поднесены августейшему паломнику¹³².

Пребывание Алексея Александровича на Афоне было ознаменовано закладкой грандиозного соборного храма в Андреевском скиту – ставшего самым большим на тот момент на Балканах. Заложенный в память о чудесном избавлении от смерти императора Александра II¹³³ и посвященный св. апостолу Андрею Первозванному собор имел два придела в честь небесных покровителей императорской четы: св. благоверного князя Александра Невского и св. равноапостольной Марии Магдалины. Под первый камень им были положены золотые монеты; в ознаменование своего участия Алексей Александрович начертал свое имя на строительных чертежах. Что же касается до Андреевского скита, то появление на его территории царского храма было большим подспорьем на будущее.

Покидая обитель Св. Пантелеимона, Алексей Александрович пообещал рассказать царю об оказанном ему в монастыре радушном приеме и «об искренних русских чувствах»¹³⁴. Старцы со своей стороны так же рассчитывали на скорый положительный исход своего ходатайства, от которого зависела «возможность поддержать обитель на желаемой степени внутреннего и внешнего благоустройства».¹³⁵

Однако, вернувшись домой, Алексей Александрович или не спешил, или не мог обратить внимание царя на просьбу монастырского начальства. Со стороны афонитов потребовались дополнительные усилия, чтобы добиться какого-нибудь ответа из России. В январе 1868 года в Петербурге вышла в свет уже упомянутая брошюра с описанием визита на Афон великого князя Алексея Александровича, написанная, вероятно, библиотекарем Пантелеимонова монастыря отцом Азарией. Немного позднее в Москве была напечатана брошюра иеромонаха Арсения (Минина) о совершившихся чудесах и исцелениях от привезенных с Афона святынь.¹³⁶

7 марта 1868 г. для великого князя Алексея Александровича и для его воспитателя генерал-адъютанта К. Н. Посьета через российское посольство в Константинополе были переданы два роскошных большеформатных памятных фотоальбома с видами афонских монастырей и некоторых чтимых икон Пантелеимонова монастыря. Третий аналогичный альбом был изготовлен специально для Н. П. Игнатьева.

Наконец 26 марта 1868 г. последовал ответ из Петербурга. Алексей Александрович «в память посещения своего монастыря Св. Пантелеимона на Афоне и в знак милостивого внимания к особому христианскому радушию, которым Его Высочество был встречен там» с разрешения императора дарил игумену обители архимандриту Герасиму посох, украшенный драгоценными камнями, а для отцов Иеронима и Макария посылал два золотых наперсных креста, украшенных бриллиантами и изумрудами¹³⁷. На этом взаимоотношения обители с Алексеем Александровичем закончились.

Несмотря на то, что вопрос об августейшем покровительстве Пантелеимонову монастырю тогда решить не удалось, несомненная польза для обители от посещения ее Алексеем Александровичем все же очевидна. Во время пребывания в монастыре великий князь несколько раз подчеркнуто дружелюбно и с благодарностью говорил о мирном сосуществовании греческого и русского братства в стенах одного монастыря¹³⁸. В дипломатической среде, которая окружала великого князя, никто кроме Игнатьева не разбирался во всех тонкостях совместного существования русских и греков под одной монастырской крышей. В свою очередь, Игнатьев, посетивший Афон ровно за год до Алексея Александровича, получал информацию преимущественно из рук отцов Иеронима и Макария¹³⁹. Отношения между разноплеменным братством Руссика были сложными. Ранее греки уже обвинили русских в небрежении монастырским уставом, повлекшим расстройство уклада монашеской жизни, поскольку Пантелеимонов монастырь в начале 1860-х гг. сделался пристанью для кораблей Русского Общества Пароходства и Торговли¹⁴⁰. Высказывая свое удовлетворение существующим порядком вещей, Алексей Александрович исполнял тем самым, просьбу Игнатьева о содействии поддержанию мира в обители.

Отношения Великого князя с Пантелеимоновым монастырем поддерживались и дальше в основном усилиями старшей братии. «Дошло до нашего сведения, что Его Императорское Высочество Государь наследник Цесаревич Александр Александрович, движимый высокочеловеколюбивою мыслию, учредил приют для призрения душевнобольных, преимущественно неизлечимых. А при этой истинно достойной мысли он как глубоко верующий христианин благоволил устроить при сем приюте церковь во имя и честь Св. Великомученика и Целителя Пантелеимона, того святого, который уже 8 веков признан в обители нашей Небесным заступником и покровителем оной, и в честь которого устроен храм. Вполне ценя христианские чувства Высокого виновника помянутого приюта и глубоко сочувствуя положению призреваемых в нем пациентов да и, присовокупить нужно, совершенно достойных человеколюбивого призрения – мы, по родственному чувству к нашим соотечественникам и с благоговением разделяя христианскую мысль Высокого Ктитора такого поистине человеколюбивого заведения, рассудили в знак и выражение (заведения) молитвенного общения отправить в церковь сего заведения икону небесного покровителя нашей обители святого Пантелеимона, целителя недугов душевных и телесных», – пишут старцы Николаю Павловичу в письме от 8 января 1872 года. А 9 апреля сего же года обращаются к Николаю Павловичу со словами благодарности за передачу иконы.

Среди членов Русского Императорского Дома обитель с этого момента стала пользоваться безусловным уважением и любовью. Об этом свидетельствуют многочисленные подношения, главным образом в виде икон и фотоальбомов, которые с благодарностью принимали от монастыря цари и императрицы, их дети и другие представители августейшей семьи. И довольно часто эти подарки делались через Николая Павловича. Традиция августейших посещений Афона также продолжилась. В июне 1881 года на обратном пути из Италии в Россию берег Афона посетила супруга великого князя Николая Николаевича Старшего Александра Петровна. На пароходе «Эриклик» она провела целую неделю в пристани русского монастыря (18–24 июня). 14–18 августа 1881 г. Афон посетил великий князь Константин Константинович. Он прибыл из Афин под праздник Успения Богородицы; стоял десятичасовое всенощное бдение, приобщился в монастыре Святых Таин, а затем посетил некоторые из монастырей Святой Горы. Подробно описывает это посещение игумен Макарий в своем письме к Η. П. Игнатьеву: «Четырнадцатого числа августа, в семь часов вечера (по-европейски), при начатии всенощного бдения мы увидали подходящий к нашему монастырю пароход, который оказался с русским флагом. Не имея никаких предварительных сведений, мы были удивлены этим появлением, тотчас послали лодку, и оказалось, что на пароходе находится великий князь Константин Константинович. Такое внезапное прибытие, конечно, поставило нас в тупик, потому что ничего не было приготовлено для встречи. Я отправился на пароход, и его высочество великий князь принял меня весьма благосклонно и ласково. Получив такое ободрение, я попросил великого князя в монастырь, на что он изъявил свое удовольствие, сказав, что «буду ночевать в монастыре». При этом я осмелился сказать, что сообщим его высочеству, когда будем готовы для встречи. В возможно скорейшем времени – и слава Богу – приготовились и встретили великого князя как подобало встретить царскую отрасль».¹⁴¹ Архимандрит Макарий подчеркивал большую моральную пользу, которую принесло посещение великого князя: «Приезд великого князя благотворно подействовал на афонское население, не разбирая наций, так как и греки находятся еще под приятным впечатлением дарованной им высочайшей милости относительно доходов с имений их в России. Великий князь заинтересовал нас своею религиозностию, знанием церковного чина и вообще поразил своим благосклонным обращением».¹⁴²

В сентябре 1890 г. в монастыре шли деятельные приготовления к приему наследника Николая Александровича (18–19 сентября) и даже был составлен детальный план церемонии. Визит его на Афон, однако, не состоялся...

Сам Николай Павлович впервые посетил Руссик в 1866 году. Это случилось в храмовый праздник обители – день вмч. Пантелеимона и, по словам архимандрита Феодосия (Харитонова), принесло братии «большое утешение»¹⁴³. «Благочестие, ласковое обращение, доступность гостя для всех оставили по нему неизгладимое впечатление в сердцах их». Также доволен остался посещением Руссика и сам посол, о чем оставил запись в книге посетителей: «Провел двое суток, пользовался радушным приемом святой обители и обрел душевное утешение». Подпись: Генерал-адъютант Николай Игнатьев. 29 июля.¹⁴⁴ Посланник и полномочный министр при Оттоманской порте Николай Павлович Игнатьев осмотрел внутренние постройки монастыря, побывал на Карее, в русских Андреевском и Ильинском скитах, а после в сопровождении отца Макария на пароходе посетил Есфигмен и Ватопед. Побывал он и в Хиландаре, который только что из идиоритма преобразовался в киновию. Русская обитель в лице иеросхимонаха Макария приняла участие в этом торжестве.

Историки традиционно считают, что Игнатьев еще только один раз был на Афоне 9–10 июля 1874 года с послами германским и американским. Об этом посещении сохранилась запись в памятной книге: «Мы особенно благодарны г. посланнику за его внимание к этим лицам (старцам); оно служит для нас утешением, а для них – единственною наградою за их неослабное усердие к благоустройству древней царской обители на Святой Горе»¹⁴⁵. Посещение Русского посла Константинопольского Η. П. Игнатьева еще более повлияло «ко успокоению обители, и обратило на нее общее внимание Святой Горы»¹⁴⁶.

В архиве монастыря сохранилось письмо игумена Герасима, написанное в августе 1866 года, в котором есть такие слова: «Неожиданный Ваш нынешний приезд на Афон и милостивое Ваше к нам внимание удостоверили нас, что время печальных недоумений кончилось, и мы отселе получили право относиться к Вам просто и доверчиво, как дети к отцу».

Что этот визит был переломным в отношениях монастыря и посла, это видно из последующих строк письма. «Мы, удалившиеся из своего отечества не по видам плоти и крови и не ради житейских выгод, а единственно ради душевного спасения. На месте, от начала христианской веры предызбранном Материю Божией в особое селение для православного иночества от всех племен, вошедших в лоно матери нашей Православной Восточной Церкви. Благосклонность Ваша нас уверяет, что мы теперь смело можем сказать Вам даже и письменно свои русские чувства, желания и надежды, тогда как до милостивой и вполне откровенной беседы Вашей с нами, мы, считая себя лишенными непосредственного <доступа> к Вашей высокой особе, не смели о том и подумать». И далее: «С особым удовольствием можем здесь еще присовокупить, что с нынешним Вашим на Афон прибытием многое неясное для нас уяснилось и недоумения разрешились. Все это Вы можете усмотреть между прочим и из наших соображений, которые будет иметь честь представить собрат наш монах Азарий».

Пантелеимонов монастырь для политика был не просто русским форпостом на Востоке, но и православной святыней. Поэтому, уже отойдя от Дел, Игнатьев высказывал отцам в переписке желание вновь посетить Святую Гору и Пантелеимонов монастырь (что видно по ответу отцов Макария и Иеронима от 12 августа 1884 года). Почему это желание не реализовалось, сказать трудно. Игнатьева очень ждали на Афоне, даже уже гораздо позже: «Весьма для нас прискорбно, что поездка на Афон и в нашу смиренную обитель Вашим Сиятельством отложена. Поистине, Ваш приезд был бы для нас весьма отрадным и утешительным, чтобы видеть своего приснопамятного ктитора и незабвенного благодетеля. Особенно по нынешним тревожным временам это было бы великим для нас ободрением».¹⁴⁷

Между константинопольским послом Η. П. Игнатьевым и Пантелеимоновым монастырем после этого посещения завязывается оживленная переписка. Отцы монастыря: архимандрит Герасим, иеромонахи Иероним и Макарий – информируют посла обо всем происходящем на Афоне, спрашивают его совета и с любой нуждой обращаются к своему высокому покровителю. Обо всех, даже малейших, недоразумениях отцы монастыря сообщали Николаю Павловичу, и они тотчас прояснялись.

В февральском письме 1874 года можно найти пример такого сугубого участия посла в делах Руссика: «...Известный вам собрат наш отец Макарий отправляется в резиденцию падишаха по делам нашей обители. Покорнейше просим вас, благоволите удостоить его благомилостивого вашего внимания. Видев столько опытов вашего добродушия и вашего благорасположения к нашей худости, мы ласкаем себя надеждою, что и в настоящий раз вы отнесетесь с тою же свойственною вам добротою и с тем же благоволением к нашему к вам обращению. В последнее время обстоятельства нашей обители сложились так, что поездка в Константинополь одного из наших братий оказалась неотложною нуждою. И вот, ввиду таковой нужды, отправляется туда о. Макарий даже и в настоящее, не совсем удобное для поездок, время. Но, находя не совсем сподручным изложение помянутых обстоятельств на сей безжизненной хартии, мы поручили отцу Макарию передать вам о них живым голосом. Причем снова смиреннейше просим вас благосклонно его выслушать и принять в положении нашем ваше доброе и влиятельное участие, дабы мы могли им оградиться от могущих приключиться каких-нибудь случайных невзгод».

Интересно, что первоначально письма, адресованные Игнатьеву, подписываются всеми: и игуменом, и духовником, и отцом Макарием. Если же, чья-то подпись по каким-то причинам отсутствует, то обязательно в письме есть тому объяснение. Потом, после кончины о. Герасима иногда письма подписывают и монах Азария и эконом отец Павел. После кончины отцов Иеронима и Макария активная переписка поддерживается с архимандритом Андреем. В основном она касается храма в имении Игнатьева и икон для возводимого храма на Шипке.

По многочисленным и многообразным внешним делам обители часто приходилось обращаться к Игнатьеву не только игумену Герасиму и духовнику Иерониму, но и отцу Макарию, отцу Азарии и отцу Павлу. Правда, при этом и отец Азария, и отец Павел играли роль посланников, а не выступали перед послом с собственными инициативами. «В резиденцию падишаха отправляется нами по делам нашей обители Вам уже известный собрат наш иеромонах Павел, который и имеет честь смиренно представиться особе Вашего Высокопревосходительства с настоящим нашим писанием. Если и у нас в пустыне случаются иногда непредвиденные обстоятельства, которые требуют особого соображения, то во градех тем уже более встретится разных случайностей, при которых собственное свое соображение бывает уже недостаточно и требуется посторонняя благодетельная помощь. Почему всепокорнейше Вас просим удостоить Вашего благосклонного внимания и благого совета собрата нашего отца Павла при совершении им монастырских дел (...), не лишить его Вашего милостивого и мощного заступления и покровительства. При весьма легко могущих встретиться там каких-нибудь невзгодах, каковое доброе и обязательное Ваше внимание послужит для нас новым поводом с сердечной нашей благодарности, постоянно нами к Вам питаемой».

Обращались и другие лица. Нужно ли продвинуть организацию монастыря на Кавказе или строительство храмов и часовен в Мирах, Петербурге или Москве, или даже справить какому-то монаху обители паспорт, и тут же духовник Иероним, а позже игумен Макарий пишут Николаю Павловичу. По переписке видно, что они все время вводят его в курс афонских дел: то насаждается канонизм, то готовится кампания против келлиотов и вообще Русских монахов, обо всем этом пишут отцы монастыря своему покровителю и практически о всяком готовящемся предприятии спрашивают совета. Закончилась распря в Андреевском скиту – пишут Игнатьеву. Надо передать императору к празднику иконы – и об этом просят Игнатьева.

Увольняется в 1874 году из обители иеросхимонах Михаил Козлов, едущий для миссионерской деятельности в Казань, и тут же пишется письмо российскому посланнику с просьбой ускорить выдачу паспорта миссионеру.

«Высокопреосвященный Антоний, Архиепископ Казанский, от 3 января сего года отнесся к нам письмом касательно монаха нашего монастыря, известного и сейчас предстоящего Вам Михаила, которого он хорошо знает и просит нас с миром отпустить его в Казанскую епархию для религиозных собеседований с раскольниками и обращения их к Святой Церкви. От Его же Высокопреосвященства получил особое пригласительное письмо на это доброе дело и сам монах Михаил. Последний изъявил свое усердное согласие послужить в этом добром деле, насколько явится его сил и способности. Глубоко уважая знаменитого иерарха Казанского и желая помочь заблудшим нашим братьям возвратиться к общей матери нашей св. Церкви, заблагорассудили и мы уволить монаха Михаила из монастыря нашего в Казань для такового доброго дела. А посему мы осмеливаемся всепокорнейше просить Ваше Высокопревосходительство, благоволите, если это возможно, снабдить монаха Михаила письменным видом для беспрепятственного, до города Казани».

У России в разные времена было достаточно много дипломатов, искренних патриотов, но никогда не было, да и, думается, уже и не будет такого тесно и искреннего соработничества дипломатического корпуса и Пантелеимонова монастыря, как во времена Игнатьева.

Переписываются старцы монастыря не только с самим Игнатьевым, но и с его супругой Екатериной Леонидовной. Общение с семьей Игнатьевых было настолько тесным, что руководители Пантелеимонова монастыря были в курсе практических всех семейных проблем Игнатьевых. Почти в каждом письме они передают поклоны или поздравления Екатерине Леонидовне. И не всегда это дань вежливости. Супруга Николая Павловича Екатерина Леонидовна покровительствовала устройству Русской в Константинополе больницы, и Русский на Афоне св. Великомученика Пантелеимона монастырь в память посещения больницы «Его Высокопревосходительством Николаем Павловичем» 9–10 июля 1874 года и «искреннего сочувствия вышеупомянутому Богоугодному учреждению» передал ей тысячу рублей серебром на означенное богоугодное заведение. Это видно из письма Елене Леонидовне от 10 июля 1874 года.

В переписке отцов монастыря с Η. П. Игнатьевым большое место занимают всевозможные поздравления и знаки любезности. Но главный вопрос – это политическая ситуация на Афоне. С приходом Николая Павловича на пост посла российский МИД стал получать исчерпывающую информацию о происходящем на Афоне и о тех сложных церковно-политических процессах, которые переживали и афонские монахи, и вся Восточная Православная Церковь. Первой такой проблемой для Русского Афона, которая была подробно освещена старцами, было посещение Святой Горы важным представителем Константинопольской Церкви архиепископом Александром Ликургосом¹⁴⁸ в 1868 году.

«Ну вот отбывал у нас на Афоне и пресловутый Ликургос. О мелких подробностях пребывания его здесь мы оставим, упомянем только о главнейшем. В настоящем случае, по-видимому, мы можем сказать известную поговорку: «перевернулось колесо». Ибо стоустая молва на эфирных своих крыльях несла к нам сего Ликургоса для какого-то преследования здесь сокровенных идей; для подавления существующих здесь обычаев и устоев, прав и преимуществ; для наложения на Афон некоего ига; а в особенности для стеснения, да, пожалуй, даже хоть и для сотрения от лица афонской земли находящихся здесь русских. В таковом облике, в таковом характере мы ждали к себе Ликургоса. Между тем дело вышло наоборот. Ликург, увидав и рассмотрев предметы и лица на самом месте, получил о всем другое понятие, и таким образом у него составился совсем иной взгляд и на Афон, и на все афонское. Несколько раз и во всех почти посещенных Ликургом обителях он торжественно свидетельствовал, что ничего такого он не нашел на Афоне, что вне о нем говорят и пишут; что совершенно в извращенном виде передаются в печати действия Афона во всех отношениях; что и тени здесь нет той пропаганды славистической, о которой столько и так трубят в печати. Да, Ликургос понял не только то, что на Афоне нет никакой пропаганды славизма, но что она и быть здесь не может. И мы Вам в этом случае с признательностью и откровенностью скажем, что это совершенно верно. Такие тузы, как ватопедцы, иверцы, лаврцы и подобные не послушают и не примут не только каких-нибудь идеальных славистических затей, но они останутся равнодушными даже и тогда, когда бы славизм стал навязывать им что-нибудь для них небесполезное. Или, если и примут предложенное, то уже сдержанно и с ограничением. Говорим это по опыту. Вот таковых-то наших отношений вне Афона не знают. Ликургу теперь уяснилось, что покупка русскими на Афоне келлий решительно ничего не значит; что в этом факте муха представлена слоном. Всякий афонский монастырь, продавая свою келлию кому-нибудь, не продает оную в вечное владение, а в простое временное только пользование, так что монастырь завтра же, пожалуй, прикажет опростать вчера проданную свою келлию, выставив уважительные на то причины, которые у монастыря всегда найдутся в случае потребы их. Следовательно, что же тут важного или что же тут опасного, если бы русские закупили хоть бы чуть и не все на Афоне келлии? При ближайшем и добросовестном рассмотрении сего дела и Ликургу, и всякому другому оно покажется из пустых пустейшим. Но в печати передают только о количестве приобретенных на Афоне русскими келлий, а умалчивают об условиях, основаниях, на каких продаются и покупаются эти келлии, тем и вводят в заблуждение людей, не могущих узнать дело осязательно: ведь не всякому же подобно Ликургу придется быть на Афоне и видеть вещи на самом месте. Узнал Ликург, что и численность русских на Афоне вообще составлена ложно. И действительно в некоторых келлиях счет насельников изумительно изуродован: вместо 10 представлено 90. Принимая к сведению такие и подобные сим открытия, Ликург с чрезвычайным удивлением восклицал: «Много лжи говорят и пишут об Афоне». Узнал и понял Ликург и пресловутое, наделавшее (да, кажется, и еще имеющее наделать) Афону столько тревог, святопавловское дело; понял он, что дело святопавловцев правое, что бывший их игумен Герасим, по делам своим действительно стоит не лишения только игуменства, а изгнания с бесчестьем из самой обители, и даже более сего, и что новый игумен святопавловский не причастен ни к какому болгаризму и не имеет никакого россомудрствования, как эта нелепица была пропета на разные лады в газетах стамбульских. Увидел Ликург, что в деле святопавловском Афон право и основательно действует, а, в частности, понял и то, что наш монастырь принял участие в этом деле не из-за славистических каких-то идей (как опять многократно прочтено в газетах), а как действительный член коллективного нашего афонского управления; что он наравне с другими подвизался об общем деле...» Такой подробный обстоятельный отчет дают старцы монастыря послу по несомненно важному для всех делу.

Надо отметить, что сам Игнатьев сделал в своих «Записках» несколько более резкую запись по поводу этого визита: «Архиепископ Сироса Ликургос, выполнив свою достойную сожаления миссию в Константинополе, направился на Гору Афон, чтобы посеять рознь в тамошних религиозных общинах, призывая к крестовому походу против славян. Патриарх Анфим, со своей стороны, посчитал необходимым отправить на места комиссию, коей было поручено изучить обстановку и доложить о мерах, которые следовало принять для защиты греческих интересов. Семена розни, посеянные Его Высокопреосвященством Ликургом и патриаршей комиссией, принесли плоды. Внутренняя борьба раздирает русский монастырь Св. Пантелеимона и в глазах наших противников должна выглядеть отправной точкой для греко-русской схизмы. Вследствие моих настояний, Патриарх поручил смешанной комиссии управлять монастырем до тех пор, пока между русскими и греческими монахами не будет восстановлен мир.

Русская часть общины желает двух выходов из сложившегося положения. Есть два варианта: 1) либо признания ее прав на полное владение монастырем на основании античных хризобулов (прим. Π. Т. – хрисовулов) и прочих исторических документов; 2) либо разделения монастыря на две общины, которые вскоре нашли бы общий язык, поскольку греки, не имеющие средств к существованию, в конце концов примирились бы с русскими монахами. В любом случае мы несем моральное обязательство отстоять права наших граждан, обосновавшихся на Святой Горе. Однако мы находимся в весьма щекотливой ситуации потому что нам следует уклоняться от разрыва с Патриархом и не ставить под угрозу привилегированного положения Горы Афон. Еще никогда турки не осмеливались нарушить права этой мирной обители и вмешаться каким-либо образом в ее дела. Раздор, ныне царящий там, вполне может послужить предлогом для того, чтобы Порта распространила свое прямое воздействие на религиозные учреждения Горы Афон»¹⁴⁹.

Что же это было за святопавловское дело, определившее внутреннюю политику Афона того времени, оказавшее большое влияние на события в русском монастыре? Игумен обители Св. Павла долгое время жил не в монастыре, а в Константинополе, куда он уехал с монастырской печатью и документами и где он по своему усмотрению пользовался монастырскими доходами. Братия, по большей части кефалонийцы (выходцы с Ионийских островов) захотели сменить игумена; тот обратился за помощью к Патриарху. На Афон, как и в других подобных случаях, были командированы экзархи. Отцы Руссика подробно информируют об этой истории Николая Павловича. Так они пишут в письме от 10 октября 1873 года: «Пресловутая экзархия покончила свое дело на Афоне. И один из экзархов (мирской Аристокли¹⁵⁰) отправился в Константинополь на бывшем здесь русском пароходе второго сего месяца, а другой (епископ Ларисский¹⁵¹) седьмого сего же месяца отправился в Воло для исправления каких-то своих личных нужд. Вообще для Афона посещение оного экзархами не сопроводилось никакими пока последствиями. Они посещали монастыри (посетили все) просто в качестве обыкновенных поклонников и путешественников. Но в отношении монастыря Свято-Павловского дело было не так. Здесь произошло надлежащее расследование шумной оной тревоги, тянувшейся, как и вам известно, целых два года. По произведении сего расследования бывший игумен святопавловский Герасим потерпел, как выражаются, полное фиаско. Нет, этого мало, он оказался крайним злоупотребителем монастырского состояния, и духовного, и вещественного, но в отношении последнего (вещественного) состояния обители термин «злоупотребитель» будет недостаточен к выражению подвигов Герасима, уместно вам здесь прибавить. Экзархия во Святом Павле все дела упорядочила (насколько это теперь возможно), поставила в монастырь нового игумена иеромонаха Неофита из братии святопавловской, по единогласному выбору его самой братии. Исследование всех счетов, всех бумаг, всех деяний Герасима производилось на Карее; он не был впущен в монастырь во всю бытность экзархов на Афоне ни на одну минуту. С Аристокли отправились в Константинополь и Герасим, и нынешний игумен Неофит. Герасим там сдаст ему документы обители. Герасим, как и вам небезызвестно, захватил из монастыря все важнейшие документы оного и хранил их в Константинополе; для принятия-то их и отправился туда новый игумен. В одной греческой газете мы видели, что Аристокли еще не успел дать, кому следует, отчета об исполнении экзархиею данного ей поручения. Посмотрим, что возглаголет, что изречет Великая Церковь по рассмотрении этого прелюбопытного, могущего составить видную страницу в хрониках церковных отчета. Подождем!»

В ноябрьском письме того же года эта тема была продолжена. Отцы монастыря посчитали, что святопавловский конфликт был быстро разрешен благодаря тому, что епископ Ларисский поехал в Воло, а с докладом в Константинополь отправился мирской член экзархии Аристокли. «По настоянию Аристокли афонское дело, как не терпящее отлагательства и требующее скорейшего уврачевания, было без замедления рассмотрено и обсуждено». Отцы монастыря даже выслали копии бумаг на греческом и в русском переводе: первая бумага – грамота церковная в здешний протат, вторая – в монастырь Св. Павла, а третья немного неожиданная, – «покорнейшее прошение оживающих от стольких потрясений святопавловцев» – к Его высокопревосходительству Η. П. Игнатьеву. «Так как многоскорбное святопавловцев дело увенчалось наконец желаемым успехом, как вы и сами можете видеть из прилагаемых здесь бумаг, то они и поспешают, насколько теперь это будет возможно, уврачевать свои язвы, поправить то бедственное свое состояние, в котором они поставлены силою достоплачевных обстоятельств. С таким их намерением и желанием и мы согласились и посоветовали им начинать действовать. Вследствие чего и составлено ими прилагаемое здесь прошение к вашему высокопревосходительству. В нем они просят вас походатайствовать пред русским правительством о предоставлении в настоящее время уже в их распоряжение тех сумм с бессарабского их имения, которые доселе оставались в руках русского правительства, по прошению самих же святопавловцев, впредь до умиротворения тревог, бывших в их монастыре. О чем все досконально известно вашему высокопревосходительству. Так как долговременная тревога кончилась, умиротворение в монастыре последовало, то естественно нужно положить предел и нахождению в руках русского правительства сумм святопавловских, поступивших в оные (руки) именно только до умиротворения тревожных дел, бывших в монастыре».

Далее отцы монастыря объясняют, что приняли участие в жалком положении святопавловцев и разделяют их мольбу к вам о скорейшем уврачевании их положения. Хозяйство святопавловского монастыря в полном упадке, монастырь осаждают кредиторы. Даже самый Протат поторопился уже напомнить святопавловцам о кредиторах. Пантелеимоновцы просят посла в первую очередь исцелить «эту язву, а о прочих недугах заботиться после». Более того святопавловцы попросили, чтобы деньги были направляемы в Русский монастырь. Обращались русские монахи к послу по совету Протата.

Как сообщали отцы Иероним и Макарий, посещение Афона патриаршими экзархами осталось без последствий для большинства афонских монастырей; расследование же в отношении Святопавловского игумена привело к полному его разоблачению.

Однако во время работы на Афоне помянутой экзархии у нее возникли разногласия с Протатом, который по-другому смотрел на события в обители Святого Павла. Протат разделился: представители части монастырей (Иверского, Ватопедского, Зографа и Руссика) были на стороне святопавловцев, им хотелось поддержать независимость Афона в его внутренних вопросах.

От каждого монастыря были назначены специальные поверенные. От монастыря Св. Пантелеимона таким представителем стал греческий монах Евгений, который высказывал особую энергию в деле противостояния экзархии. Русские монахи считали, что это он совершал намеренно, чтобы вызвать неудовольствие русским монастырем у Патриархии. Когда экзархи уехали, монахи обители Святого Павла избрали себе игумена из бывших монахов монастыря Св. Пантелеимона. После этого пантелеимоновцы стали оказывать поддержку Святопавловскому монастырю, ходатайствуя о нем перед послом в Константинополе Η. П. Игнатьевым о скорейшем получении разрешения на сбор пожертвований в России. В это же время в соседнем с Пантелеимоновским Ксенофонтовском греческом монастыре скончался игумен, и ксенофонтовские иноки, подобно святопавловским, также избрали себе в игумены грека иеромонаха из Руссика.

Пять монастырей, державших сторону старого игумена монастыря св. Павла, доносили на Пантелеимонов монастырь Вселенскому Патриарху, убеждая его, что все святопавловское дело – результат противостояния русских с греками. «Марали наш монастырь, говоря: что это ничто иное как противление русских»¹⁵², – сообщает архивная запись тех лет. Тут же явились нападки в печати, которые обвиняли во всем русский Пантелеимонов монастырь, а потом и всех русских монахов. Кончилось это тем, что все монастыри подали прошения Игнатьеву, как это следует из несколько витиеватого письма отцов монастыря к послу.

«Константинопольские святогорские эпитропы сообщают сюда, что они подали Вам прошения афонские, относящиеся до святогорских, находящихся в России, имений, что прошения сии вами приняты с обещанием старания дать им направление к желаемому афонцами концу. Таким образом, приняв сии прошения, вы, конечно, изволили заметить, что утверждение оных последовало и со стороны нашей обители. Признательно вам скажем, что утверждение это последовало от нас не по сердечному нашему влечению и не по убеждению в истинном достоинстве начатого святогорцами дела, или в действительной необходимости исполнения оного, а так, по увлечению потоком общих здешних обстоятельств и по нежеланию произвесть дисгармонию в ходе общих наших дел. Мы надеемся, что вы не потребуете от нас особых доказательств на эту, можно сказать, аксиому; мы позволяем себе думать о таком же и вашем взгляде на это событие. Русское присловие гласит: «с волками жить – по волчьи и выть». Но только воющий по-волчьи не превращается же отнюдь в самого волка. По одной почти мысли с нами сделали скрепление просьб, о которых идет речь, и другие здешние монастыри, не имеющие в России недвижимых имений». То есть отцы объясняют свое участие в этом обращении к Императору и говорят о своем истинном отношении к этому прошению и просят посла принять во внимание положение Пантелеимонова монастыря на Афоне. Приведем ниже полый текст этого любопытного коллективного обращения к Императору.

«Ваше Величество!

Мы смиренно нижеподписавшиеся представители и предстоятели двадцати священных монастырей Святой Горы Афонской горячо умоляем Ваше Императорское Величество выслушать наше смиренное и покорнейшее прошение и благоволить воззреть на представление, которое дерзаем повергнуть к стопам Вашим в благой надежде, что Ваше Императорское Величество согласно высочайшей справедливости Вашей, окажите нам просимое правосудие.

С душевным прискорбием и совершенно неожиданно прочли мы в газетах, утвержденное Вашим Императорским Величеством в 9 день марта настоящего года решение Совета министров, коим постановлено, что находящиеся в Бессарабии недвижимые имения и леса, принадлежащие Святым местам на Востоке, а также молдавским и Бессарабским монастырям впредь должны состоять в владении Министерства государственных имуществ и таковые же, находящиеся на Кавказе, – в ведении местной гражданской власти; наблюдение же и распоряжение доходами возложено на министра иностранных дел.

Сим решением, Ваше Величество, Святая Гора лишается пользования правами собственности над находящимися в России ее имениями, которые достались ей по различным наследствам и дарствованиям и принадлежат ей с древнейших времен. Не можем понять, за что наложено такое наказание и как бы конфискация на эту собственность Правительством Вашего Императорского Величества, которое во всем, касающемся вопроса о имениях Святых мест, издревле и всегда являлось сильным и горячим защитником их прав, не дозволяло же никогда и другим оспаривания сих прав или умаления оных.

Ясным доказательством сему, Ваше Величество, служит официальное сообщение (реляция), сделанное Правительством Вашего Величества высокому Вашему Посольству в Константинополе от 10/22 февраля 1831 в то время, когда в придунайских княжествах производился опыт подобного же задержания прав собственности имений Святых мест, отнятием права распоряжаться оными. В этом сообщении Императорское Правительство выражало мнение, что Управление Княжеств не имело никакого права запретить Святым местам, коим принадлежат разные монастыри, распоряжаться сими имениями и их доходами. Вышеупомянутое сообщение выразительно упоминает, что ни злоупотребления, ни самое забвение договоров не дает права правительству (княжеств) лишить Святые места, коим принадлежат эти монастыри, управления сими имениями и их доходами.

Справедливо Ваше Величество, что упомянутое решение Совета министров, хотя лишает Святые места права распоряжаться их имениями, однако точно сохраняет за ними право собственности, представленное им Русским Правительством, но Вашему Императорскому Величеству легко понятно, что простое право собственности без пользования им через употребление и распоряжение доходами имений есть право призрачное (фиктивное) и ничего нестоящее.

Уверенное в милосердии Вашего Императорского Величества и в украшающей Ваше Величество справедливости; в братской любви, которую Святая Гора всегда оказывала русскому народу; в безопасности прав собственности, подтверждаемой всеми мудрыми законами обширнейшей Российской Империи, и – в благоговении, которое и Ваше Императорское Величество, и Правительство Ваше, и весь народ Вам всегда оказывали священным канонам, которые сильно защищают право собственности святых обителей, признавая всякое попрание его как нарушение их пределов и определений, смиреннейше умоляем Ваше Императорское Величество соблаговолить приказать снять запрещение, наложенное на распоряжение вышеупомянутыми имениями Афонской Горы и возвратить чрез сие ей тишину и спокойствие, которыми она пользовалась под покровительством Вашего Императорского Величества, славных и великодушных предков Вашего Величества и справедливых законов Вашей Августейшей Империи.

Вашего Императорского Величества смиреннейшие и благонадежные просители в общем собрании Представителей и Предстоятелей двадцати священных монастырей Святой Афонской Горы.

Святая Гора. 24 Августа 1873 года¹⁵³

Его Императорскому Величеству Императору всея России и пр., и пр., и пр.»

Чтобы получить представление, о каких суммах идет речь, следует обратиться к документам. Так, Российское консульство в Солониках в письме от 23 декабря 1876 года уведомляет Ватопедский монастырь, что ему причитается за имения в Бессарабии по расчетам за 1873–1874 годы 81714 руб. Это 2/5 от дохода (214780 руб. за вычетом лесного дохода 10491 руб.) с этого имения, так, согласно положению от 21 мая 1876 года, должна проводиться выплата монастыря¹⁵⁴. Доходы с их бессарабских имений монастырей были секвестрированы в 1873 г. в пользу казны. Теперь монастыри получали 2/5 своих доходов, а остальные суммы распределялись между разными ведомствами; отчасти они шли на содержание школ и больниц в Бессарабии, а отчасти составляли так называемый «запасной капитал», который использовался по согласованию ведомств и усмотрению правительства на поддержание Православия на Востоке. Сами доходы передавались монастырям через русское посольство в Константинополе и генеральное консульство в Солуни; по усмотрению дипломатов они могли удерживаться вплоть до решения в пользу русских тех или иных спорных вопросов, что составляло важный рычаг воздействия на афонскую жизнь. Задержка доходов с имений афонских монастырей в России, о которой неоднократно говорит в своих донесениях греческий консул в Салониках Т. Докос, так называемая «понудительная мера», которой широко пользовались русские дипломаты для оказания давления на греческие монастыри Афона, имевшие спорные дела с русскими. Защитник восточных патриархатов, государственный контролер Империи Т. И. Филиппов дважды (в 1891 и 1893 году) выступал против задержки доходов и прибавки к высылаемой на Восток сумме, так, чтобы эта прибавка перечислялась в пользу Константинопольского Патриархата. Его предложение принято не было. В 1912 г. вышел новый указ о перераспределении сумм от бессарабских имений; часть денег переводилось на счет Палестинского Общества¹⁵⁵.

Доходы других греческих монастырей удерживались русским посольством и консульством в Фессалониках до разрешения спорных вопросов в пользу русских.

И через год после описываемых выше событий проблема бессарабских владений была все так же актуальна: «Всеусерднейше и нижайше прошу ваше высокопревосходительство обратить ваше милостивое внимание на прошение Симоно-Петрского¹⁵⁶ монастыря – игумен оного действовал в пользу нашего дела с величайшим самоотвержением, хиландарцы мне говорили, что и они подали прошение на сбор – помогали и они нам; зографский антипросоп защищал наше дело горячо и постоянно, и павловский тоже; всеусерднейше прошу благоволить выдать и сему монастырю за бессарабские имения денег, он крайне нуждается и в долгах; иверский архимандрит Амфилохий просит позволения на следование в Москву». Так что мы видим, что рычаг действовал и весьма эффективно монастырь получил реальную возможность воздействовать на афонскую жизнь.

Далее, в этом же письме отцы Руссика комментируют заявленное в обращении уверение в братской любви к русскому народу и приводят господину послу в качестве иллюстрации интересную афонскую историю. «Конечно, не ускользнуло от вашего внимания и то, что в просьбе к Государю Императору между прочим упоминается о всегдашней преданности греков к русскому народу. Однако ж, несмотря на такое торжественное заявление, недавно (в октябре месяце) случилось здесь на Афоне не лишенная интереса историйка такого рода. Носились здесь слухи и ранее о неких предприятиях серайцев, но как-то глухо. При отъезде же отсюда бывшего здесь экзархом епископа Ларисского Дорофея слухи эти проповедовались уже и на кровлях. Именно: епископ Дорофей при прощании своем с Протатом здешним между прочими беседами, обычно бываемыми при таких случаях, остановил вскоре прощающихся с ним внимание на следующем: Получил я, – сказал он торжественно, – из Константинополя невеселое и тревожное известие, то, что ставроникитцы продают свой монастырь серайцам. По этому поводу я вам (Протату) разрешаю по расследовании дела поступить так: всех ставроникитцев, начиная с первого до последнего, изгнать из монастыря и отправить в ссылку, как предателей оного, монастырь же самый запереть на замок, а Ключ отправить в Патриархию.

Чрез несколько дней после отъезда с Афона епископа Дорофея¹⁵⁷ начальствующие из ставроникитцев были приглашены в Протат и были там спрошены о столь встревожившем поклонников эллинизма предмете. Ставроникитцы торжественно отвергли такие слухи и заявили пред Протатом их лживость. Но Протат этим не удовлетворился, он потребовал к себе на ревизию счетные их книги. Такой оборот дела употреблен Протатом в той мысли и на том основании, что серайцы будто бы уже задавали ставроникитцам какое-то количество денег. Следовательно, из обозрения счетных книг ставроникитских дело может выявиться само собою, и таким образом выйдет наружу совершающаяся сделка ставроникитцев с серайцами. Т. е. Протат избирает к раскрытию таинственности сего новоявления путь краткий, но меткий. Ставроникитцы после сего Протату объявили, что так как в настоящую минуту не все первенствующие их монастыря находятся в наличии, то они и требуют двадцатидневного срока. Срок этот им дан, и он не пришел еще к концу. Посмотрим, что произойдет по окончании оного. А что, ведь любопытна историйка?! В существе же дело здесь заключается в следующем. Монастырь Ставроникитский по конфискации имений монастырских в княжествах пришел в крайнюю бедность, а к этому еще назад тому лет шесть пожар испепелил чуть не полмонастыря. Поэтому теперь Ставроникита буквально не в состоянии поддержать сам себя. Ставроникитцы толковали с серайцами. Но не о продаже монастыря (это вещь невозможная), а о том, чтобы серайцы поспособствовали ввести в монастырь Ставроникитский русских для совместного жительства вместе с греками, с целию, чтобы таким образом поддержать монастырь. На каких условиях могло бы быть это сожительство русских с греками в Ставрониките, никому не известно. Но в Евангелии замечается, что если кто пожелает создать столп, то он должен прежде сочислить свое состояние, будет ли иметь возможность создать этот столп. Так и серайцы поступили. Они рассчитали свое состояние и увидели, что они не будут в силах создать затеваемого столпа, а поэтому и оставили о нем помышление. Итак, вот в чем состоит действительная суть дела, столько встревожившего поклонников эллинизма. В каком бы, однако ж, виде дело это потом не выявилось, но, по нашему мнению, оно едва ли гармонирует с тем торжественным заявлением о преданности греков к русскому народу, которое высказано в просьбе на имя Государя Императора. Так нам представляется».

Проект продажи монастыря Ставроникита существовал и в более позднее время: «Обремененный долгами монастырь Ставроникита не случайно являлся предметом особого беспокойства греческого консула: в 1880-е годы, в разгар спора русских монахов Ильинского скита с Пантократорским монастырем представитель Пантелеимонова монастыря в Карее Нафанаил разрабатывал план покупки монастыря у греков и поселения в нем в качестве игумена вместе с ильинцами. Проект остался неосуществленным из-за смерти Нафанаила»¹⁵⁸. Таким образом, Игнатьев получал информацию обо всем происходящем на Афоне, можно сказать, из первых рук.

В 1887 году Афон посетил греческий консул в Салониках Т. Докос. В своем донесении министру иностранных дел Стефану Драгумису он подробно излагает ситуацию на Святой Горе с точки зрения греческих национальных интересов и особое внимание уделяет русской угрозе. С удовлетворением говорит Докос о неудачной попытке русских организовать свою школу в Филофеевском монастыре; о передаче же лавриотами келлии в Кавсокаливии русским упоминает с сожалением. Особо отмечает и Святопавловский монастырь, который сумел сохранить свои доходы от бессарабских имений путем «постоянной лести через представителя в Карее».¹⁵⁹ Греческие инициативы в этой обители принимаются с трудом; представитель монастыря в Карее выступает вместе со славянскими монастырями – Пантелеимоновым, Хиландарским и Зографским. Антипросоп Св. Павла предложил разрешить русским фотографировать фрески Панселина в Протате; это предложение было забаллотировано греческими представителями. Святопавловский монастырь даром предоставил Пантелеимонову монастырю скалы на побережье для постройки там дома. Кроме того, Иоаким III сообщил консулу, что антипросоп Св. Павла тайно продал русским частицу Св. мощей и Даров, которые волхвы принесли Спасителю на Рождество. «Они полагают, что смогут обмануть русских и под видом дружбы получать от них деньги без вреда для национальных интересов. Я не думаю, что русские столь глупы, чтобы без уступок и надежды на большее давать большие суммы. Монахи утверждают, что поскольку они сами родом из Кефалинии, то нет опасности их обрусения. Конечно, – продолжал Докос, – они не станут русскими гражданами и военными; но русским и не нужно их записывать в русские; им нужно просто использовать их в своих политических интересах, цель важная, которая стоит 1000 оттоманских лир, которые они выплачивают за голос представителя монастыря в Карее». Ситуация в Святопавловском монастыре будет служить соблазном для других монастырей, которые могут последовать его примеру¹⁶⁰. Дело Святопавловского монастыря, начавшееся внутримонастырским конфликтом, имело такие серьезные последствия.

Другой важной проблемой, обсуждение которой было необходимо для монастыря, был статус афонских монахов России.

В 1870 году отцы монастыря обратились к Николаю Павловичу за разъяснением по такому вопросу: «В русских периодических изданиях («Духовная беседа», «Церковная летопись» от 13 марта 1871 г. стр. 238–241 и «Херсонские епархиальные ведомости», № 3, 1871 г.) встретили мы циркуляр под такою рубрикою «Об изменении существующих правил относительно пропуска в Россию лиц православного заграничного духовенства». В числе различных пунктов сего циркуляра находится и такой: Чтобы лица (т. е. духовные) отнюдь не были, вопреки указу 11 июля 1816 года русскими подданными по происхождению, принявшими пострижение за границею».

В Высочайшем повелении от 11 июня 1816 года говорилось: «Российским подданным, выходящим за границу для поклонения Святым местам, не возбраняется поступать в монастыри за границею, если они намерены навсегда там остаться; в противном случае постригаться не дозволять. На сем основании те из русских подданных, которые постригшись в монахи за границею, возвращаются в Россию, не признаются здесь монашествующими, а поступают в распоряжение гражданского начальства для обращения в первобытное состояние...»

Пункт этот не мог не обратить на себя пристального внимания отцов. Насельники монастыря были в значительном большинстве российскими подданными. И постриг, и рукоположение очень многие получали в Пантелеимоновом монастыре. Более того, ранее российское правительство предоставило афонским обителям право ежегодно посылать в пограничные города Российской Империи братий для заготовления там жизненно необходимых продуктов, и это разрешение было получено несколько лет назад. У отцов монастыря естественно, возникли опасения, что насельники монастыря попадут под категорию лиц, которым запрещен въезд на территорию России. И старцы здесь с весьма несвойственной для них иронией пишут господину послу, что если данное положение будет распространяться на русские обители Афона, то «милость благосклонного русского Правительства, разрешившего нам проезд в Россию, будет к нам уже не приложима за неимением у нас людей, способных для сего из других племен, как мы выше сказали. Между тем оставить свои поездки в Россию мы никак не можем по причине множества неизбежных нужд». Поэтому монастырь был вынужден снова просить Петербург о продолжении или возобновлении той же милости, но даже если это произойдет, всегда останется опасность, упомянутая в циркуляре: просителю придется ожидать разрешения на пропуск в Россию какое-то время.

Правовой статус насельников русских обителей был неопределенным. С точки зрения Оттоманского государства русские насельники Афона являлись османскими подданными. В 1874 году директор Азиатского департамента МИД обращался к послу Η. П. Игнатьеву с вопросом, должны ли русские афонские монахи считаться выбывшими из русского подданства¹⁶¹. Согласно Афонскому канонизму 1876 года, все святогорские монахи, независимо от их национальности, объявлялись подданными Османской империи; им выдавались так называемые нуфусы (виды на жительство), формально приравнивающие их к османским подданным. Однако это турецкое подданство оставалось номинальным, а канонизм, хотя был введен в свод турецких законов, никогда не выполнялся. Русские монахи оставались русскими подданными, сохраняли свои российские паспорта и пользовались покровительством русского правительства в лице его дипломатических представителей. По русским законам, российское подданство терялось лишь в двух случаях: 1) вследствие поступления на иностранную службу без разрешения правительства; 2) вследствие отказа на вызов русских властей вернуться на родину. Более того, 62-я статья Берлинского трактата подтверждала покровительство русским монахам со стороны дипломатов именно как российским подданным.

Вместе с тем, согласно указу Св. Синода от 13 июля 1816 года, русские подданные, принявшие постриг за границей, не признавались как монахи в России. В ответ на это Александр I издал другой указ, который разрешал богомольцам принимать монашество, но при условии, что они навсегда останутся за границей. В дальнейшем лиц, постриженных за границей, принимали в русские монастыри в монашеском звании и своем сане после прохождения трехлетнего послушнического искуса, причем в каждом случае требовалось разрешение от Св. Синода.

Эта практика прослеживается на многих примерах. Приведем один из них. В феврале 1900 года иеромонах Андреевского скита Порфирий обратился к настоятелю Виленского Свято-Троицкого монастыря архимандриту Палладию с прошением о принятии его в число братии с разрешением священнослужения. Архимандрит Палладий ходатайствовал перед архиереем об исполнении этого прошения в связи с недостатком иеромонахов в монастыре. Архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий, однако, отвечал, что он не имеет права дать подобное разрешение, так как «пострижение и рукоположение, производимое на Афоне, не признается в России без разрешения Св. Синода, потому проситель и должен обратиться в Св. Синод»¹⁶². Следующее письмо Порфирия было направлено уже в Св. Синод, причем он просил принять его с разрешением священнослужения и «взамен требуемого при сем предварительного искуса зачесть время пребывания в подворьях Афонского Свято-Андреевского скита в Одессе с 1886 по 1890 годы и в Петербурге с 1890 по 1892 годы и затем с 1897 по 15 января 1899 года», где он совершал богослужение с разрешения местной епархиальной власти¹⁶³. Ответ Синода был, однако, неблагоприятным: отец Порфирий, «как получивший пострижение в монашество и рукоположение в сан вне пределов России, в силу циркулярного указа Св. Синода от 19 марта 1816 года, может быть принят в указанный им Виленский Свято-Троицкий монастырь или в какую-либо другую обитель... не иначе как на испытание в течение трех лет», после чего епархиальное начальство может ходатайствовать перед Св. Синодом о признании его в сане и монашестве.¹⁶⁴ Через полтора года в Синод обратился архиепископ Волынский и Житомирский Модест, который просил об отце Порфирии, на сей раз касательно зачисления его в братию Дерманского Свято-Троицкого монастыря на иеромонашескую вакансию. В рапорте указывалось, что еще в 1898 году Острожский епископ Серафим ходатайствовал о назначении иеромонаха Порфирия наместником Дерманского монастыря¹⁶⁵. Теперь в Синоде сочли возможным отступить от буквы указа: иеромонах Порфирий был принят в Волынскую епархию в монашестве и сане¹⁶⁶.

В переписке игумена Пантелеимонова монастыря отца Андрея (Веревкина) с духовным писателем и составителем акафистов Андреем Феодоровичем Ковалевским приводится интересный факт вторичного пострига в мантию афонского монаха Агафопода (Панова-Маслова), вышедшего из Пантелеимонова монастыря в 1887 году. Несмотря на то, что отцом Андреем были высланы все необходимые документы и получено благословение епархиального архиерея, духовная консистория потребовала от игумена Казанско-Высочинского монастыря Маркиана вторично постричь отца Агафопода в мантию. Постриг был совершен, причем монах взял себе имя, которое носил в рясофоре, – отец Амвросий¹⁶⁷.

Подобные постановления правительства были вызваны ложными или пристрастными докладами дипломатов, а главной заслугой Игнатьева и было то, что он смог направить работу русского посольства на Востоке в правильное русло. Уже после своей отставки Игнатьев старался влиять на назначения, и среди его последователей были его единомышленники. Каждому дипломату он давал характеристику, по которой отцы монастыря могли судить как вести себя с ним. Приведем характерное письмо к Η. П. Игнатьеву от 22 января 1880 года.

«С глубоким прискорбием обращаю внимание Вашего Сиятельства на обнародованный циркуляр министра иностранных дел от ноября, – пишут монастырские отцы, – вызванный донесениями (односторонними) здешних русских дипломатических агентов и перепечатанный почти во всех русских периодических изданиях. Из статей этих Вы изволите видеть, как взволнованы русские дипломатические агенты Константинопольского района против русского монашества на Афоне, и не разбирая правого и виноватого, всех подводят под эту категорию и стараются опорочить пред всей вселенной из-за поведения каких-нибудь только единиц. Вы знаете, что мы подобным делам не покровители и стараемся об улучшении нравственной стороны русских насельников Афона всевозможными мерами. Теперь статьи русских газет против русских афонцев подвигнули греков на все возможные преткновения. Посланные Вам две копии ярко обрисовывают, насколько подвинуты греки вперед. Вслед за теми патриаршими письмами обнародованный ноябрьский циркуляр министра внутренних дел как ясное подтверждение своих идей об опасности для Афона русского элемента, грозящего не только завладеть Св. Горой, но и разрушить ее нравственное величие. Греки в восторге, что они будут иметь свободу действия как в отказе приобретающим келлии русским, так и в других всевозможных притеснениях. Ваше Сиятельство знаете хорошо Афон и наши порядки, поэтому всепокорнейше просим: благоволите принять какие-либо меры против этих несправедливых нападок. Мы не будем говорить о здешних дипломатических агентах. Они Вам известны; ибо, как и во время Вашего прибытия сюда на пост представителя России Вы изволите видеть подобные действия этих же агентов, от коих при помощи Божией Вы русское монашество оградили и защитили и виновным потачки не дали. Простите, что я Вас затрудняю докучливыми хартиями. Но, как все истиннорусские и благочестивые на Афоне считаем Вас своим отцом и покровителем, то я и сообщаю Вам эти сведения».

Несомненно, Николай Павлович относился и к Русскому монастырю, и к Афону не как к предмету, находящемуся в поле зрения его профессиональной деятельности, но и как верующий христианин, и порою чувства его были подобны чувствам многих миллионов православных верующих, которые были склонны настолько идеализировать Святую Гору, что даже и не хотели верить, что там могут происходить какие-то склоки, подобно тем, что повсеместно происходят в миру. Так, в письме Η. П. Игнатьева от 24 декабря 1875 года, адресованном в Протат, есть такие слова: «Живя и пребывая в мире сует, мне ежедневно почти приходится быть зрителем немощей людских, слышать об их спорах, ссорах и встречаться с разного рода проявлениями человеческой суеты. Прискорбно было мне узнать, что и на Святой Горе, этом, так сказать, ковчеге православия, некоторые недобрые иноки, заразившись мирскими интересами, нашли возможность посеять раздоры и несогласие и отвлекли на время сподвижников Святой Горы от молитвы, мира и братской любви». Конечно, в этих словах содержится и скрытое побуждение к восстановлению мира и христианской любви. Ведь если подобные явления на Афоне со стороны вызывают чувство скорби у светского человека и становятся очевидны многим, может быть это вызовет и чувство стыда у тех, кто вопреки обетам любви засоряет монашескую республику плевелами интриг, злобы и ненависти?

Это отношение к Пантелеимонову процессу простого верующего человека никак не входит в противоречие с профессиональной деятельностью Игнатьева как дипломата. Пантелеимонов процесс – на первый взгляд, аномальное и уродливое для Церкви явление, которому не стоит уделять много внимания. Но посмотрим, что произошло после него. Наступил настоящий расцвет русского монашества на Афоне: издательская, благотворительная, миссионерская, духовная деятельность достигает здесь такого уровня, как ни в одном монастыре России. Ни один монастырь в России не имел такого влияния как на Россию, так и на мировое православие. Сюда едут русские люди из разных уголков нашей Родины. И все это стало возможным только после того, как русские укоренились в Пантелеимоновом монастыре. Если бы в монастыре не оказался в то время такой старец, как отец Иероним (Соломенцов), а российское посольство не возглавлял такой человек, как Η. П. Игнатьев, все бы пошло по одному из неблагоприятных сценариев: либо сразу уступили игуменское место какому-нибудь проводнику национальной политики – греку, либо согласились на разделение монастыря с последующим ходом событий, как в Иверском монастыре, и Афон не только бы лишился русского братства, но и потерял бы вселенское значение, данное ему Самой Божией Матерью. Поэтому вся эта, порой по внешнему виду совсем не духовная, работа, с бесконечной перепиской, политиканством и всеми другими инструментами политической борьбы, была на тот момент самой насущной необходимостью, которая легла на плечи не только старца Иеронима, но и Игнатьева.

Первые признаки напряженности в отношениях пантелеимоновских греков и русских появились после Крымской войны где-то в 1856 году; когда духовник от лица, умножившегося до 80 человек русского братства заявил о том, что русские хотели бы иногда слушать чтение на трапезе по-русски. До этого проблем не возникало, потому что русские во всем уступали грекам. Пожертвования из России; а это была, очевидно, главная статья доходов, делились между двумя братствами так: лучшее себе забирали греки, причем отец Иероним не прикладывал никаких усилий, дабы лучшее утаить или оставить для русских, и во всем остальном прежде всего учитывалось мнение греческой части монастыря. Заявление о чтении в трапезе по-русски стало довольно неожиданным для греков. Возможно, окрепшая самоидентификация русской братии подвигла и греков к более активным действиям. В сентябре 1857 года состоялся собор, на котором наместником престарелого игумена Герасима, с симпатией и любовью относившегося к русским инокам, был избран карейский келлиот, по национальности грек, иеромонах Савва. А затем был рассмотрен вопрос о чтениях. Вопрос был поднят отцом Иеронимом, и некоторые из греков высказались в том смысле, что можно сделать для русских снисхождение. Духовник Иероним сказал, что русское братство за семнадцать лет мирной жизни с греками не приобрело у них доверия, и теперь, когда число русских монахов перевалило уже за сто человек, такой порядок не может удовлетворить русское братство, и оно просит установить чтение за трапезой по-русски наравне с греческим чтением. На что все греки закричали единогласно: «Это невозможно!» Тогда старец Иероним сказал: «Если не хотите разделять с русскими братские отношения, то благословите ведать, что мы отягощаемся сожитием с вами». Тогда греки все закричали единогласно: «Нет!» И начали предлагать чтение в течение трех дней, но, чтобы чтение было половинное. Тогда игумен сказал, пусть в двунадесятые праздники утреннее чтение в трапезе будет всегда греческое, и о. духовник изъявил старцу свое согласие и спросил, как совершать чтение в воскресные дни. Это вызвало долгие прения, и наконец грекам уступили утреннее чтение. Для греков такой порядок был весьма неприятен, и многие не ходили в трапезу в те дни, когда читали по-русски. Так эта ситуация продолжалась до 1865 года.

Внимательно рассмотрим эту ситуацию, которая стала медленным катализатором начала конфликта между русскими и греками в Пантелеимоновом монастыре. Необходимо отметить, что русские иноки, которые полностью содержали обитель и число которых существенно превышало греческую братию, когда-нибудь должны были заговорить о своих правах. Первый маленький шажок в этом направлении сделал отец Иероним. Причем сделал он это по своему решению, согласованному, конечно, с русским братством. Это случилось, когда на горизонте еще не было главного ктитора монастыря и его самого решительного защитника – Η. П. Игнатьева. Скорее всего, для русских проблема чтения была не так существенна. Ведь семнадцать лет слушали чтение по-гречески. Кроме того, русские не имели столь болезненного национального чувства и прекрасно уживались с другими национальностями. Семнадцать лет русские отдавали все лучшее грекам и смиренно переносили их капризы. Духовник Иероним был человеком духовнейшим и наимудрейшим. И, естественно, это продуманное и выношенное решение не могло быть продуктом страстного помысла.

Конечно, русское монашеское общество приобретало все больший вес, а некоторые русские жертвователи и благотворители были недовольны, когда принесенное ими употреблялось не согласно с их желанием. Но все же главное, очевидно, было, не в этом. Игуменом в то время был отец Герасим – мудрый, опытный монах, неплохо относившийся к русским, но жизнь его клонилась к закату: на тот момент ему было уже 85 лет. Умри тогда отец Герасим в тот момент, и игуменом стал бы какой-нибудь греческий монах, думающий более не о монастыре и не о монашеском деле, а зараженный великой греческой идеей или новым эллинизмом, мечтавший об освобождении Греции от турецкого ига. В этой ситуации русским, скорее всего, пришлось бы покинуть монастырь, а значит, в конечном итоге и Святую Гору. И Пантелеимонов монастырь, купленный у греков «многою казной» и принадлежавший русским царям, как о том писал игумен монастыря царю Иоанну Васильевичу и о том, что он «московских царей сооружение», Василию Ивановичу¹⁶⁸, навсегда бы потерял свою принадлежность. И неслучайно вопрос о чтениях был поднят на том самом соборе, когда был избран наместник, не имевший мудрости старца Герасима и который, вероятно, не стал бы продолжать его миролюбивую деятельность по отношению к двуединой греко-русской братии. Поэтому, вероятно, отец Иероним и счел необходимым в первый раз напомнить о правах русских в Пантелеимоновом монастыре.

Далее, после некоторого затишья, события в монастыре ускоряются и начинают нарастать как снежный ком. Спустя некоторое время по желанию греческого братства был составлен Устав монастыря на бумаге. При написании Устава греки заговорили, что русские по Уставу должны иметь четвертую часть братства или третью, но на половину никак не соглашались. А о русском игумене греки даже не хотели и слышать. По их мнению, не могло быть никакого равенства между двумя обществами: преимущество по Уставу всегда должно было сохраняться за греками. Это способствовало тому, что отношения между обществами становились все более натянутыми.

В 1858 году у пристани Руссика стали появляться русские пароходы, что еще больше взволновало греческое братство. Несмотря на запреты игумена и старшей братии, греческие монахи все более высказывали свое неудовольствие. Составленный же Устав вообще не принимался ими во внимание. В 1863 году у пристани Пантелеимонова монастыря для безопасности стоянки пароходов была устроена бочка, и один греческий монах с одобрения и при поддержке греческой братии тайком утопил эту бочку. Началось разбирательство, подозревали, что это сделали капитаны чужих пароходов, привозивших на продажу продукты. Наконец дело стало открываться и повлекло за собой слово игумена в храме, в котором он осудил греческое братство за ненависть к русским и пригрозил им, что если виновные не сознаются, то не будут прощены. Только тогда дело открылось и виновный назвал себя. Руководителем оказался некто духовник Нифонт, который поддерживал неприязненное отношение братии к русским. Однако на этом дело о русских пароходах не только не закончилось, но, наоборот, продолжилось с новой силой.

Вскоре капитан русского пароходства без всякого согласования с русской братией попросил турецкого таможенного чиновника, чтобы тот, когда приходит пароход, для быстрого подписания бумаг всегда находился в монастыре или рядом с пристанью. Турки воспользовались этим как поводом и тут же поставили недалеко от пристани особый дом для турецкого чиновника, водрузив на нем турецкий флаг. Это привело в неистовство греческих монахов. Они начали заявлять, что не могут переносить такого позора, чтобы около их монастыря был вывешен турецкий флаг. И явились угрозы, вроде предложения взорвать турецкий дом вместе с его жильцами.

Русские обещались хлопотать перед турками о снятии флага и удалении чиновника на прежнее место в Дафни. Но ничего не помогало. Греческое братство выдвинуло свои требования, сформулированные в 12 пунктах. На эти требования русские не могли согласиться. Все описанное происходило в 1863 году. Тогда в монастыре стали созывать собор за собором, и это было прологом к событиям, которые через десять лет назовут Пантелеимоновским процессом. На бунтовщиков из греков уже не могли подействовать вразумления игумена и здравомыслящей части греческой братии. Причем многие из недовольных занимали в монастыре важные должности, а поскольку все они не соглашались подчиниться воле игумена, последний потребовал удаления упорствовавших греков от их должностей. Сначала они и слышать не хотели, чтобы уйти с должности, но потом сами попросили, чтобы были выбраны посторонние посредники для решения разногласий. И были избраны посредниками игумены Дионисиатского, Ксенофонтовского и Зографского монастырей, но и они после трех собраний не смогли склонить недовольных к какому-то соглашению.

Со своей стороны, русское братство устами отца Иеронима обещало добиться того, чтобы турки сняли флаг, чтобы пароходы не подходили к монастырской пристани и не нарушали уклад монастырской жизни, наконец, чтобы все привилегии греков остались за ними. В ответ же русские слушали только угрозы, а сама безопасность обители оказалась под вопросом. Почти 40 дней в монастыре все кипело. Никто не хотел слышать об изменении своих требований и удалении из обители недовольных, но вдруг каким-то особенным Промыслом Божиим все устроилось: в один день потребовали отпускных билетов 23 человека, а те, которые решили остаться в обители, раскаялись. Оба братства успокоились, хотя некоторые проявления неприязни и остались. Так прошли 1864, 1865, 1866 годы. В 1866 году состоялся известный визит в обитель посла Игнатьева, приведший к успокоению братии. Затем визит великого князя Алексея Александровича, который специально указал как на одно из достоинств обители мирное сосуществование в ней двух разноплеменных, но единоверных братств, еще как нельзя более способствовал укреплению монастырского порядка и благосостояния. И 1868, и 1869, и 1870 годы прошли благополучно.

После этого до 1870 года в братстве не было никаких нестроений между русской и греческой частью братии. Но в октябре 1870 года безо всякого намека со стороны русских игумен и греческая часть братства стали настойчиво предлагать отцу Макарию занять место преемника престарелого отца Герасима. Отец Иероним и отец Макарий некоторое время уклонялись от ответа, боясь возбуждения греков. Но 15 октября при настойчивом давлении отца Герасима; духовника греков отца Илариона и части греческой братии отец Макарий был избран игуменом. Об этом было заявлено на трапезе. Скоро, однако, опасения о. Иеронима оправдались. Некоторые из братии стали изъявлять свое неудовольствие этим избранием.

Выступление противников отца Макария совпало с вступлением на Константинопольский Патриарший Престол Патриарха Анфима, который сам был афонским монахом. С избранием нового Патриарха на Афоне связывали самые хорошие надежды, так как афонские монахи предполагали, что наладятся отношения с Великой Церковью и будут устранены все противоречия. Но этого не случилось. Первым ударом по этим надеждам стала история с игуменом монастыря Святого Павла, о которой говорилось выше. Приехавшие для разбора святопавловского дела патриаршие экзархи не смогли найти взаимопонимание с Протатом Святой Горы, который по-другому смотрел на события в монастыре. От каждого монастыря были назначены специальные поверенные. От монастыря Св. Пантелеимона таким представителем стал греческий монах Евгений, который высказывал особую энергию в деле противостояния экзархии. Русские монахи считали, что это он совершал намеренно, чтобы вызвать неудовольствие русским монастырем у Патриархии.

Пять монастырей, державших сторону игумена монастыря Св. Павла, убеждали Патриарха, что это дело – результат противостояния русских. «Марали наш монастырь, говоря, что это ничто иное как противление русских», – сообщает архивная запись тех лет¹⁶⁹. Тут же явились нападки в печати, которые обвиняли во всем русский Пантелеимонов монастырь, а потом и всех русских монахов. Затем из Патриархии пришла бумага, предписывающая игумену не избирать себе преемника, потому что будущий игумен должен быть непременно уроженцем Турции. Это обострило разногласия между монастырской братией. Греческие монахи снова стали делать всякие притеснения русским, а русская братия, не подозревая о причине, делала грекам уступки.

Так продолжалось до июня 1873 года. В это время заболел игумен Герасим, а отец Макарий отсутствовал в монастыре. Русские монахи хотели немедленно послать телеграмму отцу Макарию, чтобы тот срочно вернулся в монастырь, но греческое братство препятствовало этому. Так стало очевидным, что греческая часть братства уже не хочет видеть отца Макария игуменом. Это стало началом греко-русского процесса в Пантелеимоновом монастыре.

Причин же такого неприятного и неблагообразного явления, как греко-русский процесс на Афоне, несколько. Казалось бы, всякое национальное противоречие недопустимо для христиан и тем более для монахов. Ведь, по словам Священного Писания, в Церкви нет «ни эллина, ни иудея» (Кол.3:11). Но в истории Афона мы часто встречаем напряженные или враждебные отношения между монахами разных национальностей. «Ни эллина, ни иудея» – это образ, идеал, к которому Церковь должна стремиться здесь на земле. В Пятидесятнице снимаются все различия между языками, которые Господь воздвиг во время строительства Вавилонской башни. Но будучи уже христианами, мы все равно помним заповеди Декалога. К сожалению, и среди христиан совершаются грехи, которые запрещает нам ветхозаветное законодательство. Так и в национальных распрях. Остаются различия между народами в истории, богатстве, мощи, культуре, поведении – во всем. Враг нашего спасения может возбуждать вражду из-за этих противоречий и не давать все прегрешения против нас покрывать любовью.

После Крымской войны начался быстрый рост русского монашества. Это вызывало недовольство не только у греческих монахов, но и в самой России, что видно по постановлениям Российского правительства, пытавшегося ограничить отток ищущих монашества россиян на Восток. До 1861 года считалось, что многие крестьяне бегут туда от крепостного права, а затем искали на Святой Горе даже революционеров и бунтовщиков с броненосца «Потемкин». Но сам Афон был притягателен для русского человека тем, что на Святой Горе было множество святынь, здесь хранились древние монашеские традиции, к тому же иноческая жизнь не находилась под жестким контролем государства. Для истинных монахов Святая Гора становилась благодатной почвой, для людей вроде «перекати-поле» – платформой для широкой деятельности. Старцы советовали возродить прежний порядок контроля за русским афонским монашеством посольства (хотя трезво понимали и недостатки российского дипломатического корпуса) и Пантелеимонова монастыря. Это тем более было разумным потому, что для любого монаха: отшельника, келлиота, скитянина – сначала необходимо пройти школу иноческой жизни в общежитии. Но надо отметить, что старцы предостерегали от огульного отношения к афонскому монашеству вообще. Когда греческая и русская печать начинали шельмовать русское монашество, старцы поднимали голос в его защиту:

Одной из причин раздоров было влияние на некоторую часть греческих монахов либеральной части общества. А на либералов влияли определенные силы ряда западных стран. В первую очередь это были англичане, но свой вклад в дестабилизацию монашеской жизни вносили и французы, и немцы, и австрийцы.

Конечно, не надо забывать и ущемленное национальное чувство некогда великого народа, давшего миру и великих отцов Церкви, и древних философов.

Наконец, были и естественные причины, по которым русским трудно было иметь общежитие с греками. Образ жизни греков не всегда был удобен для русских. Об этом писал Святогорец. Среди афонских особенностей монашеского быта для него, как и для других русских пострижеников Святой Горы, самым серьезным испытанием стала греческая кухня. «Надобно, впрочем, сознаться, что бдение не столько утомляет мою болезненную плоть, сколько здешняя трапеза: боб и фасоль, чечевица и ревит – все эти и подобные им произведения святогорских нив сами по себе очень вкусны и питательны, но тяжелы, так тяжелы для слабого желудка, что я нередко чрезвычайно страдаю от них и мои жизненные силы истощаются... Исправить трапезу, судя по стеснительному положению Руссика в настоящее время, почти нет возможности... Я вижу многих из братий в одинаковом со мной изнеможении от влияния трапезы».¹⁷⁰

В 1850-е годы монастырь возродился, ушло в прошлое бедственное его состояние с многочисленными долгами, и у лучшей части братства Пантелеимонова монастыря сложилось понимание того, что монастырь не может существовать без русских монахов. Посещение именитыми особами, в особенности великим князем Константином Николаевичем, имело большое значение для монастыря. Дмитриевский пишет: «Посещение Афона и, в частности, русского Пантелеимонова монастыря в 1845 году великим князем Константином Николаевичем подняло престиж русских в глазах греков афонитов, и сами русские афонцы стали с тех пор смотреть на себя как на членов или представителей великой русской нации»¹⁷¹. Но в то же время, по словам иеросхимонаха Феодосия (Харитонова), посещение обители «в это время именитыми лицами – все это возбуждало по человеческой немощи подозрение и опасение не столько в преобладающем греческом братстве Русского монастыря, сколько в остальном греческом Афоне и даже за пределами его. Мы и прежде видели, как неумеренный патриотизм, излишняя национальная гордость (так называемая «великая идея», возникшая в греческом народе со времен эллинского возрождения), к сожалению, излишне повлияли на умы и сердца греческих родолюбцев... Последовавшее затем быстрое процветание обители с водворением в ней русского общества снова возбудило со стороны греческого населения Афона, как это можно было ожидать; прежние неприязненные чувства».¹⁷²

«Любитель истины» (под этим псевдонимом выступал в печати отец Азарий) настаивает на бытовых причинах распри в Пантелеимоновом монастыре, которые были менее опасны для общежития, пока к ним не подключились политические мотивы: «Все доныне случавшиеся среди священного сонма распри не имели поводом ни грецизма, ни славизма, ни булгаризма – происходили из-за земных вещей, которые имеют непосредственное отношение к правам и нуждам монашеским. Избрание игумена более строгого или более снисходительного, вопрос о ежедневной пище, сооружение какого-нибудь нового храма, рассмотрение и поверка общих расходов, более или менее строгое соблюдение древних обычаев и принятие новых постановлений – вот каковы были поводы к сильным иногда распрям между монахами, особенно теми, которые живут не как пустынники, а пребывают в монашеских общежитиях. Но такие раздоры и вызывающие их страсти менее пятнают и наносят вреда характеру и началам аскетической жизни, чем более светлые идеи и высокие чувства, когда последние неуместно привносятся в вопросы вероисповедные».¹⁷³

Надо отметить и другое различие между русскими и греческими монахами в тот период. Русские монахи фактически не знали другой формы монашеской жизни, как общежитие, и даже в келлиях или скитах, занимаемых русскими, быстро образовались киновии. Греческие монахи все время стояли перед выбором между общежитием и идиоритмом. Все раздоры в монашеской жизни являются результатом непослушания игумену. Если бы греческие монахи не отходили от общежития, то следовали бы мудрому игумену, поставленному во главе общежития и не учреждали никаких комиссий и не пытались бы ограничить его власть, то просто не было бы никакой смуты и вся национальная рознь бы потихоньку успокоилась. Мы видим, как в строгом общежитии – Пантелеимоновом монастыре – по мере того, как игумен Герасим приближался к концу своих дней, нарастали «демократические» настроения. Именно эти настроения, навязываемые идиоритмическими монастырями, как это было во время смуты в Андреевском скиту, когда идиоритмический в то время кириархиальный монастырь навязал общежительному скиту порядок внутреннего правления, названный старцем Иеронимом «республиканским», при котором был создан собор старцев, равноправный по власти настоятелю, приводят к нарушению строго киновиального устройства и способствуют своеволию и, в конечном итоге, к смуте. Так что национальная подоплека смуты – это не главное в событиях в Пантелеимоновом монастыре. Нарушение общежительного порядка – вот первопричина всех печальных событий. Когда после первого входа в монастырь русских возникли трения на национальной почве, то они были легко ликвидированы усилиями игумена Герасима и отца Аникиты Ширинского-Шихматова. Так же успешно на протяжении 20 лет эти проблемы решались игуменом. Но как только власть его ослабла, раздоры выросли в смуту и разделение.

Иеросхимонах Феодосий (Харитонов) считает, что распрю усилило неприязненное отношение на Востоке к русским. Он выделяет афонские обстоятельства: участие Руссика в тогдашнем смутном деле смены игуменов в монастырях Святого Павла и Ксенофонте, причем патриарх Анфим поддержал другую, нежели монастырь Св. Пантелеимона, партию в этом деле.

Отрицательно сказалось на отношении к русским монахам на Афоне назначение дикея Феодорита игуменом Андреевского скита и учреждение в скиту, подчиненном кириархиальному монастырю, ставропигии (Патриарх Анфим сделал Андреевский скит ставропигиальным). Это вызвало крайнее негодование кириархического (господствующего) Ватопедского монастыря, который потребовал смещения Феодорита.

Так же негативно на отношение к русским повлияла смута в Ильинском скиту возникшая по смерти игумена Паисия II. Начавшаяся борьба за честь быть дикеем скита приобрела такие размеры, что потребовалось вмешательство солунского русского консула. Тогда им был К. Н. Леонтьев.

Из внеафонских причин большую роль сыграло объявление болгарской схизмы в 1872 году и молчание по этому поводу Российского Святейшего Синода. Болгарская схизма имела весьма неблагоприятные последствия для многих афонских монастырей, так как привела к изгнанию из бессарабских метохов греческих афонских епитропов. В обстановке крайнего накала национальных и политических страстей, раздуваемых греческой прессой, русских на Афоне огульно и без каких-либо оснований обвиняли в «панславизме» и подозревали в желании подчинить себе всю Святую Гору путем подкупа и поставления своих игуменов.

Принимая весомость и авторитетность этого мнения, нельзя не повторить, что никакие причины не возымели бы столь разрушающего действия, если бы не поколебалось в монастыре общежитие и строгое послушание игуменской власти. В 1872 году, непосредственно после провозглашения болгарской схизмы, на Афон был направлен архиепископ Сирский Александр Ликург, известный своей неприязнью к русским, о котором уже говорилось ранее. Эта поездка вызывала большое беспокойство у посла Η. П. Игнатьева, который просил солунское консульство доставить ему подробный отчет о результатах этого посещения. Однако архиепископ Ликург уехал с Афона вполне удовлетворенный и успокоенный относительно русских и мнимой угрозы от «панславизма». Константин Леонтьев писал, что «преосвященный Ликург радуется, напротив того, существованию на Афоне ученых, богатых и независимых проэстосов в идиоритмах, ибо они имеют гораздо более досуга, силы и умения для политической борьбы, для охранения векового наследия эллинов от чуждых захватов»¹⁷⁴. Это подтверждает, что причинной распри в Пантелеимоновом монастыре были в первую очередь идиоритмические идеалы, а идиоритмические монастыри вдохновлялись политической жизнью Эллады. Тут же он делает еще более значительное замечание, что русские желали бы все афонские монастыри видеть киновиями, потому что в киновиях меньше досуга заниматься политикой, и при обращении всех своеобычных обителей в общежительные Афон легче бы поддался русскому влиянию.

Наконец, настало время, когда престарелый игумен Герасим должен был избрать себе преемника: 15 октября 1870 г. архимандрит Макарий был избран наместником (преемником) игумена Свято-Пантелеимонова монастыря. Этот акт вызвал новую вспышку неприязни части греческого братства. Некоторые из русских монахов высказывали игумену мнение, что для успокоения настроений необходимо провести разделение русской и греческой братии.

В июне 1873 г. старец Герасим заболел, русская братия предложила вызвать о. Макария, так как старец желал его видеть игуменом. Но многие противники из греческой братии стали чинить этому препятствия. Тем не менее отец Макарий был срочно вызван на Афон, чтобы застать геронду в живых. «Мы, – русские, –говорил отец Макарий, – в особенности отец духовник и я, отнюдь не домогались наследия игуменства у старца, а нас принудили принять оное те самые, которые теперь восстают против этого. Если им не нравится этот выбор, то почему они тогда не заявили об этом? Ибо они были лицом к лицу с одним игуменом, а из русских был только один отец духовник Иероним, и они смогли свободно говорить за и против. Когда меня позвали и объявили свое решение, я сказал, что имею послушание многосложное и без игуменства, которое принять не желаю. Тогда отец игумен, отец духовник и отец Иларион сказали: «Исполняй это ради послушания». А греческая братия сказали, что «мы вас просим об этом», на что я отвечал им, что принимаю у себя это бремя только ради послушания, а если найдете у себя человека более способного и полезного для обоих обществ, то можете избрать»¹⁷⁵.

Как только стало известно, что отец Герасим при жизни хочет объявить о. Макария игуменом монастыря, то некоторые греческие монахи взволновались и стали обсуждать, как этого не допустить. Они стали совещаться о том, что надо предпринять в эту сложную минуту, и пригласили на свое совещание духовника Дионисиатского монастыря Савву, которого они готовили в игумены. «Пропал наш монастырь! Игумен – схизматик, диакон Иларион – схизматик и русские – схизматики!» – кричали раздраженно недовольные на собрании. Некоторые из них даже признавались духовнику, что задумали сжечь монастырь и пострадать за это богоугодное дело. Старец испугался этих признаний и своим советом удержал их от отчаянного поступка, они же желали любым способом добиваться невыполнения игуменского намерения. Один монах из греческой братии – Евгений – по делам монастыря (речь шла об участке скита Ксилургу, под предлогом карантина захваченном монастырем Пантократор) какое-то время проживал в Карее. Там он пропитался разными антирусскими настроениями и по возвращении в монастырь стал возбуждать братию и сделался одним из лидеров антирусской партии.

После этого нормальная жизнь в монастыре прекратилась. Разногласия и раздоры между греками и русскими стали возникать порою по самым незначительным поводам. Но иногда за мелочами крылись серьезные причины, происходившие от разных взглядов на духовную и монашескую жизнь. Вот внешне незначительный эпизод. 4 января 1874 года греческий эконом потребовал к себе мастера-грека, работавшего на русской стороне и принятого уже в братию. Когда он ушел, русский эконом потребовал другого мастера. Греческий эконом сказал, что не даст другого мастера, а прежний не будет дальше работать: «Поступившему на монашество какая столярная работа?» – «Да разве мы пришли лежать? – возражал русский эконом». – «Нужно монаху более заниматься келейным делом». То есть русские монахи уделяли много сил труду и хозяйственной деятельности, что и способствовало процветанию обители. Греки считали, что монах должен в первую очередь молиться, а трудиться по мере возможности и необходимости. Но известно, что одновременно с этим многие греческие монахи из других монастырей и келлий все же считали труд необходимым для монашеской жизни на Афоне. Истину надо искать где-то посередине, монах должен трудиться и молиться. Для русских была характерна одна крайность, для греков – другая.

Увещевания старцев Герасима и Илариона вызывали со стороны греков еще большие требования. Прежде всего они потребовали удаления деловитого иеромонаха Нафанаила от должности греческого грамматика и выселения его из греческого корпуса. Хотя скромный монах Нафанаил хорошо вел дела, он был отстранен от должности, чтобы успокоить греческую братию, и был замещен отцом Евгением. Попытки отца Герасима, отца Илариона и отца Иеронима удалить карейского келлиота духовника Савву из обители привели только к новым требованиям греческой стороны, а о. Савва так и остался на своем месте.

24 января 1874 года отец Иероним посетил отца Герасима и беседовал с ним о ситуации в монастыре и предложил разделить братства. «Мы видим, что никогда подобные притязания не остановятся при всех наших усилиях успокоить киновию, видим одно порицание нашей деятельности, да и вместо благодарности намеки, не приличествующие не только монашеству, но и честному мирянину, а потому просим вашего отеческого благословения разделиться».

Когда в январе 1874 года пошли новые нестроения, игумену Герасиму пришлось издать две грамоты, обращенные к греческой и русской частям братии с целью успокоить волнение. Отец Герасим дал письменное благословение на разделение:

«Из многополезного опыта убедился я, что две собранные мною различные народности и многочисленные общества, находящиеся во священном Русском святого великомученика и целителя Пантелеимона общежитии под моим духовным водительством, не могут впредь сожительствовать мирно в одном и том же монастыре из-за многих противоречий, поэтому нахожусь вынужденным для избежания могущих быть и впредь между ними смущений и соблазнов, еще более опасных, нежели происходящие ныне или бывшие, – вынуждаюсь, говорю, дать обоим обществам как равным духовным моим чадам, грекам и русским, отеческое мое благословение разделиться друг от друга по братской равноправности. К сему по священному моему долгу свидетельствую, что братство русское вошло в обитель, убежденное многими нашими усерднейшими предварительными просьбами.

Сожительствуя же с нами по желанию и благословению моему, выстроили большую часть сего монастыря, а также и многие другие здания возведены ими на собственные их средства из их отеческого достояния. Они уплатили и большие долги за монастырь этот (в чем дано мною им особое свидетельство).

Итак, говоря по Богу, хотя и оба общества суть присные чада обители, но так как русская братия обстроили большую часть монастыря сего, воздвигли многие церкви, выстроили дома, многие из наших метохов выкупили. Некоторые исправили и некоторые вновь создали, а также доставили и иные многие блага священному нашему монастырю и могут быть названы ктиторами обители, то посему они имеют преимущественное право в имеющем быть разделе.

Настоящее мое письменное отеческое благословение на раздел может быть представлено, если это потребуется. И к надлежащим правительственным властям, и в судебные места.

В показание и удостоверение истины всего вышереченного даю духовным сим моим чадам и братиям русским настоящую бумагу, утверждая оную собственноручною моею подписью и приложением монастырской печати.

Кафигумен священного Русского святого Пантелеимонова общежития иеромонах Герасим. В священном Русском на святоименной Горе Афонской монастыре. 1874 год»¹⁷⁶.

А в конце января игумен дал русским инокам новую грамоту, подтверждающую их заслуги перед обителью.

«Русский монастырь сей до приглашения в него русского братства находился в совершенной бедности. Большая часть оного по недостатку средств не была обстроена, церкви были неоштукатурены и без иконостасов. Число же братства до 1840 года едва доходило до 60 человек, но и такое малое количество монастырь не был в состоянии пропитать, а потому и вошел в большие долги. Находясь в таком ужасном положении и бедности крайней, мы вынуждены были в 1840 году пригласить русское братство для сожительства с нами и пользоваться во всех делах монастыря теми же самыми правами, как и мы сами, чтобы таким образом дать руку помощи сему священному монастырю, коему угрожал совершенный упадок, прося усердно русскую братию, чтобы они пеклись и заботились, как хозяева, о создании и возведении остальных монастырских строений и во всем прочем.

Во всем этом они оправдали себя, хотя и с большим трудом, ибо братство сие русское на собственные свои средства, принесенные ими в обитель, также и присылаемые им из России от их родственников и друзей, а также и трудами, подъемлемыми ими в сборе милостынного подаяния от православных христиан в России, выстроили большую часть монастыря, а также и вне монастыря выстроили многие дома, равно и метохи некоторые выкупили, а некоторые исправили, иные и вновь выстроили. К тому же уплатили 5000 турецких лир, а на все это братство русское истратило десятки тысяч лир. При всем том братия наши русские своими трудами и попечениями до сего времени содержат в превосходном состоянии все многочисленное наше братство, ибо в настоящее время в нашем общежитии находится греков более 200 человек, а русских более 300.

В удостоверение чего и в подтверждение вышесказанного и дано мною русскому братству мое свидетельство за моим собственноручным подписом и приложением монастырской печати.

Кафигумен священного Русского святого великомученика Пантелеимона иеромонах Герасим

В священном Русском на святоименной Горе Афонском монастыре 30 января 1874 года»¹⁷⁷

Эти документы не только показывают тот факт, что русское общество действовало не самочинно, а с благословения игумена, не нарушая святых правил общежития. Кроме того, они являются важными историческими свидетельствами возрождения Пантелеимонова монастыря.

Между греческим духовником отцом Иларионом и одним из вожаков смутьянов состоялся весьма характерный диалог: «Русские хотят раздела? Для них не будет иного раздела, а пусть идут туда, откуда пришли. Их не терпят ни Патриарх, ни Протат, ни монастыри, ни само место, ни народ. Земля эта не принадлежит ни России, ни Турции, а есть достояние греческой нации. И надеемся, что нам помогут все избавиться от русских, даже сами стены и камни, и постараемся не иметь не только в нашем монастыре, но и на всем Афоне ни одного русского!» Отец Иларион ответил ему: «Все это хорошо, да Евангелие куда денете и обет монашества? А разве Россия выдаст своих? Ведь из-за этого может быть война. Да и Россия, расшедшись с греками, после разве, когда может смотреть на нас без презрения за такие дела? Тогда Святая Гора защиты уже не будет иметь, ибо вы и эллины ваши слабы и бессильны, а иностранцы, пожалуй, дадут слово защищать, да и сами явятся жить на Святую Гору»¹⁷⁸. Не были ли эти слова пророческими?

Хочется отметить, что греческий монах, поборник эллинизма, считал Афон достоянием греческой нации, забывая, что до турецкого завоевания Афон принадлежал Византийской империи, и о том, что Святая Гора стала жребием Пресвятой Богородицы, и это главное для верующего человека, а не политическая принадлежность той или иной территории.

Приведенный выше разговор показывает, насколько часть греческого братства была озлоблена. Поэтому отец Иероним не ожидал ничего хорошего при разделении. Почитаемый на Афоне старец Хаджи Георгий, имевший в своем небольшом братстве русских монахов и прекрасно уживавшийся с ними, два месяца провел в Пантелеимоновом монастыре в тот период, стараясь водворить мир в обители. Русские старцы просили его помолиться Богу с просьбой узнать, есть ли воля Божия русским отделиться от греков. Старец помолился Богу, и во сне ему было откровение. Он увидел, что посреди соборного храма великомученика Пантелеимона стоит эконом монастыря, перед ним – большой чан соленых и маринованных маслин, которые тот раздает – одну чашку русским, другую грекам. Когда старец рассказал это старшей русской братии, то все заключили, что на разделение нет благословения.

Старцу Хаджи Георгию монастырские монахи Галактион и Елевтерий не постеснялись сказать, что они лучше согласятся выйти из обители, нежели смириться перед русскими и они решили сопротивляться до последнего. По этому поводу отец Иероним поделился со своим учеником отцом Макарием следующим наблюдением: «Если Бог попустит, что если греки и вовсе не выгонят нас с Святой Горы, то по крайней мере притеснят нас добре и, таким образом малу по малу уменьшат количество нашего населения на Афоне. А через нас они, т. е. греки лишат и прочих насельников Афона древней монастырской свободы, как подобное сделалось в Православных Царствах, как то в Молдавии, в Сербии, Греции и проч. Поэтому можно предусматривать, к чему клонится намерение диавола. Потому что как бы ни было по нравственности монашество, то и тогда оно было для него ненавистно до того, что он подвигнул власти на истребление его. Тому подобное совершается и на Святой Горе»¹⁷⁹.

Отец Иероним указывает на истинного виновника этого разделения – диавола. Интересно, что в этот период он не меньше, а, пожалуй, даже пространнее пишет о другом постигшем его искушении от отца Пантелеимона, который был активным сотрудником старца, нес послушание в канцелярии, писал в журнал «Душеполезный собеседник». Ему было дано благословение жить на келлии близ монастыря. Но он стал удаляться от старцев, какое-то время даже жил в Ильинском скиту и на келлиях. Порой приходил к старцу и докучал ему разными нелепыми просьбами и даже угрозами. То он собирал деньги на строительство собственной келлии, то требовал каких-то помещений в монастыре и очень мешал болевшему тогда отцу Иерониму. В конце концов отец Иероним обратился за советом к отцу Макарию и хотел выслать отца Пантелеимона с Афона, так как он соблазнял братию. Это говорит о том, сколько разнообразных страданий и искушений должен был переносить старец. И греко-русская смута, и искушение от отца Пантелеимона имеют один корень: просто национальная рознь захватила большое количество людей и оттого сильнее сотрясает братство.

Потом смутьяны из греческой братии избрали из своей среды трех помощников-симпракторов, чтобы они содействовали игумену и отцу Илариону в разделе с русскими.

Но на самом деле они взяли самовольно в свои руки управление монастырем, и вся их деятельность свелась фактически к полному устранению русских от принятия решений. Отец Иероним, узнав об избрании симпракторов, выразил решительное несогласие с этим решением старшей братии. И, как показала жизнь, первое же их распоряжение было направлено на разрушение устоев обители. Они удалили от монастырской порты всех просящих подаяние: бедных келлиотов, сиромахов и пустынников. «Когда мы стали принимать бедняков и предлагать им на трапезе то же, что и нам Бог посылает, мы усматриваем уже несколько лет особенную пользу и изобилие нам милостыни. Когда у нас погибло два судна, многим возвещено было, что попущено это ни от чего иного, как от недостатка вспоможения бедным»¹⁸⁰. И отец Иероним заявил, что и дальше будет принимать бедняков.

В феврале в монастырь приехал для хиротонии греческий архиерей Дионисий, который посоветовал грекам завладеть монастырской печатью, для этого принять порядок, чтобы она хранилась у них под замком, а ключи владели бы совместно с русскими. Но вскоре беспокойная партия восстала и на самого владыку, так как он посоветовал духовнику Савве подчиниться решению старших и покинуть монастырь. 2 февраля 1874 года крайне спокойно прошло намеченное разделение трапезы, что немало удивило духовника: «…Господь удивил нас Своею помощью, ибо это сделалось так мирно, как мы и не ожидали. Греки ни в чем не воспрепятствовали нам в тот день когда делили, что только мы хотели, то и брали от них. Но на другой они как бы проснулись, уже не стали ничего давать, а еще и кое-что попросили назад...»¹⁸¹

В это время активно строился храм и корпус в Старом Руссике, куда русское братство собиралось выселиться в случае волнений. Постройка была остановлена новыми руководителями монастыря. Затем они забрали все бумаги, документы и хрисовулы у занимавшегося составлением архива монаха Азарии. Но и этого показалось им мало: симпракторы стали требовать, чтобы им были отданы все деньги, хранящиеся у русских монахов, и воспретили русским посещать престарелого игумена. Для успокоения братства в это время было поручено о. Арсению, бывшему при московской часовне, начать дело об устроении Ново-Афонской обители на Кавказе. Тяжелее всех было наместнику монастыря отцу Макарию: тут же разузнали, что его дед был раскольником, и пошли слухи, что сам он липован или молоканин и совсем не крещен.

В этой чрезвычайно напряженной ситуации было решено отправить о. Макария в Константинополь просить заступничества у посла графа Η. П. Игнатьева¹⁸². 15 марта с благословения игумена втайне от греков о. Макарий отправился в Константинополь к русскому посланнику Игнатьеву. В конце мая в Константинополь прибыли делегаты от монастыря – отец Макарий, отец Азария и отец Пантелеимон. А в июле 1874 года Николай Павлович вторично посетил монастырь в сопровождении германского и американского посланников и мог лично увидеть происходящее. Совместная поездка была организована неспроста. Игнатьев хотел показать и Протату, и непримиримой части греческого афонского монашества, что ему есть что противопоставить греческому консулу и английскому послу, на покровительство которого ссылались поборники эллинизма.

Оба братства – греки и русские обратились в афонский Протат, который отправил в монастырь уполномоченных (шестичленная комиссия епитропов) для разбора возникшего дела о разделении. Но епитропы вместо того, чтобы опросить представителей обеих сторон и разобраться в деле, попытались предложить заранее приготовленное решение, которое было составлено не в пользу русских монахов. На первом же заседании епитропов с выборными из старшей братии 21 марта 1874 года проявилось недостойное поведение отдельных греческих монахов, возражавших против участия в заседании греческого отца Илариона. Отец Герасим смог отклонить это предложение как безосновательное. Потом был объявлен двухчасовой перерыв, на котором состоялось тайное совещание протатских епитропов с отцом игуменом и греческими отцами. В тот же день на втором заседании было предложено подать спорящим сторонам в письменном виде свои требования. 22 марта русские монахи подали изложение своих требований и жалобы на греческих отцов, но уполномоченные объявили, что разбор дела состоится после праздника Пасхи. Получив отказ, русские попросили уполномоченных дать временное определение (канонизм) для предупреждения беспорядков. По этому канонизму управление монастырем оставалось прежним и не допускались никакие нововведения. Но ни этот канонизм, ни увещание лаврского проигумена Космы, ни пасхальное время не восстановили мира в обители, и по прошествии праздника обе стороны вновь просили скорейшего нового прибытия комиссии.

23 апреля прибыла новая девятичленная комиссия, которая действовала не в пользу русской стороны. Она отказалась выслушать в качестве свидетелей предложенных русской стороной греческих отцов. Комиссия не стала заслушивать доводов и показаний русских, а сразу объявила свои решения, изложенные в виде нового канонизма в 22 главах, составленного в соответствии с указаниями Протата. Согласно ему объявлялось: 1) монастырь был, есть и будет греческим; 2) во главе его всегда будет игумен из греков и турецкий подданный; 3) русским из-за языка разрешается иметь своего духовника, который определяется и увольняется игуменом; 4) русские должны составлять не более 1/3 братии; 5) казна должна быть общей, причем русские должны передать в нее все, что они имели и что будут получать в будущем; 6) храм в Старом Руссике, составляющем собственность монастыря, должен быть окончен, а новые постройки там не дозволялись. Последнее постановление было сделано с целью воспрепятствовать русским удалиться в Старый Руссик и создать там независимый монастырь. Решение было подписано Протатом и передано на рассмотрение в течение 24 часов. Неудивительно, что греческая братия восприняла его с удовольствием, а русская принять отказалась. Русские подали объяснение своему отказу, который не был принят уполномоченными. Не принято было Протатом и обжалование постановления комиссии. Решения комиссии стали проводиться в жизнь даже без объявления афонским обителям и без утверждения высшей церковной властью.

В июне 1875 года произошло важное событие: в Пантелеимонов монастырь приехал Η. П. Игнатьев с американским и германским послами в сопровождениии отца Макария¹⁸³. Посещение это было кратковременным, но имело большое значение для умиротворения монастыря. Старец Иероним, по свидетельству одного из иноков, сделал земной поклон русскому послу, прося у него защиты. Поклонились ему и все иеромонахи в ризах на молебне среди церкви¹⁸⁴. Игнатьев описывает подробно это посещение значительно позже, ссылаясь на большую занятость, А. Н. Муравьеву в письмах от 5 и 8 августа 1874 года, именуя его при этом «любезнейшим другом». Известно, что Андрей Николаевич в 1850 году побывал в бывшем монастыре Новый Сион в Мирах Ликийских и стал инициатором восстановления монастыря, в котором активно участвовал Николай Павлович.

Посещение Пантелеимонова монастыря было чрезвычайно кратким и, как пишет Игнатьев, «по знакомству твоему с местными обстоятельствами, ночь, проведенную на Св. Горе, пробыл я, с моими спутниками, не в Руссике, а в твоем, Свято-Андреевском, ските»¹⁸⁵. Игнатьев четко описал цель своего визита: «Мое появление на Афоне, в сопровождении германского и американского послов, произвело сильную демонстрацию в пользу русских иноков, мира и согласия на Св. Горе»¹⁸⁶. Упомянул и участие в этом процессе английского посла: «На этих днях убедился я, что английский посол живо интересуется происходящим на Афоне и поддерживает сношения с ярыми дервишами эллинизма», – как ты их назвал весьма верно и остроумно, – получая от архимандрита лаврского и других все документы, относящиеся до греко-русской распри (протоколы и пр.)»¹⁸⁷. То есть грекам должно было стать ясно; что на поддержку других держав рассчитывать не стоит. Далее он говорит о расстановке сил в церковных кругах Константинополя: «Дело Руссика рассматривается еще в патриархии. Св. Иоаким подает надежду на благополучное разрешение, но встречает большое противодействие в некоторых архиереях – в особенности в светских чинах управления церковного, врывающихся в область чисто церковную, в отношения патриарха к монастырям»¹⁸⁸.

Подробнее само посещение Николай Павлович описывает в следующем письме Муравьеву от 8 августа: «Ночью снялись мы с якоря и к шести часам утра прибыли в Руссик, огласивши приближение наше несколькими внушительными выстрелами из наших двух нарезных орудий. Прием был торжественный. Взяв с собою немца и англичанина, а равно и многочисленную свиту спутников моих, зашел я первоначально в собор (греческую церковь), а потом к геронте-игумену. При входе нашем в верхнюю (русскую церковь) отец Макарий (который был весьма дурно принят игуменом и греками, заметившими ему – тайно от меня, – что он «выбыл из обители») сказал мне трогательную приветственную речь. Простояв всю обедню и заставив иностранцев присутствовать при богослужении – которое пришлось мне им объяснять подробно, – я обошел все постройки и, позавтракав, ограничился несколькими внушительными и строгими словами, обращенными к мнимой эпитропии. Не обошлось, конечно, без взаимных обвинений. Во втором часу отправились мы в Зограф – что очень не понравилось грекам, а оттуда, по гребню, в Ватопед. Там произошло известное тебе препирательство между мною и отцами Антонием и Ананием по поводу Руссика, вмешательства патриарха и имений бессарабских. Ватопедские иноки защищали «филетический канонизм» и отрицали у патриарха всякое право уничтожать решения Протата или давать приказания. На просьбу ватопедцев об имениях в Бессарабии я, в присутствии иностранных спутников (немец говорит по-гречески), обозвал их людьми бессовестными, заметив, что не посмею просить об их нуждах государя в то самое время, как русские на Афоне ими преследуются. «Ни копейки не получите, ни дерева не срубите в ваших имениях (они хлопочут теперь о разрешении рубки леса), пока русские иноки не будут вполне успокоены на Св. Горе». С этими словами я встал и уехал в скит Св. Андрея»¹⁸⁹.

Далее Игнатьев в красках описывает посещение Протата и как он сделал из послов своих единомышленников: «Напившись чаю, отправились мы в Карею и были в Протате – вместе с иностранцами, так как протатские видимо уклонялись от беседы со мною и попробовали лишь посчитаться с моим драгоманом, который их и отогрел по моему приказанию. Председатель Протата – в нем же корень зла, как я убедился впоследствии, – архимандрит лаврский Павел произнес высокопарную речь, толкуя о «трех державах» и об отношениях их к Протату! Мои коллеги были поражены наглостью, и я отвечал от своего и их имени эллинскому оратору, стараясь свести его с пьедестала, на который он пытался вскарабкаться. Объяснив ему цель путешествия и разницу между мною и иностранными товарищами, я выразил наше общее удивление, что вместо монахов, посвящающих себя исключительно молитве и служению Богу, встречаем на Афоне людей, поселяющих раздор и смуты и руководящихся какими-то политическими соображениями. Я окончил намеком, что если мир и тишина не водворятся на земле, находящейся под властью султана, и в монастырях, подчиненных патриарху, то конечно приняты будут меры, чтобы положить конец злу. Сказав это, мы тотчас встали и ушли. На ходу архимандрит лаврский заметил мне, что если не брань страстей земных в монастырях афонских, то «все мы были бы ангелы, сошедшие на землю». Я быстро ответил наглому вожаку эллинизма, что мы никогда не приняли бы его за ангела, и стоит лишь посмотреть на него и других, подобных ему, чтобы убедиться в противном. Каймакам сопровождал нас в Руссике, и я ему внушил, что вся ответственность за безопасность русских иноков лежит на нем. Он обещал являться по первому зову отца Макария и Иеронима»¹⁹⁰.

В конце письма Игнатьев сообщает о вторичном посещении Руссика и о том, как он высвободил от греков будущего игумена. Об этом другие источники не сообщают: «К первому часу вернулись мы в Руссик и там обедали. Долго беседовал я с братьею, просящею нашего официального покровительства. Когда в седьмом часу собрались мы на пароход, то греки попытались было не пускать с нами о. Макария, но я его сам повел к геронте игумену, и все обошлось благополучно»¹⁹¹. Пожалуй, ни в одном документе о Пантелеимоновском процессе не говорилось так категорично и ясно о причинах раздора и о роли русского посла в Константинополе Η. П. Игнатьева в его уврачевании.

Было ясно, что в сложившейся ситуации объективное решение возникшей проблемы было невозможно, и русское братство отправило из своей среды уполномоченных в Константинополь, чтобы прибегнуть к суду Великой Церкви. О. Макарий уже находился в то время в Константинополе. 18 сентября 1874 года в Патриархате происходило бурное заседание по вопросу о национальности и подданстве игумена русского монастыря. Патриарх Иоаким II находил несправедливым, чтобы игуменом был непременно грек и подданный султана; он ставил в образец некоторые другие монастыри, где игумены не были оттоманско-подданными. Он предложил отсрочить решение вопроса до того момента, когда будет принят общий канонизм (Устав) Св. Горы. Это предложение вызвало бурные протесты, особенно со стороны членов смешанного совета, некоторые из которых в знак протеста вышли из его состава.

Хорошей иллюстрацией ко всему происходившему в обители в то время является описание встречи отца Иеронима с отцом Герасимом, данное им в письме архимандриту Макарию. «В воскресение мне пришла мысль побывать, т. е. повидаться с герондою, и вот ввечеру я спустился к нему... Его привели на архондарик, он принял меня и пожал мне руку... За сим геронда обратился ко мне и сказал, что очень много в последнее время повредилось общежитие. Я ответил ему, что ты хорошо все помнишь и знаешь, кто всему этому причиною: ведь ваша сторона оставила к нам любовь, а вместо ее приняла к нам ненависть. Геронда замолчал, а Евгений начал вспоминать разные разности, но мы его во всем осадили. И чтобы окончить нескончаемую распрю, я попросил их дать мне ответ: какая была нужда вмешивать «международную политику» в нашу монашескую обитель? Отдавать судьбы ее в распоряжение светских властей, на мирское посмеяние. На это Евгений отвечал, как бы, не хотя сквозь зубы: «Да это вышло нехорошо и тем более, что мы теперь не видим и конца этому нашему делу». Я в это время нечаянно взглянул на двери и увидел около них много слушающих»¹⁹². Из этой беседы мы видим, что доступ к о. Герасиму был затруднен, старец, всегда хорошо относившийся к русским, находился полностью в руках мятежников, которые хоть и не покаялись в распре, но к ним уже пришло осознание ошибочности своих действий.

23 января 1875 года отец Иероним адресовал Патриарху письмо с подробным изложением ситуации в монастыре. Патриарх Иоаким II, и прежде защищавший русских, встал на их сторону. Святейший Патриарх Иоаким настолько любил русское братство Пантелеимонова монастыря и часто защищал его перед султаном Гамидом, что вызывал его недоумение. Патриарх говорил, что в Пантелеимоновском процессе правда на стороне русских, но клеветники, желая изгнать их, очерняют их, приписывают им участие в каких-то славянских комитетах. Он придерживался мнения, что надо выбрать нового игумена без удаления старого. Он охотно принимал отцов Макария и Азарию и беседовал с ними. Патриарху же ставили в вину, что он содействовал русским монахам в захвате монастыря.

3 октября 1874 года в Пантелеимонов монастырь приехал находящийся на покое митрополит Пентапольский Нил¹⁹³. Он остановился в обители и отслужил две литургии. В личной беседе с отцом Иеронимом по поводу распри в монастыре он так резко высказался о смуте в поддержку русского братства, что удивил духовника, потому что владыка сам был греком. Отец Иероним довел это мнение до находившегося в Константинополе отца Макария. Митрополит Нил говорил: «вижу из хода вашего дела, что Патриарх не имеет к Вам расположения, а потому и не хочет исполнить вашей просьбы, а изыскивает разные средства чтобы только проволочь ваше дело, и затянуть в такую даль, в продолжение коей, может быть, переменятся обстоятельства: или г. Игнатьев здесь не будет, или что-либо подобное сему случится и тогда он не обинуясь решит ваше дело, согласно желанию греческому народному, на давление коего и свалит он всю вину. Тогда как ваше дело он должен давно решить в вашу пользу, потому что ваше дело имеет на своей стороне полную справедливость, которую он сам и все окружающие его сознают. На мое возражение, что поделает Патриарх, когда он в настоящее время не силен, Пендаполиский Нил усмехнувшись ответил: «Не верьте этому, если только он захотел, то давно решил бы ваше дело: для решения потребовалось бы от трех до четырех часов. Вы сами видите, как Патриарх хитро лавирует, вы заявляли ему многократно и решительно, что вы требуете раздела, и никакого канонизма для сожития с греками не примите, а он, напротив, приказал комиссии составлять для вас канонизм. Разумеется он знает, что вы не примите сего канонизма, нужды нет, что вы не примите, а все-таки вы принуждены будете терять время на ваши протесты, а потом потребуется новый пересмотр его, и на это опять-таки надобно будет тратить время и деньги, ибо для этой цели он т. е. канонизм затеян им»»¹⁹⁴. Далее митрополит дал совет о. Иерониму обратиться с этим делом к туркам, которые, по его мнению, были «справедливее нас, греков, в судебном деле». И дело было бы быстро решено. Иначе бы оно затянулось и достигло бы величины Болгарского вопроса. Ранее и сам о. Иероним удивлялся: «что такое малое дело наше сделалось через газеты предметом разговора по всей Европе»¹⁹⁵.

Позиция митрополита была хорошо известна в Патриархии, и впоследствии Патриарх выдвигал требование, чтобы митрополит покинул Пантелеимонов монастырь. Это, видимо, связано с борьбой митрополита Нила с Константинопольским Патриархом в период, когда он занимал престол Александрийского Патриарха. С просьбой удалить митрополита из монастыря обращался Патриарх к Игнатьеву, а тот в свою очередь высказал ее иеромонаху Владимиру, находившемуся в Константинополе, что старцы монастыря вопреки воле Патриарха держат в обители Пентапольского Нила. На что они отвечали послу: «Относительно Нила в свое время как вам, так и его святейшеству нами было заявлено (т. е. в бытность в Константинополе наших ходатаев по предмету бывшего нашего злосчастного процесса), что у нас нет охоты держать Пентапольского в нашей обители, но что по причине предшествующих обстоятельств ему дозволено нами пребывать у нас до Пасхи, а что после Пасхи он будет приглашен нами выйти из нашей обители. При таковом обороте и смысле дела за что же тут на нас неудовольствовать? Иное дело, если Пентапольский, разлакомившись спокойствием и удобным пребыванием в нашей обители, не выразит со своей стороны охоты выйти от нас. Ну, тогда мы передадим о таковом событии его святейшеству. И тогда пусть он сам и возится с ним, как знает...»¹⁹⁶

Примерно в это время отец Макарий дал согласие на внесение изменения в проект канонизма, который предполагал совместное проживание двух братств, от которого духовник и русское братство прежде отказались¹⁹⁷. Таким образом было заранее устранено главное препятствие, о котором предупреждал митрополит Нил.

Из писем духовника Иеронима видно, что он настороженно относился к Патриарху и не очень верил его симпатиям к русским: «В исправленном Вами канонизме сказано, что монастырь называется русским, а это-то для нас вредно. И еще что он, т. е. монастырь, есть достояние Патриарха. Следовательно, поэтому Патриарх имеет право получать от монастыря третью часть его доходов. Если бы и согласились признать монастырь русским, тогда такой канонизм погубит его»¹⁹⁸.

Тем временем русские и греческие монахи Руссика пробовали начать жить раздельно. При этом греки с детской непосредственностью продолжали пользоваться продуктами и припасами, находившимися в ведении русских. Пришло несколько греческих монахов и попросили дать 20 ока воска, красной икры, других продуктов на Пасху и около 50 лир. Старец Иероним распорядился все им выдать, кроме денег. Но при последующем визите греческого эконома о. Серафима о. Иероним был вынужден ему отказать и предложить приходить на трапезу: «Мы вам ни в чем отказывать не будем». На что тот ответил: «Мы на вашу трапезу не пойдем». Зато монастырский антипросоп грек о. Феодосий заметил, что «если бы мы вперед знали, что русские не будут давать нам Кубань (провизию), то не подумали бы возмущаться против них».

Русские монахи встретили Пасху 1875 года в тревожном настроении. Они предполагали возможным и самый печальный исход. Надеялись на помощь Божию и заступничество российских властей: «Ожидание наше и обещание Патриарха, что к празднику кончится наше дело, как видно, не сбудется; что делать, буди воля Божия. В настоящем многоскорбном искушении, постигшем обитель нашу, несколько тем мы утешаемся, что не от нас оно началось; мы и не воображали о разделении с греками, думали навсегда по-братски с ними жить, как прожили около 40 лет, но – вышло иное. Как устроится наше здесь житие теперь, мы в совершенной неизвестности, так же и подданство озабочивает нас. Если не будет надежды на упрочение здесь жития нашего в будущем, то уже нам некуда деться, как искать приюта в Отечестве своем, в чем, как и во всем, позвольте надеяться на Ваше милостивое покровительство и сочувствие, неоцененные в настоящем беззащитном положении нашем на чужой стороне», – писал отец Иероним Η. П. Игнатьеву.

И в сотый раз русские монахи сообщали, что не хотели никаких разделений с греками и жили с ними в мире 40 лет, но в последние годы старцы поняли, что нормальной монашеской жизни в условиях вражды и взаимных претензий быть не может.

Между тем в самой греческой среде произошло разделение. Морейские греки не ладили с турко-меритами, поэтому некоторые из них решили пристать к русским монахам. Но старец не очень доверял им. В те дни он ожидал, что на Карее, в Протате опровергнут греческий канонизм. Потом предполагалось прислать двух игуменов для освидетельствования о. Герасима и предложить ему уйти на покой, а вместо него большинством голосов избрать нового игумена. Но этим проектам не суждено было осуществиться.

10 мая 1875 года скончался на 103 году жизни игумен Герасим. Об этом скорбном событии отец Иероним тут же сообщил отцу Макарию. Сообщил он и о том, что греческие монахи не сказали русским о его смерти, потому что «не желали, чтобы русские перед герондовой смертию посещали его¹⁹⁹, а иначе они известили бы нас о том, когда уже началась его агония. С 3 часов до 9-го, они не вспомнили известить нас об том, да верно и не известили б. Но Бог внушил отставному епитропу Агафону, который секретно сказал нашему портарю отцу Анании, что геронда умирает: «Иди и скажи русским, чтобы поспешили проститься с герондою». А то бы мы так и остались, не видевши его кончины и не облобызав перед смертию святой старческой его десницы, что многим из нас причинило бы великую скорбь»²⁰⁰.

«Лицо его было очень светло, чисто и приятно, ни одна черта не выражала страдания. В 12 часов тело его со звоном вынесли в храм Успения, где и началось по обычаю чтение Евангелия над ним. Греки пригласили к тому и наших иеромонахов. К погребению греки послали пригласить владыку Ксанфиса, а мы со своей стороны пригласили нашего Пендаполиса Нила»²⁰¹. До избрания нового игумена всеми делами правила эпитропия, в которую вошли грек схииеродиакон Иларион, иеросхимонах Иероним и эконом иеросхимонах Павел.

Отец Иероним тут же сообщил об этом событии в Салоники и информировал о сложившейся ситуации личным письмом русского посла, причем четко и ясно изложил ситуацию. «Честь имеем известить боголюбие Ваше об известной Вам уже кончине старца нашего игумена Герасима, а потом об избрании нового игумена на место покойного, – архимандрита Макария. Кончина маститого нашего старца последовала 10 мая сего 1875 года, и мы в тот же день в Солунь отправили телеграмму, чтобы оттуда дать знать в Константинополь Патриарху и архимандриту Макарию. Спустя несколько дней мы стали советоваться с доброжелательными нашими архиепископом Нилом и некоторыми игуменами об избрании нового игумена в нашем русском общежитии, и вот вчера 19 мая, призвав в помощь Господа Бога, в собрании братства греков, русских и болгар в храме Покровском избрали несколько лет тому назад назначенного покойным игуменом быть его преемником – архимандрита Макария, на каковое избрание согласны не токмо русская братия, но часть греков и болгар, и это согласие утвердили своими подписями, коих оказалось более 400. – Когда объявили братии о избрании игумена о. Макария, все единодушно и с великою любовию приняли таковое предложение. Избрание это сделалось не как-нибудь самочинно, но по правилам афонских общежительных монастырей, в коих игумен избирается большинством голосов. Мы объявили грекам, что мы хотим приступить к избранию игумена; но представители греческого братства предложения не приняли, ссылаясь на ожидание из Константинополя какого-то решения, ибо они более заботятся, чтобы устроить эпитропию из 2-х человек греков, которые, т. е. эпитропы, и должны участвовать в управлении монастырем. Но наше братство и часть греков старших братий, из коих два духовника, и другие, подписавшиеся на избрание в игумена отца Макария, о эпитропах и слышать не хотят, а вполне вручают себя и управление монастырем достопочтеннейшему архимандриту Макарию. Между тем братство греческое, числом немного более 100, настаивают устроить эпитропию, которая принята только в штатных монастырях; обитель же наша, существующая на правилах общежития, считает вполне вредным таковое правило, ибо где два начала, там правила общежития не могут быть соблюдены. Слышно, что греки теперь решились на то, чтобы был раздел, а наше русское братство не желает упустить из рук своих все движимое и недвижимое как приобретение русских. Ныне же мы позволяем себе обратиться к Вашему Боголюбию, как ктитору нашему, и смиреннейше просим исходатайствовать у Его Святейшества, чтобы он напутствовал архимандрита Макария своим благословением, молитвами и письмом, а также и Вас просим не оставить его Вашими благомилостивыми советами, чтобы, снабженный всем этим, отец Макарий прибыл в обитель и занял кафедру игумена, чего братство с нетерпением ожидает, – как давно лишившееся своего начала. Подпись духовника Иеронима с братиею. 1875 г. 20 мая»²⁰².

Из этих строк видно, что духовник информировал Посла о попытке изменения строя монастыря с киновиального на идиоритмический. Как тут не вспомнить грамоты патриарха Каллиника об утверждении в Русском монастыре киновии! Нельзя было забыть священномученика патриарха Григория V, видевшего в Руссике только общежительный монастырь, старца Савву и игумена Герасима, все силы свои приложивших на утверждение этого строя. И группа бунтовщиков выступает фактически не против русских, а против общежития в Пантелеимоновом монастыре. Отсюда видно, что группа греческих монахов, забывших свои обеты, была обречена на поражение, потому, что дело уже касалось не избрания русского игумена Макария, а сохранения истинного строя монашеской жизни. И как мы увидим из дальнейшего, общежитие в монастыре сохранилось, а дела злоумышленников окончились ничем. Именно об этой ситуации извещал мудрый духовник государственного мужа – Николая Павловича Игнатьева.

«Премного мы были утешены, получивши письмо от отца Макария, в котором он пишет, что, когда Вам сообщили об избрании Игумена, Вы порадовались как искренний наш благодетель и ктитор; но за тем нас зело опечалили три прилагаемые при сем пункта, составленные пятичленной комиссией по нашему делу. Согласиться на принятие их братство наше никак не изъявит желания; но так как дело наше с нашей стороны пришло к окончанию, то прибегаем со смиреннейшею просьбою к Вашему Высокопревосходительству и усерднейше просим мощным Вашим покровительством избавить нас от такового зело тяжелого для нас предполагаемого выработаться определения. Еще осмеливаемся просить Вас как покровителя нашего: благоволите взять на себя труд упросить Его Святейшество, чтобы он признал и утвердил наше общее желание – иметь в нашем общежительном монастыре игуменом архимандрита Макария, без ограничения власти его со стороны эпитропов, по обычаю общежития. По признании его игуменом, мы веруем – Господь устроит чрез ходатайство Ваше, что мы будем как законные наследники нашего Русского св. Пантелеимонова монастыря (Подпись духовника Иеронима с братиею). 1875 года июнь»²⁰³.

Отец Иероним собрал всю русскую братию в архондарике и сказал; что по традиции афонских монастырей на 9-й день служится панихида по усопшему, а в 10-й избирают ему преемника, и напомнил, что геронда назначил своим преемником отца Макария. 20 мая по инициативе отца Иеронима состоялась подписка на избрание игумена Макария, уже прежде назначенного о. Герасимом. Подписалось 406 человек русских, также и некоторые греки. Во главе их были иеросхимонах Алексий, впоследствии уехавший в Иерусалим, и схимонах Агафон. Греков было немного, но среди них были и те, кто участвовал в возмущении. Греческое братство выгнало со своей территории всех подписавших документ, и им пришлось переселиться в русский корпус, где для них был отведен Введенский параклис.

Отец Макарий таким образом был быстро избран игуменом. Отец Иероним писал отцу Макарию в Константинополь, что скорое избрание было сделано по совету симонопетрского и свято-павловского игуменов и епископа Нила. Враги уже пустили слух, что будто бы половина русских не хочет иметь отца Макария игуменом и никого из русских и будто бы 150 русских перешли на сторону греков и этому слуху многие поверили, даже сам митрополит. Совет доброжелателей Пантелеимонова монастыря оказался весьма полезен. Уполномоченные в Константинополе с греческой стороны, получив известие о смерти игумена Герасима, обратились к Патриарху с просьбою послать одного из архиереев в качестве наместника, но тут пришла телеграмма из Руссика с известием об избрании отца Макария, и этому плану не суждено было сбыться.

Недовольные из греков хотели удалиться из обители, другие требовали разделения братии и согласны были бы жить с русскими, имея свою епитропию, равноправную с игуменом. Самые горячие головы говорили, что будут отстаивать монастырь до конца, потому что он должен остаться греческим, хотя бы в нем жило и три человека без средств к существованию. Предводители, ранее не желавшие слышать о разделении монастыря, теперь предлагали русским уйти в Старый Руссик и оставить им монастырь. Некоторые предлагали: «Пусть согласятся кормить нас и пусть дадут на это бумагу, тогда мы успокоимся». Другие надеялись получить при выходе пособие и интересовались его размерами. Так подошла к концу смута в Русском Пантелеимоновом монастыре.

Решающую роль в прениях в Патриархате и в принятии окончательного решения сыграло заступничество русского посла в Константинополе – графа Николая Павловича Игнатьева. «Если бы не искреннее участие русского посла, – писал отец Пантелеимон профессору Ф. А. Терновскому, – столь для нас неоценимо-благодетельное, то не только бы просьба наша и все, хотя и фактические доказательства не имели (бы) никакого значения и остались (бы) без удовлетворения, но греки выгнали бы нас с Афона, в чем и состояла главная задача всех притеснений и обид, сделанных ими русским. Замысел этот у них давний, и план вытеснения русских с Афона составлен был еще в прошлый год здесь комиссией, отчего наши греки (т. е. пантелеимоновцы) и члены Протата и действовали так смело».²⁰⁴

Чтобы успокоить взбудораженные периодической печатью умы и отклонить от себя всякое подозрение в предвзятости, Патриарх не сразу утвердил избрание, а предложил провести повторное голосование в присутствии двух специально посланных экзархов – митрополитов Никейского Иоанникия и Дерконского Иоакима²⁰⁵ – под наблюдением двух уполномоченных советом Святой Горы и издал сигиллион от 24 сентября 1875 г.²⁰⁶ 11 июля экзархи отправились на Афон, а 20 июля состоялось голосование в Покровском соборе – каждый инок под наблюдением экзархов должен был подписать свое имя под актом избрания архимандрита Макария. На голосование приехали два представителя от Кинота, при помощи турецкого каймакама были убраны три главных греческих подстрекателя. Подписи поставили 415 человек; греков высказалось одобрительно еще больше, чем в первый раз. С противной стороны оказалось 118²⁰⁷ человек, но и из них 25 вскоре согласились с избранием. На стороне проголосовавших за отца Макария теперь был духовник отец Гавриил и отец Поликарп, ризничный, молчавший ранее из боязни, что греки отберут у него ключ от ризницы и опустошат ее.

21 августа 1875 года Патриарх Иоаким II обратился к отцам Иерониму и Илариону с письмом, в котором сообщал о том, что он получил официальное извещение от экзархов касательно избрания о. Макария и благословляет их принять временное управление монастырем на себя.²⁰⁸ Следующим письмом, от 17 сентября, Патриарх извещал монастырь о том, что отец Макарий пришел к нему за благословением на игуменство и призывал братию принять его как своего отца и пастыря²⁰⁹. 24 сентября о. Макарий возвратился из Константинополя и был торжественно возведен на игуменский трон.²¹⁰ 15 октября Патриарх Иоаким II издал акт об утверждении архимандрита Макария игуменом и, закрепив за монастырем и прежде бывшее именование «Русского», передал ему монастырскую печать²¹¹. Упорствовавшим в своем недовольстве грекам было предложено покинуть обитель: добровольно ушло 20 человек, 11 было выслано. С этого времени, когда в монастыре, наконец, наступил мир, началась деятельность отцов Иеронима и Макария по благоустройству обители и развернулось широкомасштабное строительство в самом монастыре; а также в его метохах и скитах, находившихся под его покровительством. По случаю окончания смуты Константинопольский Патриарх выпустил грамоту.

«Мы Иоаким, Божией милостью архиепископ Константинополя, нового Рима, и Патриарх Вселенский, Высокопреподобным архимандриту игумену Макарию и другим отцам нашего святого патриаршего монастыря святого Пантелеимона, Русской киновии на Афоне.

Возлюбленные о Господе чада мои! Божественная благодать и мир да будут с вами.

Пророк Давид воспел милость и правосудие Господа и возвышенно прославил Его справедливость, согласующуюся с Его милосердием и Его великой милостью. Вдохновляемая этими началами, святая Церковь Христова по справедливости порицает тех, кто тем или другим образом согрешили и неразумно оставили свои священные обязанности, равно как она признает их достойными помилования, когда они отвращаются от своих заблуждений. Благосклонно принимая их раскаяние, она снимает с них тяжесть их грехов и ответственность за них в силу Божественной благодати и власти святой Церкви, – власти, данной Господом нашим Иисусом Христом Его божественным и святым угодникам и апостолам с целью решить и вязать грехи людей, каковая власть перешла и к нам по преемству.

Вследствие случайно происшедшего года полтора тому назад ненормального состояния в нашем святом патриаршем монастыре святого Пантелеимона, называемом Русским монастырем, некоторые отцы по наущению и прельщению сатаны оставили спокойное и мирное поведение, которое приличествует монахам, и наполняли общину ссорами, несогласиями и бесславными делами. Вместо того чтобы жить в согласии и мире, они своими противозаконными делами навлекли на себя справедливый гнев и неудовольствие святой Церкви Христовой, – Церкви, которую они так долго беспокоили. Они оскорбили Всевышнего и сделались повинными пред Ним в преступном попрании звания, в котором они должны были нерушимо соблюдать свои монашеские обязанности, определенные святыми канонами и киновийскими уставами и обычаями.

Принимая во внимание, что ныне эти предосудительные деяния по милости Божией прекратились и община возвратилась к исполнению своих святых обязанностей, что Вы, Ваше Высокопреподобие, законный игумен, движимый отеческими чувствами, и вы, вся братия этого святого монастыря, обратились к Великой Церкви Христовой с пламенной мольбой о прощении и отпущении грехов всех тех, кто тем или другим образом сделался виновным в этих преступлениях против канона, и что вы все вместе в прошении, скрепленном вашими подписями, прибегли к милости Церкви, мы с благоволением принимаем ваше пламенное прошение, приятное пред Господом, и, вдохновляемые Святым Духом, в соборном определении, постановленном в соприсутствии преосвященных епископов, наших сослужителей и наших возлюбленных братии о Иисусе Христе, объявляем, что все те между братией, диаконами, монахами или послушниками монастыря святого Пантелеимона, называемого Русским монастырем, выбыли ли они из него или продолжают жить там, – что все те, кто по неведению или сознательно, явно или тайно, словами или делами сделался причиной этих соблазнов, этих несогласий и этих разделений и кто возмутительными поступками или другими действиями»²¹².

События Пантелеимонова процесса повлияли на всю афонскую жизнь. Особенно афонских монахов интересовало отношение к ним Игнатьева. И некоторые из игуменов пытались доказать, что они не поддерживали бунтовщиков. Так, старец Иерон в письме игумену Макарию от 29 мая 1875 года писал: «Третьего дня отец Анания ватопедский посетил меня. Между прочим разговором он сделал нам выговор такой: почему мы оклеветали его перед господином Игнатьевым? Ибо писали ему, что архимандрит Анания противодействует русскому вопросу и будто бы «я советовал вам сделать раздел с греками. А на самом деле я убеждал вас не делать раздела с греками, а, напротив, что вы и слышать не хотите о разделе. А если мы будем усиливаться и сделаем раздел, то непременно с именем скита, а не монастыря. Это вы говорили; и о том мы написали, а более ничего». Впрочем, он простился с нами с лобзанием в уста»²¹³.

Под покровительством Η. П. Игнатьева и его супруги Е. А. Игнатьевой была устроена Русская больница в Константинополе. Весть об этом, по словам архимандрита Макария, «радостно отозвалась в сердцах всех русских, живущих на Востоке и посещающих оный. Вдали от своего отечества здешние русские, во время своей болезни, не имея, где главу подклонить, нередко прибегали под кров иноверцев, встречаемые при этом насмешками и разными упреками против отечества нашего. Теперь при помощи благодати Божией, по высочайшему соизволению Государя Императора и неутомимою деятельностию и попечением Его Высокопревосходительства Николая Павловича и Вашим о русских подданных, они, с окончательным устроением этого Богоугодного учреждения, будут иметь свой родной приют»²¹⁴.

Русский на Афоне св. Великомученика Пантелеимона монастырь пожертвовал на больницу тысячу рублей серебром. Отцы монастыря написали Николаю Павловичу, что сделали это в память посещения Его Высокопревосходительством Николаем Павловичем Руссика 9–10 июля 1874 года.

Русская Никольская больница в квартале Панджальди (Харбие) была устроена в 1875–1876 гг., на значительном участке земли, купленном за 5 тыс. лир. Большую часть средств на строительство предоставил афонский Свято-Пантелеимоновский монастырь. Существовала больница в основном за счет консульского сбора с приезжавших российских подданных и ластового сбора с русских судов. В 1876 году при ней была устроена и 15 июня освящена митрополитом Дерконским Иоакимом пятиглавая церковь свт. Николая Чудотворца в отдельном довольно большом каменном здании византийского стиля. Она стала приходским храмом небольшой русской колонии в Константинополе. В церковном хоре пели монахи Константинопольского подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря, о чем неоднократно писали старцы Η. П. Игнатьеву. Монастырь также содержал при Никольском храме школу для мальчиков на 16 человек, в основном русских. В 1897–1899 гг. Никольская больничная церковь была отремонтирована и заново украшена²¹⁵.

Больница по отзыву русских паломников и в позднее время была достаточно хорошей и благоустроенной: «Она щеголяет чистотой и порядком. При ней, кроме двух врачей, имеются сестры милосердия из Покровской общины. Любезный доктор показал мне все палаты, аптеку и сделал небольшую характеристику о деятельности больницы за последнее время. Мне ещё раньше приходилось слышать похвалы ей от паломников, серьёзно заболевших во время путешествия на пароходе из Одессы в Константинополь»²¹⁶. Некие предложения старцев относительно работы больницы подробно изложены в главе о взаимоотношении со скитами.

В первый период Русско-турецкой войны – до начала сентября 1877 года Η. П. Игнатьев находился в императорской Главной квартире (ставке). Находясь более трех месяцев в императорской Главной квартире, Игнатьев, помимо дежурств при императоре, не имел других определенных занятий. Он выполнял отдельные поручения: вел переговоры с различными иностранными делегациями, беседовал с дипломатическими агентами европейских держав, встречался с иностранными корреспондентами. Затягивание войны делало пребывание Игнатьева в армии бесцельным, к тому же ухудшившееся после тяжелой болезни состояние здоровья побудило его вернуться в начале сентября в Россию. Но через два месяца он вновь был вызван в Главную квартиру. Командование Действующей армии решило разработать условия мира и сообщить их главам союзных держав – Германии и Австро-Венгрии, и в середине ноября Игнатьев вновь приехал в Болгарию. Составив краткие наброски условий мира и получив одобрение Александра II, Игнатьев в начале декабря вернулся в Россию, где работал над более подробным проектом текста мирного договора²¹⁷.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов поставила обитель в трудное положение. «Наконец о себе самих скажем (простите, Ваше Сиятельство, за утруднение Вашего внимания), что в продолжении времени пред войной, так и во время войны, мы были забросаны газетными и устными клеветами, все усилия исконного врага рода человеческого были направлены на изгнание нас и вообще всех русских со Святой Горы, и веруем, что ходатайство пред Господом Преблагословенным Владычицы нашей Богородицы и молитвы Св. Великомученика Пантелеимона и Преподобных Афонских не попустили врагам истины восторжествовать. Хорошо также знаем, что Ваше Сиятельство бдительным оком следили за нами и не оставили нас своим внимательным покровительством. Быть может, вследствие Вашего предстательства Великая Церковь защищала нас деятельным образом. Конечно, все это не оставалось без надзора Вашего. Наконец и мы праздновали как день победы, так и избавления своего в 26 день марта (16 марта 1878 года в Сан-Стефано состоялся обмен ратификационными грамотами и договор вступил в силу. С российской стороны договор подписали бывший русский посол в Константинополе граф Николай Игнатьев и начальник дипломатической канцелярии главнокомандующего русской армии на Балканах и будущий посол А. И. Нелидов. С турецкой – министр иностранных дел Савфет-паша и посол в Германии Саадуллах-паша. Вероятно, именно это имели в виду старцы).

Еще более подробно пишет отец Макарий графу Игнатьеву о положении обители во время войны 16 мая 1878 г.: «...Сегодня рассудил послать маленький очерк нашего здесь пребывания во время войны и четыре статьи здешней греческой печати, ратующих против русских на Афоне; это более ничего, как для сведения. 1878 г. мая». В это время уже стало ясно, что Игнатьев не вернется на свой пост. Отцы монастыря надеялись, что его преемник будет так же хорошо относиться к монастырю и продолжать прежнюю политику Η. И. Игнатьева, а сам Игнатьев так же будет продолжать заботиться о монастыре в будущем. И поэтому они сообщают о нападках греческой печати, которые совершались во время войны. Русско-турецкая война позволила воспользоваться ситуацией грекам, враждебно настроенным к Русским, в первую очередь к русским афонцам. Враждебные к русским греческие газеты сумели возбудить еще больше, чем прежде, подозрений у Турецкого правительства, и было решено выслать русских монахов с Афона в Анатолию в монастырь близ Трапезунда. И даже уверение патриарха Иоакима II в благонадежности русских, который подал из-за этого прошение об отставке, не остановило турецкое правительство. Только комиссия для проверки русского монастыря, весьма радушно встреченная в Пантелеимоновом монастыре, дала благоприятный отзыв правительству и уверения в благонадежности русских иноков. Поэтому в Русской обители во время войны было относительно мирно, и она не испытывала материальной нужды, как это было во время Севастопольской кампании. Но, к сожалению, Солунское подворье было разгромлено, и находившиеся там отцы были заключены в тюрьму. Множество нападок греческой печати вызвала и 22-я глава Сан-Стефанского договора, обеспечивавшая равноправие трех русских монастырей на Афоне с другими монастырями, чем де-факто русские скиты признавались монастырями. В греческой печати был поднят по этому поводу шум, и по настоянию английской дипломатии на Берлинском конгрессе 1878 года эта статья была отвергнута²¹⁸.

Мысль об устройстве подворья в России возникла почти сразу по вступлении русских в Пантелеимонов монастырь. Подворье смогло бы стать пунктом сбора пожертвований для Афона и своего рода форпостом в России, который бы напоминал русским об обители, находящейся на территории другого государства. В конце 1840-х гг. возникло дело об устройстве подворья афонского Свято-Пантелеимоновского монастыря при церкви Преподобного Сергия Радонежского «в Крапивках», расположенной в Крапивенском переулке, вблизи Петровского бульвара (построенной в 1591 году). Об этом первоначально ходатайствовали бывшие в Москве представители монастыря, которые для устройства подворья собрали в 1848 году 10 тысяч рублей и вручили их митрополиту Московскому Филарету (Дроздову), но в то время прихожане нашли Сергиевский храм нужным для себя.

В 1849 году Святейший Синод, вследствие ходатайства великого князя Константина Николаевича о даровании Свято-Пантелеимоновскому монастырю подворья в Москве, обратился к митрополиту Филарету с предложением: «Не найдено ли будет возможным назначить для подворья обители святого великомученика Пантелеимона находящуюся в Москве праздною и без прихода церковь святого преподобного Сергия на Петровском бульваре или какую-либо другую из праздных церквей?» При этом отмечалось, что «священнослужители и прихожане Григорие-Богословской на Дмитровке церкви (к коей приписана Сергиевская церковь) на уступку сей церкви для учреждения в Москве подворья русской обители святого Пантелеимона, из благоговения к угоднику Божию, преподобному Сергию, не согласны...»²¹⁹ Здесь мы видим одно из важнейших последствий посещения Афона великим князем, – проникнувшись проблемами русской обители, он продвигает один из ее проектов на русской земле.

Московская Епархиальная консистория не согласилась с мнением членов причта и прихожан, отметив, что «Сергиевская церковь предназначается не к упразднению, а, напротив, к восстановлению и при том с благодетельной целью оказать вспомоществование русской обители, находящейся в стране отдаленной, чуждой по народу и правительству, и, кроме того, уступка Сергиевской церкви ни для Григорие-Богословской церкви, ни для ее причта не представляет никакого ущерба, ибо бывший приход Сергиевской церкви останется, по-прежнему, при Григорие-Богословской церкви».²²⁰

Однако митрополит Филарет считал, что в Москве вообще не следует устраивать русского афонского подворья: «Иное дело идти на Афон для безмолвия, – писал Владыка А. Н. Муравьеву, – а иное – после удаления на Афон для безмолвия с именем афонского безмолвника идти жить в молву московскую на подворье»²²¹. Доводы консистории не убедили митрополита, и, найдя целый ряд причин, по которым в Москве не может быть устроено подворье афонского Свято-Пантелеимоновского монастыря, он в 1849 году сообщил об этом Святейшему Синоду, который со своей стороны признал «неудобным ходатайствовать о всемилостивейшим пожаловании подворья в Москве русской обители святого Пантелеимона на Афонской горе как по весьма уважительным причинам, изъясненным в отзыве митрополита Московского и относящимся непосредственно к самой обители сей, так и потому, что доселе подворья жаловались одним Патриархам по уважению к их иерархическому значению и для соблюдения через их посредство единства и общения в Восточно-кафолической Православной Церкви».²²²

Здесь мы видим, что даже влиятельнейшие русские архиереи не понимали ни значения Афона для России, ни жизни в общежительном монастыре.

В 1861 году в связи с острой нехваткой средств Свято-Пантелеимоновского монастыря Высочайше был разрешен сбор по России добровольных пожертвований. Для этой цели старцами обители был избран насельник монастыря монах Арсений (в миру Александр Иванович Минин, 1824–1879). 8 июля 1861 г. он был рукоположен в иеродиакона, а 11 июля – во иеромонаха. Через год – в 1862 г. – представитель монастыря иеромонах Арсений (Минин) получил разрешение прибыть в Россию для сбора пожертвований и привезти с собой афонские святыни и реликвии. 28 августа 1862 года отец Арсений отправился в Россию исполнять данное ему послушание, взяв с собой крест с частицей Животворящего Древа, частицу камня Живоносного Гроба Господня, часть мощей св. Пантелеимона Целителя и многих других угодников Божиих. Кроме того, в напутствие отцу Арсению была дана чудотворная Тихвинская икона Божией Матери малого размера. В течение четырех лет иеромонах объехал значительную часть России. От афонских путешествующих святынь благодатью Божией повсюду стал истекать для приближавшихся к ним с верою и молением обильный источник исцелений от душевных и телесных болезней. Эти благодатные явления чудес были задокументированы и впоследствии изданы отцом Арсением отдельной книгой.

Отец Арсений, живя в Москве и путешествуя по России, приобрел много знакомых в разных слоях общества. Ему пришлось вести обширную переписку, отвечать на многочисленные вопросы о духовной жизни, о монашестве, о монастыре вмч. Пантелеимона и много-много других. Заслуги его перед обителью неисчислимы. Тут не только денежная помощь, но и своего рода умная и тонкая пропаганда афонского монашества. И как бы венцом его деятельности было устроение в центре Москвы афонской часовни вмч. Пантелеимона, которая принесла монастырю большие материальные средства. Особенно прославились святыни в Москве, когда они с 1866 года находились в Богоявленском монастыре. Потом они были положены в специально для того построенной Афонской часовне Богоявленского монастыря на той же Никольской улице. К афонским святыням постоянно возрастал приток богомольцев и увеличивались пожертвования на Святой Афон. Это побудило отца Арсения рекомендовать старцам Руссика открыть собственное постоянное подворье в Москве.

В тот период старцы обратились к посланнику с просьбой ходатайствовать перед влиятельными людьми в Петербурге и Москве, чтобы монастырю разрешили организовать часовню в одной из столиц.

Старцы предлагали мотивировать это ходатайство тем, что у обители не было источника для поддержания продовольствием, что могло послужить причиной для оставления монастыря. Николай Павлович ссылался также на записку обер-прокурора императору, в которой говорилось, что интерес Российского правительства простирается теперь на Восток. Если нельзя иметь земельной собственности в России, то игумен и братия монастыря просят разрешения построить часовню. Игнатьев начал ходатайство о часовне, постоянно возобновлял его и наконец, к общей радости, достиг желаемого. В апреле 1872 года многолетнее ходатайство ктитора монастыря Николая Павловича Игнатьева о часовне увенчалось успехом. Касательно же упомянутого в разрешении, что существование часовни будет продолжаться дотоле, пока Богоявленский монастырь будет признавать это возможным, то все надеялись, что никогда не придется вспоминать об этом пункте. Естественно, монастырь опять надеялся на влияние Николая Павловича, чтобы эта оговорка не сыграла в будущем дурную роль.

Получив разрешение, монастырь был готов тут же отправить монахов из братии в Россию. Это говорит о том, насколько важным представлялось для священноначалия строительство часовни в Москве.

«Угодник Божий возлюбил Москву, – говорил обрадованный таким решением отец Арсений, – и возжелал не временно пребывать в ней, а постоянно. Слава и благодарение Богу!»²²³

Из писем Игнатьеву от двенадцатого сентября 1872 года и от восьмого января 1873 года известно, что монастырь отправил в Москву по разрешенному свыше делу о строительстве часовни трех членов братии – иеромонахов Арсения и Андрея²²⁴ и монаха Прокла, – в таком именно числе, в каком было определено русским правительством. Из него еще раз хорошо видно, как непросто совершались монастырские дела в России и как часто монастырь прибегал к Игнатьеву в бытность его послом в Константинополе.

В августе 1872 года старцы пишут благодарственное письмо графу Игнатьеву: «Многоутешительное для нас письмо Ваше от 22 июля сего года мы имели честь получить и первее всего с чувствами глубокой признательности вознесли наши смиренные моления к Источнику щедрот Многомилостивому Господу, благоизволившему увенчать желанным успехом многолетнее и настоятельное ходатайство Вашего Высокопревосходительства о дозволении нам устроить часовню в Москве.

Не находим слов, какими достаточно могла бы быть выражена наша искренняя благодарность Вашему Высокопревосходительству за постоянные заботы и попечение Ваше о благе обители нашей, в которой навсегда сохраняются чувства глубокой к Вам признательности, и на страницах истории ее достойнейшее имя Ваше пребудет незабвенным. Ваше Высокопревосходительство по благорасположению Вашему к обители нашей начав ходатайство о часовне, постоянно возобновляли оное и, наконец, при помощи благодати Божией достигли желаемого, что вполне утешило все о Христе братство наше. Касательно же упомянутого в разрешении, что существование часовни будет продолжаться дотоле, пока Богоявленский монастырь будет признавать это возможным, то при помощи Божией и Вашем милостивом покровительстве надеемся, что и этот пункт устроится своим порядком».

В 1873 году с Высочайшего разрешения и по постановлению Святейшего Синода по проекту архитектора П. П. Зыкова была построена первая небольшая часовня Свято-Пантелеимоновского монастыря при Богоявленском монастыре (на Никольской улице). Московская обитель уступила для нее место при входных Святых вратах, в нише, под алтарем церкви во имя св. Иоанна Крестителя (современный адрес: Никольская ул., д. 6). Фактическим строителем часовни и ее первым настоятелем был иеромонах Арсений (Минин). Освящение часовни во имя св. вмч. Пантелеимона совершил 11 февраля 1873 года викарный епископ Дмитровский Леонид (Краснопевцов) в присутствии почетных лиц города и при многочисленном стечении народа.²²⁵

В часовне были помещены чудотворная Тихвинская икона Божией Матери, древняя икона св. вмч. Пантелеимона с частицей его мощей, другие присланные с Афона иконы, ковчег с частицей Животворящего Древа Креста Господня, частью камня от Гроба Господня и частицами мощей многих святых. Постановлением Святейшего Синода было определено служить в часовне трем иеромонахам, и в помощь отцу Арсению с Афона прислали иеромонахов Андрея и Иасона. «Вот и мы теперь с помощью угодника Божия постоянные жители Москвы, – говорил отец Арсений. – Могли ли мы прежде о том подумать?» Он установил, чтобы в часовне в определенное время служились общие молебны с акафистами²²⁶.

Николай Павлович внимательно следил за строительством часовни и подворья и всегда, бывая в Москве, посещал часовню и давал ценные советы по ее организации. Так, в апреле 1873 года, побывав на подворье, Игнатьев осмотрел здание, сделал управителю оной нужные замечания, посоветовал исправить недостатки, о чем благодарили его отцы и просили и в дальнейшем заботиться в часовне. Отцы подробно информировали графа, который стал ее ктитором, о всех этапах ее возведения и вообще обо всем, что связано с ее устройством. «Из смиренных наших к вам писаний от 12 сентября 1872 года и от 8 января 1873 года вы уже знаете, что мы отправили в Москву на всемилостивейше разрешенное нам там дело трех наших братий – иеромонахов Арсения и Андрея и монаха Прокла – в таком именно числе, в каком постановлено русским правительством. Но в последнее время обстоятельства и домашние наши причины сложились так, что потребовалось из сказанного комплекта московских наших братий одного переменить, а именно монаха Прокла. Вследствие чего монах Прокл нами и вызван из Москвы, и он уже прибыл даже и в обитель. Вместо монаха Прокла мы отправляем в Москву смиренно представляющегося вам собрата нашего иеромонаха Иасона. Всепокорнейшее просим благостыню вашу удостоить его вашего благого и полезного слова на предстоящее ему совершенно новое и небеструдное дело. А потом благоволите приказать, кому следует, снабдить его установленным паспортом на проезд его до Москвы. Нужным считаем объяснить вам, что названный собрат наш Иасон проживает в Константинополе уже довольно времени. Он явился туда в отсутствие ваше и не много прежде возвращения сюда монаха Прокла. Прибывши в Константинополь, собрат наш Иасон, не нашедши там вас, подал бумагу нашу официального характера в императорское консульство о проезде своем в Москву в том расчете, что он, получив из консульства паспорт, отправится в Москву, а вместо его тотчас же прибудет оттуда монах Прокл. Но расчет вышел неудачный. Консульство рассудило отнестись о сем в высшую инстанцию, довесть это дело до сведения самого Петербурга, а Иасону нашему предложить ждать оттуда разрешения. Ну вот, Иасон наш ждет да поджидает в Константинополе сего разрешения. Мы совершенно уверены, что вы сами скорее разрешите этот гордиев узел. Иасон для московской нашей братии крайне и скоро нужен. Благоволите посодействовать этому делу, сверх чаяния затянувшемуся».

Отец Арсений не ограничивался заботами о Пантелеимоновской часовне. Дела бескорыстной христианской любви он считал выше любого другого подвига. «Особенно дел любви нам не должно оставлять, – говорил он. – Поститься как следует – мы не постимся. Молиться – плохо молимся. Одно средство у нас остается для наследования Царствия Небесного – это именно дела любви. И с сими делами спешить надобно, ибо жизнь наша коротка».

После открытия и освящения часовни в Москве отец Арсений просил старцев Руссика снять с него послушание служения при часовне и позволить возвратиться на Афон. Однако старцы не только не сняли с иеромонаха послушания при часовне, но дали ему новое, еще более трудное. Отцу Арсению поручили найти на Кавказе место, где бы могла быть устроена обитель, которая служила бы неким прообразом Руссика в России, где соблюдались бы его же иноческие традиции и устав. Он вскоре нашел такое место в Абхазии, где в 1876 г. была устроена Ново-Афонская Симоно-Кананитская обитель.

Несмотря на то, что дело устроения обители на Кавказе потребовало от отца Арсения больших усилий, он не оставлял и прежнего послушания при Афонской часовне в Москве. Когда во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. было создано Общество Красного Креста под покровительством императрицы Марии Александровны, отец Арсений сразу стал его членом. Он принял активное участие в сооружении в Москве на Девичьем поле лазарета; за что был удостоен благодарности от императрицы.

Во время своего пребывания на Святой Горе в 1878 году отец Арсений почувствовал, что больше не увидит ее. После отъезда с Афона, по окончании храмового праздника Покрова Пресвятой Богородицы, в его келье нашли пакет с надписью: «Прошу распечатать и прочитать по смерти моей. Иеромонах Арсений», в котором оказалось духовное завещание. Скончался отец Арсений в Москве 17 ноября 1879 г. и 19 ноября был похоронен в Крестовоздвиженском Алексиевском девичьем монастыре²²⁷.

К этому времени часовня стала слишком маленькой для постоянного значительного количества молящихся. Так, журнал «Всемирная иллюстрация» сообщал: «С раннего утра и до позднего вечера видите целыми группами входящих и выходящих людей, а также стоящих близ часовни в ожидании очереди приложиться к мощам св. великомученика и целителя Пантелеимона». В связи с этим в конце 1879 года настоятель монастыря игумен Макарий (Сушкин) подал ходатайство о разрешении перенести часовню на другой участок земли в конце той же Никольской улицы (вблизи Владимирских ворот), пожертвованный обители в сентябре 1879 году известной благотворительницей Акилиной Алексеевной Смирновой.

3 апреля 1880 года был оформлен акт о закреплении за Руссиком часовни, в том же году получено разрешение на ее перенесение, и в 1881 году началось возведение новой, значительно более обширной, часовни св. вмч. Пантелеимона. Ее здание с хорами и кельями для братии было построено по проекту известного московского архитектора Александра Степановича Каменского, который задумал создать новую высотную доминанту в архитектуре Москвы, отмечавшую выход Никольской улицы к Лубянской площади и перекликавшуюся с целой системой вертикалей Китай-города. При этом А. С. Каминский полностью воспроизвел в фасаде нового здания внешний вид прежней Афонской часовни. После окончания строительных работ, 2 июня 1883 года, состоялось торжественное освящение викарным епископом Можайским Мисаилом и перенесение из старой часовни святынь и икон. На освящении присутствовали московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгорукий и другие почетные лица.²²⁸

Примерно в это же время в собственность Свято-Пантелеимонова монастыря перешел дом на Большой Полянке, № 38, вблизи церкви Успения, пожертвованный подворью потомственным почетным гражданином – тульским купцом Иваном Ивановичем Сушкиным (братом игумена Макария). 30 ноября 1878 года председатель Николаевского попечительства в память взятия Плевны П. Чепеновская выразила благодарность генералу К. К. Гроту за ходатайство перед министром иностранных дел Н. К. Гирсом об утверждении за монастырем пожертвованного И. И. Сушкиным дома, в котором планировалось открыть приют для увечных воинов. Святейший Синод постановил испросить у императора Александра II соизволения на принятие монастырем дома и участка земли на Большой Полянке. 4 июля того же года Синод известил Московского митрополита Макария о получении соизволения императора. 1 сентября 1879 года был оформлен акт о закреплении за Руссиком пожертвованного И. И. Сушкиным здания²²⁹.

В 1881 году при доме монастыря на Большой Полянке Николаевское попечительство при содействии игумена Макария с братией учредило приют во имя св. вмч. Пантелеимона для призрения увечных воинов Русско-турецкой войны и получивших увечья служащих и рабочих российских железных дорог. Согласно правилам, утвержденным Министерством внутренних дел 2 мая 1881 года, в приюте должны были содержаться на средства монастыря и благотворителей не свыше 8 человек. Приют управлялся комитетом из доверенных лиц от Николаевского попечительства и братии обители, его директором был назначен А. Вишняков²³⁰.

После кончины в 1879 году иеросхимонаха Арсения (Минина) заведующим Московским подворьем служил иеросхимонах Иасон (в миру Яков Степанович Бабенков, 1840–1885). Он пребывал в Москве с 1874 года, а скончался 18 июля 1885 года. При отце Иасоне доходы Московского подворья оставались очень значительными, составляя около 20 тысяч рублей в месяц, при этом они были очень неравномерными. Так, например, в марте 1880 года они составляли 19358 рублей, в сентябре 1881 года – 25076 рублей, в ноябре 1881 года – 80562, а в октябре 1883 года – даже 167787 рублей, что в значительной степени зависело от пожертвований. При этом за весь 1883 год доходы равнялись 243125 рублям, и столько же составляли расходы. Из них на постройку нового здания часовни было потрачено 15048 рублей, на покупку еще одного дома на Большой Полянке – 7500²³¹.

В 1887 году на Московское подворье Свято-Пантелеимоновского монастыря в качестве доверенного обители был направлен иеромонах Аристоклий (Амвросимов). В 1891–1894 гг. он возглавлял подворье и был настоятелем часовни св. вмч. Пантелеимона. Благодаря стараниям старца на подворье с 1888 г. начал издаваться журнал «Душеполезный собеседник», который рассказывал о жизни русских монахов на святом острове, знакомил с жизнеописаниями афонских подвижников, письмами старцев к своим духовным чадам и мудрыми мыслями святых отцов. В 1894 году отец Аристоклий вернулся в родную обитель²³².

11 июля 1887 года игумен Макарий с братией ходатайствовали перед российским генеральным консулом в Салониках о разрешении иметь при московской часовне св. вмч. Пантелеимона до 10 монахов, а в марте 1888 года они обратились к обер-прокурору Святейшего Синода с ходатайством о разрешении иметь при московской часовне 5 иеромонахов и еще 5 монахов, так как 15-летняя практика показала, что трем иеромонахам из-за большого количества богомольцев трудно справляться со своими послушаниями и, кроме того, приходится иметь при часовне певчих и церковнослужителей – не монахов; что не вполне правильно²³³.

Вскоре разрешение было получено, и в 1888 году на подворье уже проживали 5 иеромонахов и около 15 монахов и послушников. Всего за период 1876–1897 гг. из Свято-Пантелеимоновского монастыря на Московское подворье прибыли 12 монашествующих, из них один скончался – в 1879 году иеромонах Арсений²³⁴.

«Сообщенные Вам – как видно из письма Вашего – сведения отца Алексия лишены основания. Хрущов не страшен и влияния особенного в Вашем деле не имеет. Посягнуть на московскую часовню никто не может и нужно только сохранить там надлежащий афонский порядок. Я, как ктитор, объяснялся по этому предмету с кем следует и удостоверился, что о. Рафаил²³⁵, – если только он себе позволил недостойное требование и неосновательную угрозу, – не имеет никакого права ссылаться на здешнего своего авторитетного приятеля. Я показывал сему последнему – для вящего убеждения – письмо Ваше и сообщил разъяснения отца Павла, на которого главное и направлены обвинения, содержащиеся в здешних слухах»²³⁶. Сейчас трудно разобраться в сути и обстоятельствах дела, о котором пишет Игнатьев, одно ясно, что он был в курсе всех событий, происходивших на подворье.

Через подворье шли обильные пожертвования. Так, например, на строительство Ново-Афонского монастыря к 1886 г. поступило 273,4 тысяч рублей разных пожертвований, причем большая часть через Московское подворье²³⁷.

В 1889 году в Москву из Свято-Пантелеимоновского монастыря был послан монах Феодор (в миру Федор Семенович Константинов, 1856–1933), в дальнейшем главный духовник и соборный старец Свято-Пантелеимоновского монастыря иеросхимонах Феодорит. Он сразу стал ближайшим помощником отца Аристоклия (Амвросимова), заведовал складом при часовне, продавал книги, иконы и различные сувениры, связанные с Афоном. 15 июля 1894 г. отец Феодор был рукоположен во иеродиакона, а 10 мая 1897 года – во иеромонаха. На Пасху 1913 года, во время посещения со святыми мощами вмч. Пантелеимона дома генерал-лейтенанта Батурлина в Замоскворечье иеромонах стал свидетелем чудесного исцеления сына генерала. Около 25 лет прослужил отец Феодор на Московском подворье и вернулся в родную обитель только перед началом Первой мировой войны²³⁸.

С 1903 года до своей кончины 26 марта 1908 года заведующим подворьем и настоятелем часовни св. вмч. Пантелеимона был иеромонах Савел (в миру Савва Емельянович Чернышев, 1861–1908 гг.), а с марта 1908 года до ноября 1909 года – иеромонах Макарий (в миру Матвей Филиппович Филиппов), на подворье в 1909 г. проживали 33 насельника²³⁹. 29 ноября 1909 года Собор духовников Свято-Пантелеимоновского монастыря вновь назначил преп. иеросхимонаха Аристоклия (Амвросимова) заведующим Московским подворьем и настоятелем часовни св. вмч. Пантелеимона, и с декабря 1909 года до своей кончины в 1918 году старец пребывал в Москве.

Параллельно создавалось при активном участии Игнатьева подворье Пантелеимонова монастыря в Санкт-Петербурге. В конце XIX века был построен Ново-Афонский Симоно-Кананитский мужской монастырь. К середине 1880-х гг. интересы обители в Санкт-Петербурге представляли ее корреспонденты: проживавший при Александро-Невской Лавре монах Свято-Пантелеимоновского монастыря с несколькими послушниками и брат игумена Макария (Сушкина), потомственный почетный гражданин Василий Иванович Сушкин. В связи со строительством монастыря в Абхазии оказалось возможным создание его подворья в столице, которое в то же время было и подворьем Свято-Пантелеимоновского монастыря.

В марте 1885 года в Святейший Синод обратилась Краснохолмская мещанка вдова Анастасия Ивановна Клементьева с прошением о разрешении Ново-Афонскому монастырю принять в дар пожертвованную ею недвижимость: два дома (каменный и деревянный) с различными дворовыми постройками и участком земли, площадью 462,67 кв. саженей, с тем, чтобы при этих домах на свободном месте была устроена домовая церковь с часовней, в которой богослужения совершала бы братия монастыря. Подаренные дома находились в Нарвской части Санкт-Петербурга по адресу: Забалканский (ныне Московский) проспект, 25, угол 2-й роты Измайловского полка (ныне 2-й Красноармейской улицы), 1²⁴⁰.

15 февраля император Александр III утвердил соответствующий доклад обер-прокурора, и 20 февраля К.П. Победоносцев сообщил об этом Синоду. 20 марта Святейший Синод предписал экзарху Грузии представить ему планы и изображения фасадов, предполагаемых церкви и часовни.²⁴¹

В том же году петербургский епархиальный архитектор Николай Никитич Никонов подготовил проект фундаментального трехэтажного здания подворья в московском стиле XVII века. С разрешения Святейшего Синода оно было заложено 17 августа 1886 г. викарным епископом Ладожским Арсением (Вадковским) на участке, пожертвованном А. И. Клементьевой. Старцами Свято-Пантелеимоновского монастыря игуменом Макарием и духовником иеросхимонахом Иеронимом на устройство столичного подворья было выделено 200 тысяч рублей, пожертвованных от разных дарителей, в основном через Московское афонское подворье, причем оказалось истрачено только 125 тысяч. Для наблюдения за постройкой в Санкт-Петербург был послан иеромонах Иларион (Кучин)²⁴².

Уже через два года, 26 августа 1888 года, митрополит Санкт-Петербургский Исидор (Никольский) и настоятель Ново-Афонского монастыря схиархимандрит Иерон (Носков) торжественно освятили главный придел во имя Иверской иконы Божией Матери с хорами. Через несколько дней были освящены и боковые приделы: южный (правый) – св. вмч. Пантелеимона и северный (левый) – св. ап. Симона Кананита.²⁴³ В начале XX века был устроен и освящен еще один придел – преп. Алексия Человека Божия, в котором установили деревянный позолоченный иконостас, в первых же трех приделах иконостасы были резные дубовые. На колокольню повесили 11 колоколов, самый большой из которых весил 111 пудов 10 фунтов (около двух тонн).²⁴⁴

В 1888 году по проекту Η. Н. Никонова рядом с храмом была также устроена часовня. В 1890–1898 гг. заведующим Санкт-Петербургского подворья служил иеросхимонах Митрофан (в миру Михаил Иванович Яковлев, 1847–1899).

С 1905 года по 1920 год заведующим Санкт-Петербургского подворья и настоятелем его храма служил иеромонах (к 1917 г. архимандрит) Тихон (в миру Федор Иванович Кочегин²⁴⁵).

10 июня 1886 года Игнатьев писал о сложностях строительства Петербургского подворья: «Братец Ваш, вероятно, сообщил Вам наши переговоры о петербургском подворье и о новом плане, который мы с Елагиным придумали для предполагающихся построек. План, высланный из обители, носил следы строительной фантазии отца Павла – Вашего неугомонного строителя, любящего воздвигать высокие здания и лепить этаж на этаж, стремясь ввысь. Да простит мне мой старый приятель, но на этот раз я нашел, вместе с Елагиным, его проект неудачным и не совсем пригодным к цели, имеющейся в виду. Мы решили поубавить число этажей и понизить здание, отделив купно и неподходящие помещения от церкви».

С Петербургским подворьем тесно был связан архимандрит Иларион (Кучин), сменивший на посту игумена Ново-Афонского монастыря схиархимандрита Иерона (Носкова).

А 16 июня 1887 года Игнатьев пишет: «Как-то идет у вас постройка подворья в Петербурге? Отец Иларион – отличный человек и умный деятель. Но старик – юный иеромонах слишком податлив, добр и легковерен, чтобы управиться самостоятельно.

Так именно в тексте. Я думаю, следует писать: Отец Илларион – отличный человек и умный деятель, но старик. Юный иеромонах слишком податлив, добр и легковерен, чтобы управиться самостоятельно.

Привык с Вами и заочно говорить откровенно, по душе, и очень тягощусь тем, что лишен удовольствия и утешения личной с Вами беседы».

Петербургское подворье организовывалось на основе опыта московского. Николай Павлович пристально наблюдал за его развитием и боялся, что в итоге и на петербургском подворье произойдет некоторое расслабление подобно тому, как это случилось на московском. 1 марта 1881 года он пишет:

«Всего важнее теперь, чтобы заведенный достопамятным отцом Арсением и поддерживаемый отцом Владимиром (Виссарионом) в московском подворье и перенесенный в санкт-петербургское порядок сохранялся в Должной строгости. Не скрою от Вас, что, по доходящим до меня с разных сторон слухам, в Москве заметно стало послабление, а это может иметь дурные последствия».

Началось дело о восстановлении храма в Мирах Ликийских таким образом. В начале 1850 года известный русский паломник-писатель А. Н. Муравьев на обратном пути из Иерусалима в Россию случайно (из-за сильного шторма) посетил Ликийский берег и место подвигов и блаженной кончины святителя Николая Чудотворца, – запустелый город Миры и в нем печальные развалины древнего Сионского храма, где первоначально почивали мощи свт. Николая Чудотворца до перенесения их в 1087 году в Бар-град. Пораженный убожеством этих драгоценных и близких сердцу каждого православного человека развалин, А. Н. Муравьев воспылал горячей ревностью во что бы то ни стало приобрести их в собственность России с целью восстановить древний храм на этом месте высоких архипастырских подвигов и вечного упокоения в течение нескольких веков свт. Николая, Мирликийского Чудотворца.

А. Н. Муравьев, с благословения Московского митрополита Филарета, коему он поведал свое благочестивое намерение, и с разрешения Святейшего Синода скоро собрал в России благодаря щедрым пожертвованиям необходимую сумму и приобрел, однако, не на свое имя, что было воспрещено турецкими законами, а на имя одного из местных поселян не только развалины древнего храма, но и прилегавший к нему значительный земельный участок, входивший отчасти в черту давно упраздненной и полуразрушенной крепости. Начавшаяся в 1853 году Крымская война помешала приступить к восстановлению храма, но после ее окончания А. Н. Муравьев вновь принялся за это благое дело²⁴⁶. В 1858 и 1859 году шла расчистка вокруг стен и внутри собора, а 1860 году при деятельном участии французского архитектора и археолога Зальцмана на древних развалинах, в нижнем этаже бывшего Сионского храма, возникла полутемная, небольшая русская церковь во имя свт. Николая Чудотворца. В остальном за более чем 20 лет после приобретения участка А. Н. Муравьевым дело о возрождении древнего храма в Мирах продвинулось незначительно. Российский вице-консул на Родосе Дуччи израсходовал значительные средства, но здание храма так и не было приведено в порядок.

Признавая необходимым закрепить мирликийские владения за Россией, а также чтобы перенести центр практической деятельности по восстановлению древнего храма поближе к Мирам, А. Н. Муравьев в 1864 году решил передать права на приобретенный им участок назначенному в Константинополь новому посланнику – Η. П. Игнатьеву, с которым Муравьев состоял в родственных отношениях. Хотя граф Η. П. Игнатьев не являлся в ту пору сторонником приобретения иностранцами недвижимости в Турции, однако, несмотря на это, он взялся ревностно за дорогое ему русское народное дело. Ввиду того, что ему лично, как занимавшему высокое положение в Турции, и по указанным выше основаниям было неудобно закрепить мирликийские владения на свое имя, то он сделал это на имя своей тещи – княгини А. М. Голицыной. Вместе с тем в 1868 году он привлек к участию в Мирликийском деле русский Пантелеимонов монастырь, который отправил в Миры двух монахов, поселившихся возле церкви. Это было необходимой мерой, потому что отсутствие присмотра за строением привело к тому, что местное население растащило большую часть собранных материалов для собственных нужд.

Российский вице-консул на о. Родос В. О. Югович, назначенный в 1870 году вместо Дуччи, прибыл в Миры по поручению Игнатьева уже 31 мая 1871 года. В своем донесении он так описывает состояние древнего храма: «Едва лишь я вошел внутрь этого древнего собора, при первом взгляде на этот древний памятник, часть которого сегодня служит приютом для скота, принадлежащего обитателям тридцати двух окрестных домишек, а другая превратилась в озеро из-за стекающих сюда вод, острая боль и невыразимая горечь переполнили мою душу, и тотчас, призвав людей, обязанных присматривать за вышеназванным строением, я сделал им самый строгий выговор. Однако они, пораженные моим нежданным посещением и справедливыми замечаниями, хранили молчание, не решаясь проронить ни единого слова.

Взволнованный жалким и печальным состоянием, в котором находился этот древнейший собор и страстно желая уберечь его от дальнейших осквернений, я незамедлительно созвал всех окрестных жителей-христиан, включая женщин и детей, и начал изгонять оттуда коз, баранов, коров, быков, подавая пример и собственноручно выставив вон десятка три этих животных; а после того, как убрали всю воду, заполнявшую часть строения, я приказал подмести внутри, заделать камнями все окна и затворить вход простой деревянной дверью, сделать которую я распорядился прямо на месте. Не желая, однако, чтобы эти люди посчитали, что я заставляю их трудиться даром, за всю работу я заплатил им 150 пиастров, взяв расписку, подписанную этими несчастными, которые не умели воздать должного почтения столь святому строению.

Между тем мне не хватило бы слов и выражений, если бы пришлось описать Вашему Превосходительству тревожащее состояние внутренних помещений церкви, состояние, которое в действительности вызвало бы волнение в самом очерствевшем сердце, посетившем бы этот древний собор, когда-то столь святой и столь знаменитый, а ныне оскверненный и приведенный в столь печальное состояние, которое может ранить самое бесчувственное сердце. Воистину, кто мог бы смотреть на стены и почерневшие колонны с выведенными углем надписями на разных языках, на совершенно стершиеся росписи, на самые разные камни, сдвинутые со своих мест, на дыры, проделанные в различных местах, одним словом, на все это, приведенное в самое жалкое состояние, и разве его сердце не переполнилось бы состраданием к этому древнему монументу и возмущением против небрежения, кое есть главная причина осквернения и нынешнего состояния этого священного храма?!

В самом деле, весьма прискорбно и невозможно понять, что в давние времена вице-консул Родоса потратил столь крупную сумму (фигурирующую в счетах) на это здание, при том, что оно было откопано лишь у главных врат, и если бы кто-нибудь утверждал обратное, то сам участок земли являл бы неоспоримое доказательство, что здание не было высвобождено из земли. Также не видно никаких следов ремонта, за исключением поновленного купола, отделка которого не могла стоить таких громадных денег». Далее он отмечает, что на фундаменте древней стены разместилось 20 греческих домишек, которые придется снести при восстановлении славной обители»²⁴⁷.

Югович сразу же занялся оформлением участка на имя тещи Игнатьева княгини Голицыной и получением свидетельства о собственности. Игнатьева же он сам подталкивал к активизации работ: «Чем дольше мы затянем начало работ; тем больше потеряем, поскольку денежные жертвы, принесенные вплоть до сегодняшнего дня, ничему не послужили по следующим причинам: проливные дожди, царящие в этом краю каждую зиму, стекают с горы и все более погребают в земле ту часть церкви, которая ныне остается расчищенной, поскольку они покрывают ее илистой почвой, характерной для всей этой части Анатолии, а также разрушают внутреннее убранство этого святилища, когда проникают в него через дыры и проемы. Таким образом, алтари, отрытые в 1858 году, часть восстановленных стен и купола (все это было сделано в соответствии с указаниями археолога Зальцмана), на которые, как известно Вашему Превосходительству, было израсходовано приблизительно 28 тысяч рублей серебром, вновь почти наполовину погребены в земле»²⁴⁸.

Югович сообщал, что придворный советник Джанни занизил необходимую сумму для восстановления храма, назвав 24 тыс. серебром. По мнению Юговича она должна составить 30–40 тыс. рублей.

Для того что бы создать надежный источник финансирования работ в Мирах, Игнатьев, вероятно по соглашению с отцами Руссика, 31 августа 1871 года направил в Российский Синод ходатайство о разрешении производить в России церковный сбор на сооружение монастыря при церкви в Мирах, поскольку официально церковь там уже считалась возобновленной еще в 1860 году. Однако Синод, по необъяснимой причине, не торопился выдать такое разрешение. Оно было получено лишь в начале 1875 года, а паспорта и особые книги сборщики из Пантелеимонова монастыря смогли получить лишь 5 июля 1876 года в преддверии новой русско-турецкой войны. По просьбе Игнатьева архимандрит Макарий, посоветовал Юговичу сделать деревянную модель церкви Святого Николая, чтобы лица, откомандированные для сбора пожертвований, могли показывать верующим критическое состояние, в котором находится столь святое место, и дабы как можно скорее собрать первые средства для начала строительства крепостной стены, очень важной, поскольку по оттоманскому закону, если в течение трех лет владелец участка, подпадающего под категорию «мири» (а именно так был зарегистрирован русский участок в Мирах), не возделывает его, не обносит стеной и не возводит никакого строения, этот владелец теряет свой участок, каковой по праву возвращается правительству. Несмотря на неудачное для сборов военное время к сентябрю 1877 года сборщики передали в хозяйственное управление Синода 3605 руб., которые стали основой так называемого Мирликийского капитала.

На тот момент Руссик уже израсходовал 270 турецких лир собственных средств на покупку участков, прилегающих к собору, и 150 турецких лир на покупку материалов. Еще в ноябре 1875 года Югович, поздравляя отца Макария с избранием на пост игумена Русского монастыря св. Пантелеимона, давал ему подробные разъяснения по ходу восстановления храма, что указывает на непосредственное и едва ли не определяющее участие Руссика в этом проекте. Далее он информирует о. игумена о своей аудиенции у Их Beличеств, которая длилась полчаса и во время которой император и императрица внимательно рассмотрели модель и задали ему различные вопросы о внешнем и внутреннем убранстве святого строения и о проекте его откапывания. Император, которого Игнатьев уже уведомил, что на восстановление комплекса потребуется 45 тыс. рублей, выразил надежду, что пожертвования будут еще больше. Югович в том же письме информировал отца Макария о решении Его Величества «отправить в минувшем июне комиссию, состоящую из монахов обители Святого Пантелеимона, которые посетили бы Миры Ликийские, засвидетельствовали бы нынешнее состояние церкви Святого Николая и установили бы, сколько денег нужно потратить для полного восстановления этого святого строения»²⁴⁹.

Из всего этого видно, что монастырь Святого Пантелеимона принимал участие в восстановлении древней обители и собирался в дальнейшем взять на себя одну из главнейших ролей в этом деле. Это подтвердил в тот же день Игнатьев, о чем имеется приписка в письме отцу Макарию: «Прощаясь с Его Превосходительством генералом Игнатьевым, я не преминул спросить его, каким образом я должен действовать в занимающем нас деле. Его Превосходительство ответил, что я должен следовать инструкциям, которые Вы соблаговолите мне дать, что все зависит от Вас, достопочтенный отец Макарий, что я должен давать Вам отчет обо всех расходах и в то же время извещать посольство обо всем, что будет сделано»²⁵⁰.

В том же году в Миры прибыла комиссия, состоящая из двух иеромонахов, Арсения и Ферона, и монаха Агапия из монастыря Святого Пантелеимона. Отец Арсений посчитал, что вряд ли суммы в 40 тыс. рублей хватит для возведения стены, ремонта храма и строительства приюта для паломников. Кроме того, должны были быть снесены греческие и турецкие дома, находившиеся на участке Голицыной, – все это требовало новых средств. Комиссия доложила все эти обстоятельства отцу Макарию, и тот решил приобрести еще некоторые участки и помещения для рабочих, на что выдал Юговичу 270 лир. Кроме того, так как камни, из которых была сложена стена, были достаточно велики и весили в среднем полторы тонны, архимандрит Макарий согласился с предложением Юговича купить в Англии две специальные машины для подъема и укладки камней, на покупку которых о. архимандрит выдал аванс в 150 турецких лир.

Югович, чтобы не сложилась двусмысленная ситуация, спрашивает у Игнатьева, какова, по его мнению, роль в этом деле о. Макария, который проявляет большой интерес к восстановлению обители, пожертвовал определенную сумму денег. Должен ли он подчиняться ему и следует ли спрашивать необходимые средства именно у него? В том же письме Игнатьеву от 18 января 1876 года Югович информирует Игнатьева о посещении консульства на Родосе архиепископом Писидийским, которое, по его мнению, было сделано с целью выведать что-либо о мирликийском храме. До него уже дошли сведения не только о предполагаемых работах, но и о посещении Мир русскими афонскими монахами. Сказал он также о желании Вселенского Патриарха прислать в Миры греческого игумена. Югович дал весьма дипломатичный ответ: «Да монахи приезжали поклониться святому месту, но тут же должны были покинуть его, увидев одни руины, работы ведутся, но нужна очень крупная сумма денег, которую вряд ли удастся найти, а игумена присылать не имеет смыла, так как в этом месте нет ни церкви, ни монастыря».

7 февраля этого же года Югович информирует, что к нему на Родос прибыли отцы Илиодор и Варсонофий²⁵¹ из Пантелеимонова монастыря с намерением проинспектировать работы в Мирах. Югович показал им документы, планы и дал необходимые комментарии, что присутствие их в храме крайне нежелательно, так как Писидийский епископ и греческий консул Виталис уже стали чинить препоны восстановлению древней обители русскими монахами. Отцы тут же отправились в Константинополь для встречи с Игнатьевым. Югович после этого отправился на Афон, чтобы получить средства от отца Макария. В письме Игнатьеву от 27 августа 1876 года он дает подробный отчет об общении с отцами Макарием и Иеронимом и делает заключение об их готовности не только участвовать в восстановлении древнего храма, но и довести его до конца.

Прибыв в монастырь святого Пантелеимона, Югович прежде всего поспешил отчитаться достопочтенному отцу Макарию обо всем, что сделал в Мирах, и о различных денежных суммах, которые получил от монастыря. «Достопочтенный отец Макарий и достопочтенный отец Иероним изложили мне свои взгляды и соображения относительно этого дела, и должен сказать Вашему Превосходительству, что я убедился в том, что эти господа готовы вложить в это предприятие все необходимые деньги. Они намереваются основательно вести дела и по этому поводу подготовили планы и пожелания, воплощение которых намного превзойдет смету, которую я сам составил в различных донесениях по этому делу. Однако предварительно они желают быть уверены в том, что, будучи начаты, работы в любом случае будут доведены до конца. Посему эти господа поручили мне обратиться к Вашему Превосходительству с соответствующей просьбой, чтобы, когда обстоятельства позволят начать работы, получить фирман, обеспечивающий нам поддержку гражданских властей и защищающий от интриг, каковые могут плести некоторые лица, желающие воспрепятствовать нашим планам. С другой стороны, эти господа, не слишком беспокоясь о том, что по этому случаю могут возникнуть новые затруднения с Патриархом, желают и надеются, что Ваше Превосходительство соблаговолит уладить этот вопрос с духовными властями; дабы в дальнейшем им не пришлось столкнуться с новыми неприятностями и помехами.

Когда будут прояснены два этих обстоятельства, эти господа, как было сказано выше, будут готовы взять на себя все расходы, которые повлечет исполнение этого начинания, согласно их замыслам, и даже, не ожидая результата сбора пожертвований, который Его Императорское Величество благосклонно позволил им провести в России»²⁵². Этот фрагмент хорошо иллюстрирует решительность отцов в деле возрождения православия на Востоке, их бесстрашие и твердую уверенность в после Игнатьеве и в его помощи в трудную минуту.

Но война 1877–1878 года, отбытие Η. И. Игнатьева в Петербург внесли корректировку в эти планы, и вот уже Юговичу приходится писать о мирликийском деле новому послу – князю Лобанову, излагать обстоятельства этого дела, так как с отставкой Игнатьева активизировались противники восстановления древнего храма. Это видно из письма Юговича Лобанову от 11 июля 1878 года: «Узнав из Вашего приказа о требованиях, выдвинутых архиепископом Писидийским касательно одной постройки, находящейся в Мирах Ликийских, я посчитал своим долгом почтительно изложить факты. Участок земли, где расположены руины постройки, известной под именем церкви Святого Николая, на который архиепископ Писидийский сегодня претендует, был уже много лет тому назад куплен Его Превосходительством генералом Муравьевым...»²⁵³ Далее следует краткое изложение всей истории возрождения руин древнего храма.

В октябре 1878 года отец Макарий пишет Игнатьеву об активизации Писидийского владыки: «Если обладание Мир-Ликиею и обеспечено, но во всяком случае оно потребует официального заявления, ибо небезызвестно вам, что местный епархиальный архиерей архиепископ Писидийский обратился с жалобой в императорское посольство, преимущественно на бывшего там деятеля г. Юговича; в чем состояла эта жалоба, вероятно, вам сообщено г. Юговичем, а какой отзыв дало посольство этому архиерею – нам неизвестно. По малому количеству лиц, посещающих Святую Гору, до сих пор мы не изберем человека, на которого можно было б переписать документы мирликийские, но так как о. Арсений в скором времени отправляется на Кавказ, а оттуда в Россию; то может быть ему встретится достойная личность, чтобы на нее сделать эти документы. Без вашего влияния, однако едва ли когда-нибудь дождется Мир-Ликия каких-либо отношений к нашей обители, но да будет во всем воля промысла Божия!

Копия с указа Св. Синода о разрешении часовни для Мир-Ликии нами получена, из нее видно, что санкт-петербургское епархиальное начальство подчиняет часовню под непосредственный свой контроль, устраняя всякое другое влияние»²⁵⁴.

По окончании Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, когда пользовавшийся громадным влиянием на Ближнем Востоке граф Η. П. Игнатьев к своему посту не вернулся, положение мирликийского вопроса сразу же и весьма резко изменилось. Вселенский Патриарх, который до этого времени воздерживался от какого-либо вмешательства в мирликийское дело, воспользовавшись тем, что во время войны афонские иноки, которым поручено было временно заведовать храмом в Мирах Ликийских, покинули русские мирликийские владения, немедленно послал туда греческое духовенство и передал храм и земельный участок при нем Писидийскому митрополиту. Турецкое правительство признало действия Вселенского Патриарха правильными и выдало в 1879 году ему даже особое тескере, где объявлялось, что мирликийская церковь не может быть передана русским по соображениям военно-стратегического характера.

С Мириликийским делом связано появление в Петербурге особой часовни, преобразованной потом в Николо-Александровский храм. Часовню в память чудесного избавления Государя Императора Александра II от злодейского покушения в 1867 году в Париже начали возводить возле Старого Александровского рынка на Калашниковском проспекте на собственные средства петербургские торговцы, но из-за нехватки средств строительство затянулось. Афонские монахи, прибывшие в столицу для сборов на церковь в Мирах, склонили жертвователей приписать эту часовню к Русской мирликийской церкви свт. Николая Чудотворца с обращением ее доходов на восстановление в Мирах, древней базилики с сохранившейся в ней гробницей святителя Николая. Вскоре последовало со стороны Святейшего Синода надлежащее разрешение на указанную передачу часовни свт. Николая на Песках. Освящение состоялось 6 декабря 1879 г. по старому стилю (в праздник Николы Зимнего) в присутствии ктитора графа Η. П. Игнатьева. Часовню назвали «Мирликийской» и посвятили одновременно двум святым: св. Николаю Чудотворцу и св. Александру Невскому. Освятил часовню митрополит Санкт-Петербургский Исидор (Никольский). Собираемые в часовне пожертвования на «Новый Сион» поступали в Хозяйственное управление при Синоде.

Возможно, старцы Пантелеимонова монастыря, после вмешательства Константинопольской Патриархии в мирликийское дело и удаление графа Игнатьева с Востока, сочли дальнейшее участие в проекте бесперспективным и вредным для обители. Поэтому монастырь не стремился взять на свое попечение петербургскую часовню. Возможно, также этому препятствовали какие-то иные, собственно российские обстоятельства. В марте 1879 года отец Афанасий из Пантелеимонова монастыря, который в Петербурге занимался устройством Мирликийской часовни и предполагал 9 мая освятить ее, сообщал Игнатьеву о каких-то сложностях, которые до прибытия самого Игнатьева в Петербург вряд ли разрешаться сами. «Тогда уже надобно будет решить, как и за кем утвердить Мирликийский храм». В дальнейшем и сам отец Афанасий вошел в конфликт с жертвователями и строителями часовни.

Искушения продолжали препятствовать мирликийскому делу. На одно из них указывает в письме от 19 ноября 1880 года отец Макарий: «Всегда помним вашу благочестивую ревность о восстановлении мирликийской обители. Промысл Божий попустил нам, за наши недостатки, избрать такого человека, который своим примерным житием в обители вызвал нас на избрание его к этому делу. Не столько мы надеялись на энергические действия отца Афанасия, сколько на оказанное им устроение духовной обстановки; но вот какое несчастие, что мирские почести и общество совершенно его изменили, даже не верится, чтобы он был в нормальном состоянии разума, и при таком положении он поддерживается высокопоставленными лицами! Если его дело не кончится до вашего приезда в Петербург, и затруднение выходит из одного Варсонофия, его сотрудника, то пусть им обоим выдадут паспорты для устранения неприятности между известными лицами».

Суть этого искушения подробно описывается в письме митрополиту Исидору от 4 Августа 1880 года: «Прискорбные обстоятельства заставляют нас беспокоить Ваше Высокопреосвященство. Известно Вашему Высокопреосвященству, что находящийся при Александро-Николаевской часовне, приписанной к мирликийской святыне, иеромонах нашей обители Афанасий отправлен нами по вызову бывшего чрезвычайного в Константинополе посла графа Николая Павловича Игнатьева. В то время, как упомянутый иеромонах Афанасий находился в России для сбора доброхотных подаяний на возобновление древнего храма святителя Христова Николая в Мир-Ликии, по милостивому распоряжению русского правительства для поддержания мирликийской святыни была приписана к оной Александро-Николаевская часовня в Санкт-Петербурге, причем заведывание оною было поручено иеромонаху Афанасию и монаху Варсонофию (ныне рукоположенному по прошению нашему во иеромонаха)²⁵⁵. Теперь, по полученным нами письменному прошению и телеграмме от строителей этой часовни, оказывается, что иеромонах наш Афанасий не внимает распоряжениям сих строителей и не признает над собою по управлению часовнею никакого контроля, а потому и просят нас удалить вышеозначенного иеромонаха Афанасия, как могущего повредить своим поведением чести обители и званию монашескому.

Обитель наша, стараясь всегда принести пользу своему отечеству и не желая слышать более подобные заявления, спешит успокоить почтеннейших строителей и попечителей Александро-Николаевской часовни. Почему смиреннейше просим Ваше Высокопреосвященство отставить от управления часовнею иеромонаха Афанасия и отправить его в нашу обитель, а дальнейшее распоряжение Александро-Николаевскою часовнею остается вашему милостивому архипастырскому благоусмотрению. Испрашиваем смиреннейше вашего архипастырского и отеческого прощения за сие невольное беспокойство, на которое решаемся только побуждаемые нравственною обязанностию, и поручаем как исполнение нашей почтительной просьбы, так и наше недостоинство вашему архипастырскому снисхождению и отеческой внимательности.

Испрашивая ваших святительских молитв и благословения, имеем счастие быть вашего высокопреосвященства милостивейшего отца смиренные послушники и усердные богомольцы:

архимандрит Макарий со всей о Христе братиею

духовник Иероним»²⁵⁶

5 августа отцы взывают снова к Игнатьеву с просьбой как-то вернуть отца Афанасия в обитель, потому что этого настойчиво добиваются строители: «К прискорбию нашему получили мы также недавно и письменное уведомление и телеграмму от строителей Александро-Николаевской часовни в Санкт-Петербурге, которыми они просят нас, чтобы непременно взять в обитель иеромонаха отца Афанасия. Просьбу их мы приняли во внимание и решились вызвать его чрез высокопреосвященнейшего митрополита Исидора; копию с письма к нему при сем честь имея препроводить. Хотя мы бы и давно это сделали, но как вам известно (как прошлый год и объясняли), что мы можем повредить этим нашей часовне, как было нам сказано чрез о. Афанасия, теперь же повергая это решение наше на ваше благоусмотрение, молим Господа, да благоустроится это по воле его промысла». Неизвестно, как удалось этому монаху вызвать столь сильное негодование строителей. Очевидно, он активно вмешивался в их дела, что сделало необходимым его физическое устранение из Петербурга.

С 1880 года часовня перешла в ведение Петроградского епархиального начальства, хотя за ней и сохранено было по-прежнему назначение собирать пожертвования на восстановление мирликийской базилики свт. Николая. Спустя ровно 25 лет часовня эта в 1905 году была перестроена и обращена в Николо-Александровскую церковь.

Трудно понять суть всего происходившего вокруг строительства часовни в Петербурге, но очевидно, что искушения там были немалые. 4 марта 1881 года о. Макарий сообщает в Петербург:

«Отец Афанасий уже на Афоне, а также и его сотрудник отец Варсонофий, и начинают вновь привыкать к афонской жизни. Из объяснений обоих оказывается, что они были игрою других; каждый из них поддерживаем был сильной партией, Афанасий – духовником В. Б., по просьбе Гостфрейнд, и ее командой; а Варсонофий – митрополитом и строителями. Какие они выработали из этого интересы – им только ведомо; но наши-то одуревшие отцы принимали за чистую монету и только теперь, возвратившись к месту духовной своей родины, начали приходить к убеждению о своих ошибках, которые и сознают. Есть надежда на исправление. Отец Афанасий слишком уклонился в самомнение, надеясь на свою папскую непогрешимость, на свои познания, – и тем испортил дело, которое могло принести плоды мирликийскому храму, и невольно заставляет пожалеть о безумных его действиях, помешавших тому благому предприятию, чрез которое мог бы составиться хороший капитал, могший дать возможность начать восстановление здания из развалин.

Р. S. Относительно мирликийского дела г. Югович говорит, что оно по видимости вполне остается недвижным, все приобретенные русскими места очищены и совершенно способны для начала деятельности.

Про самую же греческую церковь он утверждает, что ее необходимо приобрести от Патриархии на наличные средства».

Св. Афон. Русский Св. Вмч. Пантелеимона монастырь. 4 марта 1881 года

Но тема отца Афанасия продолжается еще и еще. Отцы информируют об о. Афанасии Игнатьева еще в мае того же года. Очевидно, что отец Афанасий в расстройстве из-за высылки из Петербурга натворил разных дел. В частности, оставил данные ему мощи в России, что вызвало запрос митрополита Исидора.

«Высокопреосвященнейший Митрополит Исидор сделал нам письменный вопрос о св. мощах, оставленных отцом Афанасием в России; по приезде отец Афанасий говорил нам о месте, где они находятся, но когда пришлось спросить его теперь официальным образом, то он уклоняется от ответа, поставляя на вид, что потрясение, произведенное внезапным его выпровождением его из Петербурга административным порядком как бы изгладило из его памяти где что находится. Так мы и ответили Митрополиту. Видимо отец Афанасий очень сожалеет о своих поступках и от сильного волнения он всю Четыредесятницу находился у нас в больнице; чтобы с ним объясниться мы всегда избираем время, когда он может спокойно говорить и когда дело идет о других предметах, то он не возмущается, но как коснется бывших с ним событий, то приходит иногда в крайнее раздражение. Быть может, со временем и успокоится, но теперь все еще удивляется: «Как могли за его такое великое дело преображения Часовни так поступить с ним?» И другие глаголы...»²⁵⁷

Дело отца Афанасия заняло достаточно много места в переписке Игнатьева со старцами. Из этого видно, что для старцев, вероятно, хозяйственная деятельность стояла на втором плане, а главным их делом было душепопечение о пастве. Поэтому после праздника старцы пишут вновь подробно о состоянии о. Афанасия. О том, что он был убежден, что его высылают из Петербурга как преступника и будто бы оповестили всех по маршруту его следования. И что он высылался из России навсегда без возврата. От этого он находился в расстройстве: «Этот самый пункт не дает ему покою ни днем, ни ночью...» И, хотя старцы убеждали его, что это не так, что через исповедь он освободился от всех претензий к нему, но он не верил им, и ради страдающего человека старцы пишут после праздника вмч. Пантелеимона Игнатьеву: «Исполняя его просьбу, мы смиреннейше просим вас, как своего благодетеля, если что-нибудь подобное существует, устранить это, что будет служить для нас новым доказательством вашего высокого благорасположения к обители нашей; при этом отец Афанасий обещается указать, где хранятся оставленные вещи и св. мощи. Мы вполне уверены, что ваше сиятельство повелите по сему делу сделать ваше отеческое распоряжение»²⁵⁸. Не побоюсь высказать своего мнения, что вопрос о мощах все же стоял на втором плане, а на первом – забота о страждущей душе, ради которой старцы не боялись тревожить петербургского благодетеля.

Работа по строительству петербургского подворья продолжалась довольно интенсивно. В письме от 10 июня 1886 года Игнатьев пишет отцу архимандриту, что он с Елагиным составил новый план для предполагавшихся построек и начал переговоры о его реализации. Из обители был прислан план, который «носил следы строительной фантазии отца Павла», любящего воздвигать высокие здания, воздвигая этаж на этаж и стремясь ввысь. Игнатьев нашел проект своего старого приятеля неудачным. Игнатьев и Елагин решили поубавить число этажей и понизить здание и кроме того отделить и неподходящие помещения от церкви. 10 июня 1886 года.

Игнатьев высказывал Юговичу желание перевести права собственности на мирликийский участок на часовню в Петербурге, где и производится основной сбор средств. Югович сообщил это архимандриту Макарию в письме от 28 июля 1886 года и сообщил, что намерен об этом поговорить с нынешним послом Нелидовым, как только дела службы позволят встретиться с ним. И он уверен, что посол не только может помочь в этом деле, но и постарается добиться у оттоманских властей перевода. Напомним, что участок был записан на имя княгини Анны Голицыной и составлял исключительную ее собственность и для избежания препятствий просил доверенность, чтобы действовать от ее имени в турецких учреждениях.

В декабре 1886 года Игнатьев писал на Афон, что считает, что с его уходом с поста посла в Константинополе дело возобновления базилики Св. Николая Чудотворца и учреждения русского подвория при ней, которому он уделял столько внимания, заглохло и оставалось в пренебрежении, и он решил дать новый толчок благому делу. Так как часть бумаг была оформлена на его тещу, то он решил, что передача прав владения земельными участками председателю Палестинского Общества великому князю Сергею Александровичу, согласившемуся продолжать начатое нами предприятие, должно было ускорить процесс. Денег на тот момент было собрано в им устроенной часовне более тридцати тысяч рублей, и вскоре он намеревался отправить в Миры Юговича для приведения документов в порядок. Затем он собирался командировать туда и архитектора и надеялся, что с Божьею помощью дело теперь уже не заглохнет и доведется до конца.

А 27 января 1887 года отец Макарий уже пишет: «Душевно и искреннейше сорадуюсь, что успех мирликийского предприятия вашего сиятельства теперь подвинулся вперед – дай Господи скорейшего и лучшего результата сему благому делу»²⁵⁹.

Исчерпав все средства к обратному получению захваченных мирликийских владений и не видя возможности подвинуть дело личным влиянием, граф Η .П. Игнатьев от имени княгини Голицыной передал в 1886 году права на церковь и земельные участки в Мирах покойному Великому Князю Сергию Александровичу как Августейшему председателю Императорского Православного Палестинского Общества, рассчитывая при его содействии добиться благоприятного разрешения мирликийского вопроса. Вскоре после сего, в сентябре 1888 года Святейший Синод, желая сосредоточить мирликийское дело в одном месте, передал Палестинскому обществу собранный на восстановление храма в Мирах Ликийских капитал, достигший к тому времени 73046 рублей 32 коп. В целях дальнейшего постепенного возрастания на указанный предмет денежных средств Святейший Синод вместе с тем приписал к Обществу и саму часовню, в которой Великий Князь Сергий Александрович принял на себя с соизволения Государя Императора звание ее ктитора.

Сергий Александрович попытался возобновить вопрос о возвращении в русское владение церкви и земельных участков в Мирах, но успеха он не добился. Со стороны Турции возникло даже подозрение к русскому правительству, которому приписывалось намерение этим путем создать военный оплот в Средиземном море. В свою очередь Константинопольский Патриарх при поддержке западной дипломатии создавал дополнительные препятствия для положительного решения вопроса османским правительством в соответствии с требованиями русских. Это привело к тому, что турецкое правительство признало за российскими владениями в Мирах важное военное значение. В 1891 году турецкий государственный совет постановил считать приобретенные Россией в Мирах земли потерявшими своих владельцев ввиду того, что со времени приобретения они не обрабатывались русскими и посему подлежащими, согласно существующим в Турции законам о земельной собственности, отчуждению в пользу государства.

После такого решительного постановления высшего турецкого правительственного учреждения ни у кого уже не оставалось даже слабой надежды восстановить мирным путем утраченные Россией права на мирликийские владения, и таким образом все заботы о достойном возвеличении памяти великого угодника Христова святителя Николая, естественно, должны были лечь на Бар-град, где покоятся его мироточивые мощи.

Вскоре после окончания русско-турецкой войны мать генерала М. Д. Скобелева, Ольга Николаевна Скобелева, и генерал Η. П. Игнатьев предложили почтить память павших воинов, воздвигнув храм на месте памятных событий. В сентябре 1879 года Святейший Синод Русской Церкви благословил провести «повсеместный сбор доброхотных пожертвований на сооружение православной церкви на Шейновском поле, у подножия Балкан, для поминовения воинов, павших в войне с Турцией 1877–1878 годов». В первые же восемь месяцев пожертвования составили свыше 200 тысяч рублей. В апреле 1880 года был создан комитет по сооружению храма. Комитет развернул широкую кампанию по сбору пожертвований. Русское общество живо откликнулось на призыв. В результате комитет получил не только значительную финансовую помощь, но и иконы, и различные предметы, необходимые для богослужения. 22 января 1881 года состоялось заседание комитета, на котором обсуждались конкретные вопросы строительства храма. Так как последние бои русских войск с турками в окрестностях деревни Шипки прошли в дни праздника Рождества Христова, генерал Η. П. Игнатьев предложил возвести храм в честь Рождества Христова, северный придел храма посвятить Святителю Николаю Чудотворцу, южный – святому Александру Невскому. Для увековечения памяти наиболее прославившихся в войне героев в храме должны были быть иконы тезоименитых им святых. Долго обсуждался вопрос, где строить храм. По предложению В. П. Мельницкого, хорошо знавшего местность, прилегающую к Балканам, было решено воздвигнуть его при деревне Шипке, где проходит путь из Казанлыка в Тырново. Комитет объявил конкурс на проект храма, назначив при этом три премии. Для квалифицированной оценки проектов были приглашены профессора архитектуры А. И. Резанов, Д. И. Гримм, Р. А. Гедике, Р. Н. Бернгардт и инженер Э. Н. Жибер. На конкурс поступило восемь проектов. Первую премию получил академик А. И. Томишко, вторую – академик В. А. Шретер, третью – архитектор Ф. А. Зигерберг. Было определено место для строительства. Председатель комитета П. А. Васильчиков, съездивший в 1881 году в Восточную Румелию, получил от жителей селения Шипки заверение в готовности безвозмездно уступить для храма свою землю. Можно было приступить непосредственно к строительству... Но тут начались серьезные испытания, связанные с политическими осложнениями в стране. В 1881 году управляющий генеральным консульством в Македонии Н. А. Скрябин прислал в Пантелеимонов монастырь подписной лист вместе с воззванием для сбора пожертвований в афонских монастырях на сооружение храма у подножия Балкан для вечного поминовения православных воинов, павших в войну 1877–1878 годов.

На этот призыв откликнулись некоторые из состоятельных монастырей Святой Горы, а особенно Зограф. Русская обитель также сочла священным долгом вложить свою лепту: кредитными билетами 1400 рублей и 770 турецких лир, что составило в общей сложности 8022 рубля. Кроме этого Руссик помогал организации сбора на Святой Горе.

«Когда еще г. Скрябин был в Солуне, мы предполагали представить всю сумму в Генеральное Консульство, но для окончания сбора потребовалось время. Греческие монастыри не вдруг согласились жертвовать, было несколько совещаний в Протате: одни желали, другие опасались турецкого правительства. Напоследок порешили сделать пожертвование от Протата, а затем приняли такое решение и монастыри»²⁶⁰. Собранную на Афоне сумму, Скрябин предложил препроводить в Хозяйственное отделение Святейшего Синода. Обо всем этом отцы монастыря написали в Петербург Игнатьеву и попросили его как инициатора этой акции передать деньги в Синод: «Не имея с Хозяйственным отделением никаких сношений, мы сочли за лучшее препроводить собранную сумму прямо к Вашему Сиятельству, почитая Вас виновником такой прекрасной мысли, как устроение храма у подножия Балкан. Простите, что при Ваших многосторонних занятиях осмеливаемся беспокоить Вас, но мы вполне уверены, что всякое истинно благое дело всегда близко касается Вашего любвеобильного сердца...» Далее архимандрит Макарий дает совет Николаю Павловичу, как поступить с монастырями: «Не излишне было бы сообщить о получении жертвы каждому монастырю отдельно, или вроде квитанций, или благодарного письма, – что в глазах господ греков блистает ярко. К тому же все монастыри просили пожертвование их сохранить втайне и не предавать гласности, ни печати; опасаются и своей Великой Церкви, и турецкого правительства, поэтому, в виду обстоятельств, просят уважить их просьбу»²⁶¹.

История с этими пожертвованиями имела продолжение. На монастырь стали воздвигаться подозрения, и архимандрит Макарий был вынужден еще не раз писать в Петербург. Так из его письма от 15 мая 1882 года мы узнаем: «14 мая неожиданно я получил от своего кинота письмо, копию с которого честь имею при сем препроводить. Всесмиреннейше и усерднейше прошу, благоволите приказать, кому следует, уведомить жертвователей на церковь, строящуюся под Балканами, официальным порядком (расписками), дабы не вызвать более неприятностей на нашу обитель. Кажется, Протат это делает просто в отместку; он обеспокоен тем, что получил от солунского генерального консульства приказ писать в оное по-русски или по-французски, но никак не по-эллински. Хотя Протат и монастыри просили, чтобы не было обнародовано ни в каких газетах или периодических изданиях о их жертвованиях, но о уведомлении каждого жертвователя я просил еще при пересылке денег к вашему сиятельству»²⁶². И 16 июня того же года: «Благоволите написать в комитет Балканского храма, чтобы благоволили выслать ответ Протату за жертву здешних монастырей порознь». Так что такой, казалось бы, небольшой вопрос о сборе пожертвований требовал вмешательства такого большого человека, как Η. П. Игнатьев, бывшего на тот момент министром внутренних дел.

Затем, из-за сложной ситуации в регионе, строительство храма едва не остановилось. В 1883 году было получено разрешение султана Абдул-Гамида на строительство храма на Шипке. Петербургским славянским комитетом было собрано 400 тыс. рублей на постройку храма. В 1888 году председателем комитета был избран Николай Павлович Игнатьев. Но начатое строительство храма прекратилось в 1888 году, а на заседании комитета 7 марта 1891 года было внесено предложение: в силу сложившейся политической ситуации отказаться от постройки храма на Шипке. Но против этого предложения решительно выступил сам Игнатьев, которого поддержали другие члены комитета. Η. П. Игнатьев доказывал, что комитет не имеет права отступать от цели, определенной и поддержанной словом и значительными пожертвованиями православных людей во всей России. И комитет принял решение: несмотря на осложнения, не отказываться от дальнейшего сооружения храма. До возобновления строительных работ комитет постановил выплачивать стипендии для болгар, обучающихся в русских Духовных семинариях и академиях. С 1891 по 1905 год этим пособием воспользовались около 100 человек.

Реально к созданию храма смогли перейти значительно позже, только в 1896 году после восстановления дипломатических отношений с Болгарией. К тому времени отошли ко Господу старцы монастыря – отцы Иероним и Макарий, которых связывала с Η. П. Игнатьевым непросто многолетняя дружба. Η. П. Игнатьев относился к ним с сыновним почтением. Но он нашел себе соратника в лице архимандрита Андрея, который стал достойным продолжателем дела старцев и принял самое активнейшее участие в деле строительства храма.

В мае 1897 года работы по строительству храма возобновились. Руководство постройкой и практическую разработку проекта академика А. И. Томишко взял на себя профессор архитектуры А. Н. Померанцев. В строительстве храма принял также активное участие архитектор А. Н. Смирнов. Комитет, развернул активную деятельность, занимаясь не только вопросами строительства, но также делая заказы лучшим мастерам на изготовление крестов, колоколов, иконостаса и всего необходимого для храма.

24 ноября 1898 г. Игнатьев писал на Афон: «Когда выясню с архитектором точные размеры будущего иконостаса на Балканах, напишу Вам подробно о составе его и размерах икон. Ранее 1900 года едва ли удастся освятить созидаемый храм. Когда получите от меня подробности касательно внутреннего устройства храма, тогда благоволите обсудить, может ли обитель взяться за иконописание, и какой срок потребуется для совершения. Судя по Вашему ответу, комитет, мною председательствуемый, решит окончательно вопрос, предоставить ли Вашей обители это сооружение, или же обратиться к художникам. У меня душа не лежит к новейшему иконописанию многих пресловутых художников. Ум за разум у многих зашел, и облики на иконах не православные, хотя и удовлетворяющие светским художественным воззрениям»²⁶³.

15 апреля 1899 г. Игнатьев пишет из Петербурга на Афон и делает уже от комитета, от строителей храма Рождества Христова на Шипке (на Балканах) официальное предложение изготовить святые иконы для иконостаса в сооружаемом храме:

«Желаю дать предпочтение иконописцам св. обители Вашей пред всеми знаменитыми художниками, в твердой уверенности, что работа будет исполнена добросовестно, и что православный характер иконописи будет выдержан удовлетворительнее на Афоне, нежели светскими живописцами. Иконы должны быть готовы через год, т. е. к осени 1900 года, когда предполагается окончание внутренней отделки. Благоволите сообразить, придерживаясь точных размеров (означенных на чертеже) икон, и обращаться за нужными дополнительными сведениями в Петербург в Комитет по постройке храма на Шипке, в котором товарищ обер-прокурора Св. Синода Саблер состоит моим вице-председателем и заместителем в случае моего отлучения. Благоволите также сообщить мне лично, доверительно, какой расход потребуется для сооружения икон, во что обойдется комитету вся работа, и когда, в каком размере следует произвести уплату. Посылаю при сем, для Вашего руководства, чертеж иконостаса с обозначением по масштабу тех именно икон, которые будут распределены в трех приделах. В верхнем ярусе предполагается поместить лики святых, соименных главным боевым начальникам.

Получив Ваш любезный ответ на сообщение мое об иконостасе в сооружаемом на Шипке храме, я просил вице-председателя моего комитета, Владимира Карловича Саблера, по соображении с архитектором-строителем Померанцевым доставить Вам все требуемые сведения для Ваших иконописцев. По отсутствию архитектора, находящегося ныне на Шипке в Болгарии и ожидаемого здесь на этих днях, Саблер не мог исполнить еще моего поручения, но не замедлит написать Вам, как только переговорит с Померанцевым. Могу Вам заранее сказать, что иконы должны быть писаны по-афонски, на кипарисном дереве и по восточным образцам, как у Вас»²⁶⁴.

Хотя старцы монастыря сомневались, что работы иконописцев монастыря удовлетворят столичным вкусам, но от заказа не отказались: «Изволите еще спрашивать, поддерживается ли в обители нашей иконописание на прежней высоте и в прежних размерах, и можем ли мы принять заказ на изготовление большого иконостаса? Хотя иконописание у нас и продолжается, но живописцы наши не очень-то практичны и искусны и художественно выполнить заказ не могут, как самоучки, но могут написать так, как обыкновенно здесь у нас пишутся иконы. Если благоугодно будет Вашему Сиятельству, чтобы иконы для строящегося храма на Шипке были написаны на Афоне, то благоволите прислать размеры икон и подробное объяснение: сколько и каких икон нужно будет написать, и какие святые на какой иконе должны писаться и мы, при Божией помощи постараемся исполнить Ваше желание; разумеется, самого иконостаса сделать наши мастера не могут. Нам весьма желалось бы послужить для Вашего Сиятельства оказанием своих услуг за Ваши великие услуги, оказанные святой обители нашей»²⁶⁵. В письме 26 сентября 1898 г. отец Андрей посчитал необходимым подтвердить свои опасения по поводу заказа и пожаловаться на состояние иконописи в монастыре: «Наши живописцы на Святой Горе в настоящее время не очень-то удовлетворительны; так что едва ли могут произвести работу, подобную тем иконам, которые имеются у Вас в храме. Старые мастера отходят во иной мир, а работа новых может оказаться не художественною, а лишь простым произведением, тогда не причинить бы нарекания и неприятности и Вам со стороны Комитета по постройке Шипкинского храма. Посему мы не мало будем озабочены исполнением заказа, но если Ваше Сиятельство признаете уже желательным и необходимым, чтобы св. иконы были написаны на Святой Горе Афонской, то мы с своей стороны озаботимся насколько это будет для нас возможным исполнить Ваше благочестивое желание».

Когда в монастыре наконец получили чертеж иконостаса для храма Рождества Христова на Шипке, задержанный в Одессе, отцы решили, что иконы могут быть написаны к осени будущего года, но предложили заказчику ряд вопросов для разъяснения, чтобы не было недоразумений. Хотя при этом снова выражали опасение, что работа, выполненная афонскими мастерами, не будет соответствовать ожиданию профессоров и столичных художников, которые будут оценивать работу. «При обсуждении предстоящей работы одно только возникло у нас опасение, о чем мы и прежде доводили до сведения Вашего Сиятельства, что иконы, будучи написаны нашими домашними иконописцами, быть может, не удовлетворят своему назначению, – по крайней мере по взгляду г. г. профессоров и художников, то чтобы не навлечь нам и на Ваше Сиятельство неприятности, и на себя неудовольствия»²⁶⁶. К искусству отцы монастыря относились весьма сдержанно. Это видно по истории с послушником Малявиным, будущим известным художником, который был отправлен учиться в столицу за счет монастыря, но когда до о. Андрея стали доходить слухи, что Малявин стал более интересоваться светским искусством, сильно переменился и с небрежением называл прежнее занятие «посредственной иконной живописью», о. Андрей был вынужден напомнить о цели жизни христианина: «всецелом служении Богу» и что для монастыря не может составлять никакого интереса его преуспевание в мирском искусстве, потому что монастырь не представляет собой какого-то общества покровительства искусству. То есть о. Андрей настаивал на том, что вся деятельность монастыря, в том числе и благотворительная, служит делу спасения людей, а все, этого не касающееся, не лежит в сферах его интереса. Естественно, такая пропасть в понимании иконописания между монастырем и столичными живописцами не могла не вызвать опасения у отца Андрея, отсюда и его многочисленные оговорки. Но Игнатьев настоял на том, что работу должны выполнить афонские иконописцы.

Монастырские отцы были готовы сделать эту работу бесплатно, но и от вознаграждения, в случае если бы оно ожидалось, не отказывались. «Что же касается уплаты за эту нашу работу, то мы предоставим это на волю Комитета по совершенном исполнении поручения и когда будут поставлены иконы на место, тогда сам Комитет, Вами председательствуемый, чем найдет возможным вознаградить нас, тем мы и будем довольны».²⁶⁷

Таким образом, для отцов важно было не вознаграждение за работу, а качественно и без нарекания выполнить заказ. Поэтому после этого монастырские отцы задали дополнительные вопросы Игнатьеву и членам комитета:

1. На чем должны быть написаны иконы: на дереве (кипарисе или каком другом), на холсте или цинке?

2. Должны ли быть иконы письма греческого на золоченом фоне или общепринятого на писаном фоне?

3. Какие святые должны быть помещены в третьем ярусе иконостаса (соименные главным боевым начальникам)?

4. Что должно быть изображено на маленьких круглых досках, помещенных над царскими вратами, и других местах?

5. Желательно было бы иметь шаблоны для большей точности сложных кривых некоторых икон, например, «Благовещение», «Тайная вечеря».

6. Должны ли быть иконы крыты лаком или могут быть не лакированы?

7. Если фон иконы должен быть золоченым, то вызолочены здесь они могут только гладко (без чеканки).

8. Каких размеров должны быть доски для изображения св. Николая, св. Александра Невского, св. Архипа и Филимона и св. Мефодия и Кирилла? 1,09 и 0,75 м – это размеры доски или того, что может быть, занято изображением?

Обитель рекомендовала в письме 23 октября 1899 года живописца иеромонаха Павла из Свято-Благовещенской Никандровой пустыни Псковской епархии, прибывшего на Афон весной 1898 года и с тех пор заведующего монастырской школой живописцев. На него было возложено попечение об исполнении заказа для Шипкинского храма, а также и для храма, строящегося в имении Игнатьева Круподеринцы.

В сентябре же того года член комитета В. К. Саблер сообщил отзыв комитета по сооружению храма на Шипке по всем вопросам относительно исполнения заказанных для храма икон. При письме были высланы в монастырь шаблоны некоторых икон. Тогда же Игнатьев имел встречу с иконописцем иеромонахом Павлом, который для более точного выяснения требуемого характера живописи счел необходимым переговорить с Игнатьевым лично. Во встрече участвовал и строитель храма, профессор Померанцев. Иеромонах Павел должен был поспешно уехать из Петербурга, и ему не успели вручить список тех святых, образа которых, в числе шестнадцати, должны были размещаться в третьем ярусе иконостаса. Согласно определению комитета, ими были: 1) блаженный Николай Кочанов, 2) св. равноапостольный князь Владимир, 3) св. апостол Петр, 4) св. апостол Павел, 5) св. Иосиф Обручник, 6) св. Димитрий Солунский, 7) св. Феодор Стратилат, 8) св. Иоанн Креститель, 9) св. Виктор Мученик, 10) св. Иоанн Рыльский, 11) св. Сергий Радонежский, 12) св. Борис, 13) святитель Климент, 14) св. Пантелеимон, 15) святитель Алексий и 16) св. Ольга.

Оставались еще двадцать четыре малые доски в иконостасе, изображения на которых должны быть выяснены позднее. В обители не получили сведений касательно фона икон: золотой он должен быть или живописный. На иконах двунадесятых праздников в обители не нашли удобным весь фон золотить, но только одни венчики, и беспокоились, не противоречит ли это желанию Игнатьева. Ответ не замедлил: «За распределение двадцати шести малых икон с отдачею преимущества местным славянским святым выражаю Вам искреннюю благодарность. Что же касается затем сделанного уже Вашими иконописцами однородного матового фона на иконах, без отенения венчиков, то я совершенно согласен с Вами, что в видах траты времени исправлять эту работу не следует, тем более, что она отвечает принятому на Афоне способу»²⁶⁸.

17 декабря 1899 года Игнатьев отправил на Афон проект иконостаса с подробным описанием. Должны были быть написаны для пилонов перед иконостасом два образа – свв. Кирилла и Мефодия и Архипа и Филимона. Остались не отмеченными на означенной копии с проекта лишь те изображения святых угодников, которыми желательно пополнить двадцать шесть малых, преимущественно круглых досок на иконостасе. Выбор образов святых для этих мест иконостаса комитет предоставил усмотрению отца Андрея, с тем чтобы по соображению с намеченными уже иконами, было дано преимущество местным болгарским и другим славянским святым. Иконы на крайних дверях северного и южного приделов – Введение во храм Богородицы и св. Александра Невского – предполагалось изобразить во всю вышину этих дверей, ввиду симметрии и по другим соображениям, величину их следовало приравнять к величине местных икон – Христа Спасителя и Богородицы, сократив пространство на дверях для иконы на одну треть. При этом и размеры досок должны были на столько же сократиться, имея в виду, что остающаяся свободною от живописи часть дверей должна была быть занята подобающим архитектурным украшением. Но если доски во всю длину Дверей уже заготовлены Вами, – писал Игнатьев, – то можно их и оставить без обрезки, уменьшив лишь, как уже сказано, размеры икон.

Игнатьев считал, что он несет «нравственную ответственность пред государем, Россиею и Болгариею». Он был твердо убежден, что с Божиею помощью афонские иконописцы выйдут с «полным успехом из этого художественного испытания, и возлюбленная нами обитель покроется новою славою в России и славянском мире»²⁶⁹.

Иконы были написаны в срок и отправлены в Россию. На беду, в одесской таможне неумело раскрыли один из ящиков, в котором помещались малые образа, и при осмотре попортили две иконы: Нерукотворного Спаса и св. Георгия Победоносца. У св. Архангела Михаила крыло лишь немного пострадало, а на иконе св. апостола Филиппа оказалось попорчено золото. Пришлось исправлять учиненное таможенными чиновниками, неизвестно для чего вскрывшими ящик и не сумевшими уложить иконы таким же образом, как при отправлении из обители. Игнатьев не был уведомлен о времени прибытия ящиков в Одессу и поэтому не написал местным властям о том, чтобы таможенные служители не нарушали упаковку. Две иконы, на которых лики пострадали, были отосланы обратно в обитель, через одесское подворье для исправления.

Перед отправкой икон на Шипку Игнатьев очень хотел вновь посетить Афон. «Душевным утешением была бы мне возможность побывать пред тем на Афоне, в св. обители Вашей. Не знаю, позволят ли мне обстоятельства получить высочайшее разрешение на эту поездку. Но извещу Вас своевременно, если желание мое сбудется»²⁷⁰. Но поездка так и не состоялась «по нездоровью и слабости сил». Игнатьев, с большим вниманием относившийся к строительству храма на Шипке, хотел иметь возможность лично обозреть иконы, заготовленные для шипкинского храма, прежде нежели зайдет речь об их принятии комитетом и отправлении по назначению, в Болгарию. И тут он вспомнил, что в обители была фотография, и выразил желание получить фотографии с икон. Фотограф в обители сказал, что на приготовление снимков со всех икон ему потребно не менее 2–3 месяцев. Игнатьев согласился и попросил отправить фотографии в Киевскую губернию, через одесское подворье. «Большое утешение доставили бы Вы мне таким образом и облегчили бы суждение комитета об исполнении нашей исторической задачи на Балканах». В ноябре 1900 года фотографии были отправлены: «С самых же мелких икон снимков мы не сделали, ибо полагаем, что снимки с них, быть может, и не потребуются. Однако, если Вашему Сиятельству желательно будет и с мелких икон иметь снимки, то просим Вас известить нас о сем, и мы озаботимся и с них сделать снимки и прислать Вам. Смиреннейше просим Ваше Сиятельство извинить нас за наше медленное исполнение Вашего поручения, ибо при всем нашем желании скорее исполнить Ваше поручение мы не могли ускорить и даже в настоящее время еще не совсем готовы иконы и снимки, между тем просим Ваше Сиятельство обратить внимание на то, что, по словам нашего монастырского фотографа, при снятии фотографии с икон с золотыми фонами снимки выходят неправильные, так как золотые фоны делают отражения, почему поля икон вышли неровными по цвету, но этого на самих подлинных иконах; разумеется; незаметно»²⁷¹.

Что касается до «фона» икон, то комитет нашел, что всего целесообразнее и приличнее будет избегнуть «живописного» фона, подвергающегося зачастую критике и порче от времени. Было решено, чтобы фон икон шипкинских был золотой, матовый, тогда как венчики должны быть тоже золотые, но блестящие, для того чтобы отличить их от матового фона. Все это должно было быть выдержано одинаково для всех икон, как больших, так и малых, сообразно стилю храма.

Также при написании икон, предназначенных для круподеринской церкви, – ради ее строго византийского характера – Игнатьев просил придержаться того же правила для фона и венчиков, тем более что сделать на Афоне золотой фон легче, нежели живописный, требующий большей опытности в живописце и развитого вкуса. Возведение храма на Балканах – дело историческое, патриотическое и вековое, а потому должно быть обставлено так, чтобы не подвергать созидаемое скорой порче и пересудам.

Будучи в столице, Игнатьев созвал членов шипкинского комитета и предъявил им двадцать семь светописных снимков икон, заготовленных для шипкинского храма. Комитет, рассмотрев снимки, выразил благодарность братии за доставление этих снимков и за вполне успешное исполнение заказа комитета. «Никаких недостатков, которых Вы – по присущей скромности афонской – опасались в живописи икон, комитет – судя по светописным снимкам – не нашел, за исключением лишь изображения св. Михаила Архистратига, представляющегося несколько женоподобным и требующего потому некоторого исправления. Затем четыре снимка в форме квадрата, с изображением попарно болгарских и сербских святых (в том числе св. Климента, Саввы Сербского и др.) найдены неподходящими, по своим размерам и размещению, к рисунку иконостаса, имеющемуся в обители Вашей. Комитет просит Вас объяснить нам это недоразумение и, если возможно, распорядиться, по изготовлении всех икон, доставить их с Афона прямо на Шипку, в марте или апреле, с тем чтобы там они были сданы архитектору-строителю храма Смирнову или Померанцеву, если они там будет находиться в это время. Расходы Ваши, разумеется, будут нами покрыты, как только Вы доставите сведения о стоимости доставки до Шипки. Под надзором Ваших монахов св. иконы дойдут до Шипки более сохранно, нежели при передаче их в чужие руки. Посольство наше, нами предупрежденное, окажет, разумеется, полное Вам содействие в Царьграде и на железной дороге», – пишет Игнатьев 26 декабря 1900 года архимандриту Андрею²⁷².

Обитель согласна была отправить иконы в апреле месяце прямо на Шипку под присмотром монастырских отцов и сдать их находящемуся там строителю храма архитектору Смирнову или же г. Померанцеву, как о том просил Игнатьев. В ноябре месяце 1900 года Игнатьев пообещал обители, что Константинопольское посольство окажет содействие в отправке икон, но посольство никак не отреагировало на это и о. Андрей попросил Игнатьева сделать распоряжение по сему делу. «Относительно же вознаграждения за написание в обители нашей св. икон просим Вас не беспокоиться, ибо мы желаем их принести в дар шипкинскому храму, который построен в память Русско-турецкой войны, и в это время обитель наша подвергалась крайней опасности, что конечно Вам известно, но как Господь нас сохранил, посему мы и считаем священным долгом принести написанные нами св. иконы без всякого вознаграждения, а в дар и благословение от наше св. обители»²⁷³.

Для ускорения отправки архимандрит Андрей просил Николая Павловича телеграфировать и в посольство. «Не сочтете ли удобным указать нам и путь, каким отправить, или же об этом сообщит нам Посольство? Думаем, что на Варну удобнее было бы отправить, так как оттуда есть железная дорога? Если бы Вы соизволили указать нам тот порт, на который будем отправлять, то мы могли бы их отправить транзитом. Весьма для нас приятно, что Вам при помощи Божией удалось наши снимки со св. икон представить Его Величеству, и он, рассмотрев, одобрил состав иконостаса и рисунки, и выразил свое Высочайшее удовольствие»²⁷⁴. О том, как были представлены фотографии икон Его Императорскому Величеству, Игнатьев рассказал в следующих словах: «Государь рассматривал со вниманием Ваши фотографии, одобрил состав иконостаса и рисунки и выразил высочайшее удовольствие, что иконы были заказаны мною в обители св. Пантелеимона. Я таким образом исполнил то, что обещал Вам, выставив труды Ваши не только пред г. членами комитета, но даже пред государем императором. Кипарисный ящичек, в котором находились фотографии, всем понравился»²⁷⁵.

В 1901 году обитель была готова передать иконы для шипкинского храма и поэтому интересовалась, сделано ли распоряжение о принятии этих икон, а равно и о том, имеет ли Константинопольское посольство поручение от Игнатьева и примет ли участие при отправлении икон по морю и железным дорогам как в пределах Турецкой империи, так и по Княжеству Болгарскому.

6 апреля 1901 года обитель сообщила, что иконы в настоящее время отправляются в 15 ящиках в сопровождении монаха о. Алексия и писавшего эти св. иконы иеромонаха отца Павла. Иконы эти были следующие:

1. Св. Архангел Михаил;

2. Св. Георгий Победоносец;

3. Успение Пресвятой Богородицы и Вознесение Господне;

4. Рождество Христово и Св. Кирилл и Мефодий;

5. Тайная вечеря;

6. Деисус и Велик. Св. Ангел;

7. Спаситель (мест.) и Св. Александр Невский;

8. Богоматерь (мест.) и Введение;

9. Св. ап. Архип и Филимон и свт. Николай Чудотворец;

10. Св. Николай Кочанов, Иосиф Обручник, ап. Павел, Благ. кн. Владимир, Димитрий Солунский, Феодор Стратилат, Иоанн Предтеча, ап. Петр и пять малых икон с изображениями святителей;

11. Благовещение Пресвятой Богородицы (для трех врат) и тринадцать других;

12. Свв. Сергий Радонежский, Алексий, митр. Московский, Вел. Пантелеимон, муч. Виктор, преп. Иоанн Рыльский, Благ. кн. Борис, Благов, кн. Ольга, Климент папа римский и восемь мал. круглых икон;

13. Воскресение Христово, Воздвижение Креста Господня, Вход Господень в Иерусалим, Рождество Пресвятой Богородицы, Св. Троица, Преображение Господне, Крещение и Сретение Господне;

14. Евангелисты для средних врат;

15. Евангелисты для придельных врат.

Всего 83 иконы.

О получении икон о. архимандрит Андрей покорнейше просил выдать монаху Алексию надлежащую расписку.

В ответ граф Игнатьев написал в обитель, что он обращался с просьбою в Императорское Посольство о том, чтобы оно оказало свое содействие в отправке св. икон на Шипку и в особенности чтобы оградить их от таможен турецкой и Болгарской, а равно указать и путь, по которому они должны быть препровождаемы.

7 июля 1901 года обитель информирует Игнатьева о сдаче отвезенных на Шипку икон и о получении расписки: «Вслед за получением письма Вашего Сиятельства от 30 апреля сего года нами было получено из Константинопольского Посольства уведомление, что оно получило распоряжение о том, чтобы оказать нам содействие в отправлении приготовленных в обители нашей икон для Шипкинского храма. Вследствие чего нами были отправлены чрез Константинополь св. иконы в 15 ящиках в сопровождении иеромонаха Павла и монаха Алексия, которые доставили иконы в Болгарию на Шипку, а затем отправились обратно – иеромонах Павел в Россию, а монах Алексий возвратился в обитель. Последний доставил нам от заведующего Шипкинскими постройками архитектора г. Смирнова письмо, удостоверяющее, что св. иконы приняты им в исправном виде кроме одного ящика, иконы в котором оказались с несколько поврежденным золотым фоном, что отцом Павлом там же исправлено. Посему считаем нашим непременным долгом почтительнейше довести до сведения Вашего Сиятельства, что св. иконы для Шипкинского храма в количестве 83 нами доставлены на место и строителем приняты в исправном виде»²⁷⁶.

В сентябре 1902 года строительство было завершено. Храм был построен в стиле древнерусских церквей XVII века. Главный четырехугольник венчают пять куполов, позолоченных червонным золотом, и десять крестов, обложенных медью и покрытых золотом. Высота храма – 46,94 м, колокольни – 53,34 м. На колокольне 12 колоколов, самый большой из них весит около 722 пудов. На нем изображены святой благоверный князь Александр Невский, Святитель Николай Чудотворец, святая мученица Александра и святая равноапостольная Мария Магдалина. Снаружи храм украшен поливными изразцами. Пол и солея со ступенями сделаны из серого гранита. Резной иконостас, сооруженный из липового дерева и покрытый позолотой, выполнен по проекту профессора А. Н. Померанцева. Все 83 иконы, расположенные на нем, написаны на Афоне, в Русском Пантелеимоновом монастыре, на кипарисных досках и принесены в дар храму от игумена и братии этой обители. Много икон было получено в результате частных пожертвований. На стенах – 34 мраморные доски с высеченными на них именами православных воинов, павших в сражениях.

Освящение храма состоялось в воскресный день, 15 сентября 1902 года, в присутствии 10 тысяч болгар. На торжество прибыла делегация из России. В ее составе были великий князь Николай Николаевич (младший), военный министр А. Н. Куропаткин, участники войны М. И. Драгомиров, Н. Г. Столетов и Η. П. Игнатьев. В почетном карауле выстроились представители русских и болгарских войск, сражавшихся на Шипке²⁷⁷. Чин освящения храма совершили митрополит Старозагорский Мефодий и протопресвитер русского военного духовенства Александр Желобовский в сослужении русских и болгарских священников, среди которых были и участники Русско-турецкой Освободительной войны. Торжественным было шествие крестного хода: впереди несли хоругви, затем шли певчие в парадных кафтанах, болгарские и русские священники. Старец-митрополит, поддерживаемый под руки священниками, нес покрытый золотой пеленой ковчежец с частицами святых мощей, предназначенных для нового храма. За ним, также поддерживаемый под руки священниками, протопресвитер нес покрытый золотой пеленой антиминс. Далее следовали делегации.

После литургии митрополит Мефодий и протопресвитер Александр Желобовский обратились к присутствовавшим в храме со словом. Затем была устроена праздничная трапеза, за которой присутствовал дух братского единства, любви и уважения. В память этого торжественного события молящимся раздавались позолоченные крестики и медали. В тот день во всех городах и селах Болгарии совершались панихиды, а затем – благодарственные молебны, произносились речи, в которых отдавалась дань признательности героям-освободителям.

На следующий день на Шипке были устроены маневры, воспроизводившие сражения Освободительной войны. У подножия горы, где стояла знаменитая стальная батарея, у места, увековеченного памятником, был поставлен зеленый шатер с крестами. Участники маневров расположились на позициях, занимавшихся русскими войсками в день боев. Затем священники совершили панихиду. Когда запели «Со святыми упокой», все присутствовавшие опустились на колени. Когда протодиакон возгласил «вечную память» воинам, на поле брани живот свой положившим, и всем «на сем месте погребенным», все снова стали на колени. В это время раздался воинский салют и пелась «Вечная память».

Игнатьев предлагал Русскому Пантелеимонову монастырю на Афоне не ограничиваться только Болгарией и расширить круг своего влияния. Причем ставилась конкретная задача – усиление противодействия католической пропаганде. «Заведующий Новоафонским подворьем в Петербурге собрат наш иеромонах Сила сообщил нам порученный ему Вашим Сиятельством вопрос относительно устроения в столице Сербии – Белграде – часовни и книжной-иконной лавки для противодействия католической пропаганде, а также и выраженное Вашим Сиятельством желание, чтобы обитель наша приняла на себя этот богоугодный труд.

Приносим Вам, Боголюбивейший Благодетель наш, глубочайшую благодарность нашу за высказываемое таким образом расположение Ваше к смиренной нашей обители, которую Вы бы желали видеть всегда оправдывающую возлагаемые на ее деятельность надежды, почему и делаете нам в этом случае предпочтительное пред другими предложение. При всем том мы, смиренные, не можем по совести решиться принять исполнение сего дела как совершенно для нас непосильного. И о сем смиреннейше доводим до сведения Вашего Сиятельства. Просим однако же верить, что отказ наш основывается не на том только, что мы как бы избегаем предлежащих на этом пути трудов, но может быть мотивирован многими причинами, из коих не единственная та, что мы совершенно не подготовлены к подобной деятельности и не имеем на сие дело потребных людей, но, кроме того, горький опыт владения метохами убедительнейшим образом доказывает нам, можно сказать, ежечасно, насколько тягостна для обители такая обязательная поставка туда исправной и незазорной братии, а вместе с тем, насколько вредны и разрушительны такие посылки людей вне обители в нравственном отношении. Сознавая этот душевный вред, наносимый братству нашему, мы совершенно не можем решиться на большее расширение деятельности обители в подобном направлении. Архимандрит Андрей со всею о Христе братиею. 7 мая 1899 года»²⁷⁸. На просьбу Игнатьева о создании часовни в Сербии архимандрит Андрей отвечает отказом из-за недостатка подготовленной братии, которая помимо миссионерской деятельности смогла бы выдержать неизбежные для монаха искушения при жизни вне обители.

Время показало дальновидность отца Андрея. Келлия святителя Иоанна Златоуста Хиландарского монастыря в 1903 году по соглашению с сербским правительством взяла под свою опеку Высоко-Дечанскую Лавру в Старой Сербии, рассчитывая, что монастырь Хиландар в благодарность за это добьется возведения келлии в ранг скита. Но этого не случилось.

Хорошо иллюстрирует положение в Дечанской лавре следующее письмо отца Варсонофия, замещавшего отца Кирилла (Абрамова), настоятеля Златоустовской келлии.

«Ваше Превосходительство.

7-го текущего апреля нашу келлию на Афоне посетил солунский сербский Консул и на вопрос мой, не заведет ли он на соборе хиландарских старцев речи о переименовании нашей келлии в скит, отвечал, что не имеет никаких инструкций по этому вопросу от своего правительства. Вслед за сербским консулом прибыл на Святую Гору управляющий Российским Генеральным Консульством в Македонии Николай Вячеславович Кохманский и при своем посещении Хиландаря возбудил на соборе вопрос о предоставлении нашей афонской обители скитских прав. На это предложение хиландарские старцы ответили, что Хиландарский монастырь не прочь исполнить просьбу братства златоустовской обители, но это возможно не иначе, как за определенный вклад, так как поступление денежной суммы может помочь монастырю в упорядочении его разоренных финансов. Из такого ответа следует заключить, что Белградское правительство не имеет силы в Хиландаре, старцы же главари партий в монастыре держатся таких же взглядов, о которых я уже несколько раз имел честь докладывать Вашему Высокопревосходительству, а именно, что за определенную сумму келлия наша будет переименована в скит. Сумму эту, старцы определяют в 10000 тур. лир, если братство не будет просить прирезки земли; в случае же прирезки земляного участка выше вышесказанная сумма должна быть увеличена еще на 10000 лир. Хиландарцы требуют, чтобы мы взяли эту сумму разом и объясняют, что, имея капитал, они надеются избавиться от сербской опеки. Надо полагать, что соборные старцы и уступят кое-что из суммы в 20000 тур. лир. Конечно, мы поторгуемся.

Покончить дело не трудно, но для этого надо иметь наличные деньги. К сожалению, денег у нас нет. Необходимую сумму мы могли бы добыть только путем сбора в России. Наш иеромонах о. Арсений на днях представился нынешнему Обер-прокурору Святейшего Синода князю Оболенскому и между прочим спросил князя, можно ли надеяться получить разрешение на производство сбора в России. Князь Оболенский ответил утвердительно, но прибавил, что разрешение может быть дано только после представления Российского Императорского Посла в Константинополе. Момент теперь благоприятный и упустить его было бы нежелательно.

В виду изложенного еще раз осмеливаюсь почтительнейше приказать кому следует сделать представление в Святейший Синод о разрешении братству Высоко-Дечанской Лавры произвести милостивный сбор по всей России.

С чувством глубокого уважения и совершеннейшей преданности имею честь остаться навсегда Вашего Высокопревосходительства покорнейшим слугою и смиреннейшим богомольцем. Иеромонах Варсонофий»²⁷⁹. Таким образом, поддержка монастырей в Сербии требовала огромных средств, а идеи славянского братства были не так сильны в сербском народе, как на то надеялся, самый видный поборник этого дела Η. П. Игнатьев²⁸⁰.

Деятельность русских монахов в Дечанах вызывало резкое и несправедливое недовольство против России и было причиной окончания этой миссии²⁸¹.

Идея создания монастыря в России возникла, когда над Русским Пантелеимоновым монастырем нависла угроза выселения русского братства с Афона. Весной 1876 года братия Свято-Пантелеимоновского монастыря при активном участии иеромонаха Арсения (Минина) основала в Абхазии, в местечке Анакопия Сухумской епархии, Ново-Афонскую Симоно-Кананитскую мужскую обитель. В марте 1876 года было заложено несколько зданий, а 17 октября того же года освящена первая церковь в честь Покрова Пресвятой Богородицы.

В октябре 1878 года активно обсуждалась постройка монастыря на Кавказе. Отцы монастыря посчитали, что прибрежная постройка на Кавказе опасна. Первое предложенное место оказалось очень тесным и неудобным, а второе хотя и имело много хороших условий, но близость его к морю оказалась опасной.

Для находящейся там братии была возобновлена старая постройка, а о дальнейшем устроении обители о. Арсений отправился с надлежащими объяснениями в Тифлис, чтобы получить необходимые разрешения. А далее отцы предполагали серьезно заняться строительством. «Мы душевно рады, что при помощи Божией могли оправдать вашу рекомендацию перед властями Кавказа и населением своими услугами. При сем имеем честь препроводить извлеченное из кавказской газеты заявление о деятельности братий (живущих на Кавказе) во время бывшей войны.

Вы изволили усмотреть из посланной нами вам переписки о тех воззрениях, которые изложили деятели посольства касательно Кавказа. Конечно, не остается ничего более, как пройти молчанием до времени и ожидать, что Богу будет угодно устроить, так как обстоятельства теперь изменились, и всему свету известно стало, в какое положение мы были поставлены во время войны; основываясь на этом факте, мы сделали изменения в нашем проекте, который пред сим препроводили вам; думаю, что Святейшему Синоду не будет причины противодействовать», – писали отцы монастыря Игнатьеву²⁸².

«Приятным долгом поставляю себе уведомить Вас, что Кавказская наша обитель, возникшая по воле Божией, объявленной чрез Вас, наконец, благодарение Богу, Св. Синодом утверждена так, как мы просили: она будет в зависимости от Афонского Пантелеимонова монастыря и лишь в ведении Российского Св. Синода, а Патриарх Константинопольский не будет уже иметь никакого влияния»²⁸³.

Афонским монахам Руссика был предоставлен свободный проезд на Кавказ с паспортами, получаемыми от начальства без сношения с Св. Синодом, что очень важно для них. В разрешении Св. Синода упомянуто, что в случае смут на Востоке братия Пантелеимонова монастыря имеет право переселиться в Кавказскую обитель как в свою собственную.

Постройки на Кавказе предполагалось производить подальше от моря, а что уже было построено близ моря, то там предполагалось поместить школу и разные хозяйственные заведения.

В 1879 году старцы Руссика ожидали Высочайшего утверждения, пожертвованного на Никольской улице для часовни дома, а также Высочайшего утверждения статуса Кавказской обители. 8 августа 1879 года вышел соответствующий указ Святейшего Синода, а 8 декабря 1879 года Ново-Афонский монастырь получил высочайшее утверждение императором Александром II и специальный акт, подписанный наместником Кавказа главнокомандующим Кавказской армией великим князем Михаилом Николаевичем, подтверждавший «несомненную и неразрывную связь» Свято-Пантелеимоновского монастыря со своей «отраслью» – Ново-Афонской обителью.

После этого братия Пантелеимонова монастыря озаботилась избранием игумена новой обители, которое было осуществлено по жребию из числа пяти кандидатов, старших иеромонахов. Выбор пал на иеромонаха отца Иерона (в миру Иван Васильевич Носков, 1829–1912), который был на Кавказе с самого начала еще до войны и производил разные постройки. Он-то по Промыслу Божьему и был избран во игумена, но так как управление новому человеку, хоть и бывшему в Пантелеимоновом монастыре помощником эконома, представляло большую сложность, то отцы монастыря рассудили послать в новую обитель в помощь о. Нерону на время о. Павла для избрания места для основания обители, а затем и для приготовления материалов. Отцу Павлу, если представится возможность, надо было проехать в глубь России, чтобы увидеть графа Игнатьева и передать обо всех обстоятельствах, касающихся обители и обстановки в ней, и показать ему план часовни, и заняться приготовлением материалов для нее. Отцы монастыря были уверены, что он получит от графа ценные наставления и советы.

Игнатьев оставался в курсе всех дел Пантелеимонова монастыря благодаря подробным и частым письмам старцев, несмотря на то, что со времени его отъезда с Востока прошло уже более 10 лет. Из письма Игнатьеву в феврале 1886 г.: «Мы получили от собрата нашей обители о. Алексия из Санкт-Петербурга телеграмму, коею он известил нас, что Св. Синодом разрешено нам устроение церкви и часовни в доме, пожертвованном в пользу Ново-Афонского Симоно-Кананитского монастыря. Усердно возблагодарили мы Господа за Его неизреченные милости к нашей нововозникающей обители на Кавказе»²⁸⁴.

Дело в том, что в марте 1885 года в Святейший Синод обратилась краснохолмская мещанка, вдова Анастасия Ивановна Клементьева с прошением о разрешении передать в дар Ново-Афонскому монастырю пожертвованную ею недвижимость: два дома (каменный и деревянный) с различными дворовыми постройками и участком земли площадью 462,67 кв. саженей, с тем чтобы при этих домах на свободном месте была устроена домовая церковь с часовней, в которой богослужения совершала бы братия монастыря. Подаренные дома находились в Нарвской части Санкт-Петербурга по адресу: Забалканский (ныне Московский) проспект, 25, угол 2-й роты Измайловского полка (ныне 2-й Красноармейской улицы), дом 1²⁸⁵.

Главнокомандующий гражданской частью на Кавказе князь Дондуков-Корсаков в своем отношении в Синод от 23 июня 1885 г., свидетельствуя о плодотворной деятельности братии Ново-Афонского монастыря, также ходатайствовал об устройстве церкви в пожертвованном А. И. Клементьевой доме. В свою очередь, митрополит Санкт-Петербургский Исидор (Никольский) в рапорте от 18 января 1886 г. написал, что столичное Епархиальное начальство согласно с ходатайством при условии, чтобы устроенные монастырские церковь и часовня уплачивали со своих доходов процентные взносы на общие духовно-учебные потребности Санкт-Петербургской епархии²⁸⁶.

Определением от 27 января – 10 февраля 1886 г. Святейший Синод постановил принять пожертвования А. И. Клементьевой и поручить обер-прокурору К. П. Победоносцеву испросить на это высочайшее соизволение с предоставлением права монастырю построить при подаренных домах домовую церковь с часовней. 15 февраля император Александр III утвердил соответствующий доклад обер-прокурора, и 20 февраля К. П. Победоносцев сообщил об этом Синоду. 20 марта Святейший Синод предписал экзарху Грузии представить ему планы и изображения фасадов предполагаемых церкви и часовни²⁸⁷.

«Постоянно находя в Вашем Сиятельстве истинного и мудрого советника в делах, касающихся святой обители нашей, мы тем более теперь, когда наш непосредственный советник – незабвенный любимейший батюшка отец Иероним – почил о Господе, с полною надеждою обращаемся к вам за руководственным советом в вновь наступающем для нас деле, требующем больших затрат и будущих деятелей в таком месте, как Петербург. Побуждаемые к этому еще и тою мыслию, что вы как деятельнейший и энергичный осуществитель мысли поселения наших собратий на Кавказе окажете к нашей нужде особенное внимание. Официальных инструкций и определений Св. Синода по этому делу пока еще у нас никаких не получено, да, думаем, и получение оных не обойдется без хлопот, так как по сведениям нашим высокопреосвященнейший Исидор будто бы остался недоволен таким решением и сделал замечание членам Св. Синода за их дозволение кавказскому монастырю нашему иметь в Санкт-Петербурге церковь и часовню. Но все-таки нам в настоящее время предстоит вопрос: каким образом приступать нам к этим постройкам? Если решимся повременить началом производства работ, то не потерпит ли от этого и самое дело, получившее такое благоприятное движение? Не лучше ли начать необходимые постройки, но в небольших размерах, оставив возможность совершенствовать оные по времени? Так как на производство полных построек нужны, конечно, и большие средства, а у нас теперь и на Афоне производятся постройки, не терпящие отлагательства. А между тем самый монастырь Симоно-Кананитский только в зародыше, а при нем и Пицунда, требующая строгой внимательности и рассудительности в приведении их в порядок, да кроме того и здесь, на месте, громадное братство, требующее больших материальных расходов. Посему трудным для себя находим разрешение этого вопроса, особенно при настоящем положении и политических дел, которые производят какое-то тягостное удручающее впечатление»²⁸⁸.

Игнатьев не очень одобрительно отнесся к постройке в Санкт-Петербурге, но так как вопрос этот уже был поднят в высших сферах, то дело невольно продолжилось, и вместе с тем встретились отовсюду препятствия, но Игнатьев не переставал оказывать поддержки теперь уже новому монастырю и его подворью в Санкт-Петербурге. «Хотя лично я не разделял мнения отца Алексия и не сочувствовал здешнему подворию, но раз вопрос был возбужден и встретил сопротивление снизу и вверху, то я счел обязанностию оказать помощь личным влиянием, моими частными сношениями и истолкованием дела. Теперь советую – осторожность и осмотрительность. Торопиться постройками не следует, однако же и упускать дарованное право нельзя. Не надо делать больших затрат, а устраивать скромно, постепенно, не бросая отнюдь «пыль в глаза». Вы, конечно, припомните, что и на Кавказе я советовал отцу Арсению не задаваться слишком широкими задачами и не делать сразу больших затрат. Здесь же тем паче следует ограничиться самым необходимым, обуздывая усердие «не по разуму и средствам».

Отцу Алексею я посоветовал отправиться за паспортом в кавказское подворье, чтобы быть на законной почве для водворения и законной обрядности при вводе во владение и пр. В помощь ему надо прислать не Варсонофия, связанного воспоминанием об его злосчастном товарище, или особенно умного и бойкого человека, а смирного, тихого, твердо нравственного человека, могущего служить пассивным образцом истинного афонца», – писал Игнатьев 6 марта 1886 года²⁸⁹.

Любопытно, что и сами старцы не одобряли планов строительства подворья в Петербурге, но так как дело это совершилось помимо их воли, то они посчитали это промыслом Божиим и стали поддерживать его и просили содействия Игнатьева: «Не имеем сил высказать ту глубину благодарных чувств искреннейшей признательности, которые неизгладимо пребывают в сердцах всех нас к благодетельнейшей особе вашей, побуждаемые всегда вашим непрестающим участием и благодетельным содействием на пользу обители нашей. В устроении дела сего мы видим особое изволение Божие – ни я (о. Макарий), ни в Бозе почивший старец наш не сочувствовали завязывавшемуся этому делу. На все письменные объяснения и доводы отца Алексия, несмотря на его усердие в хлопотах и старании о сем деле, мы не давали ему нашего согласия и одобрения и выказывали наше сомнение как в успешности, так и в степени полезности этого предприятия для обители.

Но отец Алексий, как бы невольно внутренне побуждаемый и порываемый к начатому предприятию, невзирая ни на трудности и препятствия, ни на скорби, встречавшие его повсюду, с какою-то несознательною для него самого твердостию трудился в доведении дела до конца. Из всего бывшего мы полагаем, что на это есть воля и распоряжение благого о нас Промысла Божия.

Следуя опытному и благорасположенному совету, данному нам вашим сиятельством касательно предстоящего устроения подворья и церкви, мы на общем рассуждении и совещании со старшими братиями порешили ограничиться пока устроением лишь одной стороны: предположили устроить три этажа, в верхнем этаже – церковь. Устроение же помещений для отдачи внаем совершенно отложено до времени. Составленный план всей предположенной постройки о. Алексий будет иметь честь, если позволите, представить для точнейшего о сем сведения вашего сиятельства, как ближайшего нам благодетеля и покровителя, добрейшим вниманием и помощию коего мы, как всегда, так и в настоящем случае вновь пользуемся.

Отец Алексий рукоположен двадцатого апреля (в Фомино воскресение) в сан иеромонаха, несколько времени еще пробудет в обители для приучения к порядку священнослужения и затем чрез Кавказ возвратится с Божиею помощию в Санкт-Петербург. А когда дело наше пройдет все должные инстанции и возможно будет приступить к постройке, то предполагаем сие поручить известному вашему сиятельству иеромонаху отцу Иллариону, который в настоящее время имеет свое пребывание в Константинополе и заведует там нашим подворьем», – писал отец Макарий в письме от 26 мая 1886 года²⁹⁰. Иеромонах Илларион имел от старцев поручение лично объяснить планы по устройству подворья Игнатьеву.

В том же году петербургский епархиальный архитектор Николай Никитич Никонов подготовил проект фундаментального трехэтажного здания подворья в московском стиле XVII века. С разрешения Святейшего Синода оно было заложено 17 августа 1886 года викарным епископом Ладожским Арсением (Вадковским) на участке, пожертвованном А. И. Клементьевой. Старцами Свято-Пантелеимоновского монастыря игуменом Макарием и духовником иеросхимонахом Иеронимом на устройство столичного подворья было выделено 200 тысяч рублей, пожертвованных от разных дарителей, в основном через Московское афонское подворье, причем оказалось истрачено только 125 тысяч. Для наблюдения за постройкой в Санкт-Петербург был послан упоминавшийся в письме к Игнатьеву иеромонах Илларион (Кучин)²⁹¹.

Сооружение рассчитанного на 2500 человек восьмиглавого с колокольней храма на третьем этаже главного здания подворья шло довольно быстро. Уже через два года, 26 августа 1888 года, митрополит Санкт-Петербургский Исидор (Никольский) и настоятель Ново-Афонского монастыря схиархимандрит Иерон торжественно освятили главный придел во имя Иверской иконы Божией Матери с хорами. Через несколько дней были освящены и боковые приделы: южный (правый) – св. вмч. Пантелеимона и северный (левый) – св. ап. Симона Кананита²⁹². В начале XX века был устроен и освящен еще один придел – прп. Алексия, Человека Божия, в котором установили деревянный позолоченный иконостас, в первых же трех приделах иконостасы были резные дубовые. На колокольню повесили 11 колоколов, самый большой из которых весил 111 пудов 10 фунтов (около двух тонн)²⁹³.

Фасад главного здания подворья украшали большие иконы. Иконостасы, изготовленные в русском стиле, привезли из Москвы, образа исполнили в Свято-Пантелеимоновском монастыре на Афоне, а расписал храм художник Шубин. Со Святой Горы было прислано также несколько хороших икон, в том числе списки Иверской иконы Божией Матери, вмч. Пантелеимона и св. ап. Симона Кананита. Однако у богомольцев особым почитанием пользовались два образа Божией Матери – «Троеручица» (в часовне) и «Избавительница», которые прославились несколькими исцелениями. Из других святынь имелись частицы мощей Трех Святителей и Животворящего Креста Господня²⁹⁴. Привлекала богомольцев в храм также строго уставная афонская служба и пение. Как было принято в монастырях, бедным на подворье ежедневно раздавали бесплатную еду. В подворских зданиях работали иконописная мастерская с лавкой, баня, книжный церковный магазин и популярная в городе пекарня.

А между тем дело устройства Ново-Афонского монастыря на Кавказе не было ни гладким, ни скорым.

27 января 1887 из Пантелеимонова монастыря пишут Игнатьеву о затруднениях, возникших для Ново-Афонской обители. Назначенному новому архипастырю на Сухумскую кафедру было определено (и будто от Святейшего Синода) иметь местопребывание в кавказской обители. Это непредвиденное и неожиданное обстоятельство весьма озаботило и затруднило монахов. Неизбежно должны были появиться два разнородных начала в новой обители, к тому же требовались дополнительно иеромонахи, иеродиаконы, певчие, то есть постоянный штат, и который бы ездил с архиереем по епархии. Тогда как и так был недостаток для самой обители в священнослужащих и в певчих, особенно с присоединением Пицунды, и обитель не могла и так удовлетворять благочестивые желания и духовные потребности посетителей-богомольцев.

Кроме того, отцы монастыря сообщали Игнатьеву другую неприятную афонскую новость: «На сих днях еще для нас скорбная новость – каймакам наш получил предписание от министра юстиции, по которому воспрещается на Св. Горе производить новые постройки церквей и вообще всякого строения. Хотя и предприняли афонцы хлопотать ввиду сего нового затруднения, неизвестно, насколько успеют в своем ходатайстве. Если эта строгость останется в своей силе, то послужит постоянным поводом многих недоразумений и составит крайнее для всех нас затруднение»²⁹⁵.

1 июня 1887 года отец Макарий пишет Николаю Павловичу о предполагаемой поездке в Россию, о чем уже дошли слухи до графа. В поездке на Кавказ, в Новоафонскую обитель, действительно имелась нужда. Отец Макарий признается, что сам он неоднократно слышал пожелания почившего старца Иеронима, чтобы он личным взглядом проверил и узнал весь строй, порядок и обстановку юной нашей кавказской обители.

«В намерении при удобных обстоятельствах выбрать для себя месяц времени для отлучки на Кавказ я поручил одному из наших отцов в Константинополе спросить мнение его высокопревосходительства г. Нелидова о том именно, насколько можно рассчитывать на спокойствие в политической атмосфере на лето. Узнав мое намерение посетить Россию, г. Нелидов дал успокоительный и одобрительный ответ и даже предложил испросить мне у Св. Синода дозволение на приезд мой и в прочие места пребывания в России братий наших. Теперь оказывается, что посланный к г. Нелидову отец, по ревности не по разуму, присовокупил еще от себя и просьбу к г. послу – оказать содействие с его стороны на получение мне разрешения.

Таким образом теперь получено мною, почти вслед за сообщением от собрата об ответе г. Нелидова, и самое сообщение г. посла о том, что Св. Синод дает согласие на мой приезд в Россию. Повторяю, что я желал бы ограничиться одною только поездкою на Кавказ, в Симоно-Кананитскую обитель. Теперь же, по сообщении о сем намерении моем братии обители, я встретил решительное и общее нежелание их и огорчение по поводу моего отъезда. Слыша общее несочувствие к моему плану, я решился снова отложить свое преднамеренное путешествие до времени. Тем более, что новоафонский наш игумен отец Нерон относится ко мне с истинною сыновнею откровенностию, пользуется общим доверием и самым добрым расположением от местных властей и прилежит со всем усердием вверенным ему трудам.

В этой-то неожиданности полученного разрешения Св. Синода на приезд мой в Россию и заключается причина, что мною не было ничего предварительно сообщено о сем Вашему Сиятельству, дабы испросить на этот предмет вашего мнения и опытного совета»²⁹⁶.

В письме от 16 июня 1887 года Игнатьев дает совет архимандриту Макарию по поводу предполагаемого визита в Симоно-Кананитскую обитель: «Понимаю, что приезд Ваш в Новоафонскую обитель полезен и даже необходим для прочного установления строя, порядка и обстановки в юной обители. Скажу даже больше: появление Ваше или особо посланного от обители Св. Пантелеимона авторитетного лица было бы в особенности полезно теперь, после учреждения архиерейской кафедры и пребывания епископа в Симоно-Кананитской обители. По всему, что до меня доходит, игумен отец Иерон безукоризнен и сохраняет должные отношения к Вам и к матери-обители. Но я полагаю, что упоминаемое появление авторитетного лица с Афона, а тем более Вас лично, послужит ему великим утешением и подспорьем для ограждения юной обители от всяких внешних поползновений»²⁹⁷.

Но поездка отца Макария не состоялась и в первую очередь из-за стихийного бедствия, случившегося в Пантелеимоновом монастыре, – пожара.

Игнатьев же в свою очередь выражает опасение о состоянии здоровья архимандрита и считает вполне разумным решение отложить поездку на Кавказ.

При этом отец Макарий замечает, что представители старшей братии, которые могли бы послужить авторитетом для кавказского братства, уже посылались туда из Пантелеимоновой обители, но не могли дать архимандриту точных сведений о внутреннем строе, установившихся порядках и обстановке в обители, и в основном это происходило по причине различия их личных мнений, поэтому они и не могли оказать полезное и прочное влияние на внутренний порядок и благоустройство Симоно-Кананитского монастыря. Потому-то о. архимандрит и хотел последовать совету почившего старца Иеронима – лично посмотреть на кавказское наше братство. Но болезнь о. Макария и довольно быстро последовавшая кончина не дали осуществиться этому желанию игумена.

Монастырские отцы подробно информировали графа обо всем, связанном с Ново-Афонской обителью: «Дело наше на Кавказе все еще не приведено к основательному решению. Отец Арсений, по последним нашим известиям, после подробных объяснений с экзархом Грузии отправился в Санкт-Петербург. Кавказскую обитель посетили великие князья Константин Николаевич и Константин Константинович. Прилагаю подробное о сем описание, присланное отцом Арсением»²⁹⁸. И все время шли просьбы к Игнатьеву о поддержке в государственных и церковных кругах:

«Новый Московский митрополит²⁹⁹, как нам кажется, человек, могущий быть расположенным к нашей обители и к нам, смиренным. Вполне надеемся, что и вы при случае замолвите о нас благое слово, которое и будет принято им во внимание и уважение»³⁰⁰.

Строительство было завершено к 1900 году. 28 сентября 1900 года состоялось освящение обители, на которое старцы монастыря приглашали Игнатьева. Но он не смог воспользоваться этим приглашением.

В Хиландаре во время посещения Афона в 1866 году Игнатьев присутствовал при важном событии – обращении монастыря из идиоритмического в общежительный. О роли посланника в этом деле пишет о. Ероним в письме к архимандриту Леониду: «Благодарим Господа вместе с Вами и радуемся о устроении общежития в Хилендаре. Конечно если бы не прибытие господина посланника, Его Превосходительства Николая Павловича Игнатьева, то не могло осуществится это святое дело так внезапно. Из этого видим, что путешествие господина посланника в Святую Гору есть дело особого промысла Божия для устройства общежития...»³⁰¹

2 октября 1878 года архимандрит Макарий вновь сообщает Игнатьеву: «О хиландарцах ничего не можем сказать вам утешительного, после утвержденного заведенного вами там общежития дело пошло было своим порядком, в одно время даже было у них очень хорошо, но обычай разделяться на партии существует на Востоке не только в гражданской жизни, но, к несчастию, и в духовной. Старая партия держится порядка штатного жития, к которому она очень привыкла, младшая, хотя и ревнует поддержать общежитие, но так как не сильна, то и не может устоять, на советы других не обращают внимания, а к тому же терпят крайние недостатки, истощив все свои малые средства на судопроизводство. Если политический горизонт сколько-нибудь очистится, тогда, быть может, будет иметь на братство Хиландаря какое-нибудь влияние сербское духовное начальство, которое тоже желает видеть монастырь общежительным»³⁰².

В октябре 1880 года отцы монастыря сообщили Игнатьеву, что 13 октября в монастырь пришли, то ли по убеждению Сербского митрополита Михаила, то ли сами от себя избранные епитропы с письмом с монастырскою печатью, в котором говорилось, что этим двум монахам поручается переговорить конфиденциально с отцом Макарием и отцом Иеронимом. Епитропы сообщили следующее: «Отцы святые, поведаем вам о несчастном положении нашего монастыря, упадающем день ото дня и приходящем как нравственно, так и материально в разорение; мы чувствуем, что существование его осталось ненадолго, а помочь этому горю почти не в состоянии, ибо старцы, которые управляли обителью, некоторые отошли ко Господу, а некоторые, хотя и живые, но уже не в состоянии ни управлять, ни делать что-либо...»³⁰³ Далее они рассказали, что они, молодые люди, хотя и избраны для управления обителью, но ничего не могут сделать, так как в монастыре нет людей, способных выполнять какое-нибудь серьезное послушание, а если еще и есть два-три человека из старшей братии, то они заняты в первую очередь тем, что извлекают из порученного им пользу для себя, несмотря на то, что этим обитель разоряется все больше и больше. И вот, к примеру, в тот год был хороший урожай маслин, а монастырь не имел средств, чтобы нанять рабочих для сбора, так же пропадают и другие плоды. И на метохах творилось тоже самое – монастырь вынужден был продавать овец; а продавая одно за другим, монастырь в итоге остался бы без средств.

Поэтому старшая братия пришла к выводу предложить Русскому монастырю назначить кого-либо из братства игуменом сербского монастыря и дать ему в помощь людей, могущих управлять обителью, поддерживать общежительный порядок и поднять в нравственном смысле дух братства. Конечно, при этом хиландарские отцы осознавали, что потребуются немалые финансовые средства (сразу надо вложить до пяти тысяч лир). Если отцы русского монастыря согласятся на это предложение, то это будет объявлено и сербскому братству, и тогда уже последует официальное предложение от лица всего братства, но пока отцы Руссика не приняли решения, то необходимо это предложение сохранять в тайне. Отцы попросили у хиландарцев недели три, чтобы собрать всю старшую братию и принять непростое решение по этому вопросу.

Об этом предложении в монастырь писал уже года два тому назад сам митрополит Сербский³⁰⁴ и просил, чтобы русские вошли в положение обители Хиландарской и помогли бы ей нравственно, но тогда там были такие старцы, которые ничего слышать, не хотели об устроении общежития, теперь же дело изменилось, но Русский монастырь не мог принять этого предложения из-за того, что греки-афонцы будут чинить препятствия, такие же препятствия будут со стороны патриарха, а братство в шестьдесят человек имеет человек двадцать, противящихся общежитию. Причем противники эти – народ очень грубый, и по вступлении русских могут возникнуть неприязненные отношения. И кроме того для поддержки обители потребуются громадные средства, взять которые неоткуда. Ибо требуется не только единовременная трата, а затем потребуются деньги на ремонт монастыря и метохов. Конечно, при хорошем управлении и общежительном устроении братства монастырь сможет в будущем содержаться своими доходами, но на это потребуется ведь не менее десяти лет и громадный капитал. Положим, что русские, может, и соберутся там при русском игумене, так как сербы вовсе не приходят, а болгары после войны являются в малом количестве. Это обстоятельство временное, что, наплыв славянского элемента небольшой, и русских будет пока больше; а весьма вероятно, что, когда обитель будет обеспечена, приток сербов и болгар значительно увеличится и русские окажутся в тяжелом положении.

Старцы высказали графу Игнатьеву свое мнение, что желательно, чтобы митрополит прислал сюда одного из своих монахов, который бы советовался об управлении обители с русскою обителью, опираясь на три или пять сербских монахов. Отцы монастыря сообщили об этом конфиденциально Игнатьеву. При этом они просили Игнатьева обратить особое внимание, так как в общежитие монастыря Хиландар не гнушались вступать и греки, но пока сербы не принимали их, опасались, что «к ним имеют желание втереться люди, хорошо знающие дело и довольно пронырливые, которые могут ввести элемент греческий». Было бы непростительно при настоящем возрождении южного славянства допустить его утратить таким образом это кровное его достояние, ибо Хиландар – колыбель православия для Сербии, да и не для одной Сербии. А при настоящем антагонизме своем к славянству греки с удовольствием примутся за дело, они не откажутся от этого «духовного» завоевания. И неизбежным последствием того, что греки получат в Хиландар доступ, будет утрата этой обители для славян.

17 декабря 1880 года архимандрит пишет, что пришел ответ, что Сербия не может дать такой помощи Хиландарю в организации монашеской жизни, так как сама не знакома с правилами общежитий, и добавляет свое соображение, что если каким-то образом займет эту обитель другая национальность, то для афонских славянских монастырей это будет иметь плохие последствия. «Невольно вырывается выражение сожаления к этой горькой участи бедных славян, никогда не умеющих или не хотящих подать друг другу помощи именно тогда, когда она наиболее нужна. Чем помочь, мы решительно не придумаем после этого ответа. Странные взгляды у людей, утверждающих, что они знают Восток!»³⁰⁵

Известна помощь отца Иеронима и отца Макария всем русским монахам: в особенности она проявлялась при нестроениях, как, например, случившиеся волнения в Ильинском скиту после смерти игумена Паисия II в 1871 году и в Андреевском скиту в 1878 году.

Об участии Пантелеимонова монастыря в урегулировании конфликта в Андреевском скиту видно из писем духовника отца Макария к Η. П. Игнатьеву от 2 октября 1878 года: «О братии Андреевского скита недоумеваем, что сказать, все наши старания к их умиротворению доселе оказались тщетными. Впрочем, к чести отца Феодорита³⁰⁶ можно сказать, что он убеждениями нашими согласился не искать начальства и просил самого ограниченного обеспечения от скита как на пребывание его в скиту, так и на случай выхода, но при всех усиленных наших стараниях убедить братство удовлетворить требование отца Феодорита, они не согласились на это, а потому отец Феодорит отказался подписывать бумаги и, по совету нашему держит себя смиренно, не вмешиваясь в дела братства. Если он сумеет выдержать себя, кажется, будет опять на своем месте; если со стороны его и были ошибки, то братство постаралось ему сугубо вознаградить; конечно, греки были этому очень рады и всячески желали бы повредить братству, но сан-стефанский двадцать второй пункт их еще останавливает, как высказался недавно один из тузов Ватопедской обители об этом в припадке откровенности»³⁰⁷.

6 апреля 1878 года вопреки желанию монастыря Ватопед настоятелем скита был избран иеромонах Антоний. Отец Феодорит подписал бумагу о переизбрании по совету старца Иеронима: «Единственное средство спасет скит от разрушения – Ваше добровольное оставление управления оным и всепрощение братству смущения. А как попущено испытание от воли Промысла Божия, то это для пользы духовной... Чада Ваши духовные со временем все оценят Ваш примерный поступок, ибо все сделано Вами из пользы ближнему...»³⁰⁸ 10 августа 1887 года старцы писали Игнатьеву: «Наконец после многих общих усилий, при помощи благодати Божией, в Андреевском скиту несогласия между братством и игуменом Феодоритом устранены, только, к несчастию, ими был принят канонизм (который при сем препровождаю), настоятельно требуемый скитским братством, предводимым возмутителем иеромонахом отцом Антонием³⁰⁹, которого едва могли удалить из обители, а с ним и о. Дорофея. Мы не советовали отцу Феодориту подписывать этот канонизм, но так как партия противников была сильна, то невозможно было поступить иначе, ибо или нужно было подписывать, или еще длить время – что послужило бы к совершенному упадку духа братства, и при всем этом едва достигли того, чтобы возвести опять отца Феодорита на игуменство (дикейство), помогло этому и то, что к сему времени выслали ватопедцам через нас около десяти тысяч турецких лир бессарабских доходов, да и Патриарх прислал киноту, в Ватопед и к нам грамоты, прося общими силами привести это дело к окончанию. Кинот вовсе не входил в дело, мы же действовали косвенно, но наступательно, и если бы не возбуждение братства, то канонизма совсем не было бы, ибо ватопедцы хотели только поставить отца Феодорита при прежнем управлении, с малым только изменением касательно экономических распоряжений»³¹⁰.

Но монастырь Ватопед воспрепятствовал этому и добился восстановления о. Феодорита. Старцы очень беспокоились за судьбу скита, и не напрасно. Отец Феодорит, жертвуя все ради скита, покинул его и уехал в Одессу, где скончался.

Интересно, что Η. П. Игнатьев, посещая в 1874 году с германским и американским послами Руссик ввиду царившей там смуты, побоялся оставаться на ночь и отправился в Андреевский скит. Вот как он пишет об этом А. Н. Муравьеву 5 августа 1874 г.: «Тебе в честь и из соображений, уяснять которые тебе мне нет надобности, по знакомству твоему с местными обстоятельствами, ночь, проведенную на Св. Горе, пробыл я, с моими спутниками, не в Руссике, а в твоем, Свято-Андреевском, ските. Братия была очень польщена и утешена этим... Отец Феодорит и братья андреевская до того обступили меня просьбою участвовать в третьей закладке предполагаемого собора, ссылаясь на твое желание, что я не устоял и исполнил общее требование, принудив и американца надеть фартук и положить несколько камней и американскую золотую монету.

Ради твоих «прекрасных глаз» удалось мне исходатайствовать годовой сбор Свято-Андреевскому скиту на постройку собора. Кажется, ты можешь быть мною доволен»³¹¹. И в последующем письме от 8 августа более подробно: «...Β семь часов вечера я уже въехал в ограду твоей обители, к величайшему смятению отца Феодорита и всей братии, не умевших меня встретить по обычаю. Посмеялся бы ты переполоху, наделанному моим неожиданным приездом: о. Дорофей уверил архимандрита и братию, что, свидевшись со мною в Руссике, он головою ручается, что ранее девяти или десяти часов вечера я не могу поспеть в Андреевский скит. Досталось ему ото всех! Отец Феодорит, встретив меня лишь у входа в верхний храм, пыхтел, потел и путался в ризах. Один из иеромонахов, в смущении, обкатил меня с головы до ног святою водою и т. п. Твоя обитель мне очень понравилась, и ныне гораздо более порядка и благоустройства, нежели было прежде. Забраковал я одно – это устройство новой трапезы приезжих на восток от горнего места храма и стена об стену с алтарем. Убранство алтаря и разноцветность риз бросились также мне в глаза, и братия признала православность моих замечаний. После ужина и иллюминаций, а также приема каймакама и протатского представителя, мы разошлись на покой. Я выбрал себе комнату с твоим портретом. Но не долго пришлось мне отдохнуть, ибо встали к заутрене; спать же не было возможности – двадцать пять градусов в комнате тепла, и клокочущая бездна, как только откроешь окно. В четыре утра отправился я в Ильинский скит и возвратился к обедне в Андреевский. Служение было благолепное, и потом пошли мы на закладку, о которой уже писал я тебе в прошлый раз»³¹².

Волновала старцев и судьба другого русского скита – Ильинского. Отношения Пантократорского монастыря с Ильинским скитом резко обострились после закладки в 1881 году нового собора. «Со стороны монастыря следовали запрещения за запрещениями. По рассказам митрополита Арсения, греки даже запрещали что-либо выгружать для скита на пристань. Например, потопили сено, привезенное с острова Тассо, где находился метох скита. В конце 1883 года ильинцы обратились в российское посольство с просьбой о защите. Отцы Руссика подробно информировали Игнатьева о жизни ильинцев: «Ильинское дело совсем затормозилось»³¹³. По этому делу был здесь недавно экзарх из Патриархии. Несмотря на то, что ему были даны инструкции для успешного исполнения, порученного ему дела, чтобы совершенно удовлетворить ильинцев, но когда подвинулось дело вперед, то экзарх совершенно неожиданно встретил препятствие со стороны монастыря Пантократора, при всем тщании экзарха пантократорцы не убедились его доводами. Экзарх, зная, вероятно, откуда происходит тормоз, желая оправдать себя пред русскими, просил нас написать письмо в посольство и просить содействия того, кто в это время заведовал оным. Снисходя к этой просьбе как экзарха, так и отцов Св. Пророка Илии, мы исполнили их желание, написали письмо, на которое после многих успокоений и изречений обычных «потерпите, подождите» было выражено желание посольства, чтобы к нему поменьше обращались русские афонцы со своими просьбами о помощи. Причем еще высказали такой взгляд, что де русские монахи, прибывши на Афон для спасения, купят кусочек места и из гостей делаются хозяевами, и потом садятся на шею коренным жителям, потом беспокоят де посольство и пр. и пр. в таком же духе»³¹⁴.

В ноябре 1885 года отцы монастыря писали Игнатьеву, что дело ильинцев все еще не окончено, хотя главный двигатель противления со стороны Пантократора и отошел в вечность, но затеянное дело трудно подвигается вперед, к разрешению, в силу многих препятствий; тем более что и настоятель скита уехал в Россию и тем причинил много неожиданных затруднений.

При братском отношении к русским скитам все же иногда проявлялось чувство соперничества. Отцов волновало будущее монастыря. Здесь отцы вновь напоминают послу об его особом отношении именно к Пантелеимонову монастырю в бытность его руководителем российского дипломатического корпуса. «Приимите же наше объяснение: после оставления вами поста чрезвычайного посла при Оттоманской Порте, наши певчие хотя и опять поступили в посольство, но далеко уже не пользовались там отеческим вниманием, которое видели в вас. От этой холодности к ним и в братиях наших, находящихся при посольстве, охладевается всякая энергия к исполнению этой обязанности». И далее отцы конфиденциально говорят о своем подозрении, что игумен Андреевского скита Феодорит пытается занять место Пантелеимонова монастыря при посольстве. «Между тем нам пришлось узнать, хотя и не смеем утверждать это как действительность, что отец Феодорит Серайский усиленно ищет занять как-нибудь своими людьми место какое-либо при миссии, т. е. при посольстве, чему способствует и отец архимандрит Смарагд, так как в настоящее время над певчими он главная власть. Отец Феодорит простирает виды и на больницу, так как недавно прикупил для нее несколько места тоже будто бы с целию войти со временем в ближайшие отношения к хозяйству больницы». Далее старцы просят конфиденциального совета от Игнатьева и просят объяснить, насколько потеря позиций при посольстве может сказаться на положении монастыря. «Все это взятое вместе начало заботить нас некоторым образом, а потому и прибегаем к вашему отеческому совету. Нужно ли будет усиливаться нам, чтобы иметь своих людей как при посольстве, так и в больнице? В случае каких-либо невзгод (чего Боже сохрани) отсутствие наших людей не затруднит ли для нас доступ в посольство?» Старцы напоминают Игнатьеву, как в период отсутствия Игнатьева дела монастыря сразу «отодвигались назад». Особенно это было заметно во время Пантелеимоновского процесса. «Конечно, вашему сиятельству памятно, что во время нашего бывшего процесса мы только имели в вас своего защитника, отца и благодетеля, и как это бывало на деле, что и в малое ваше отсутствие из Константинополя дело наше отодвигалось назад, это и почти всегда так было. Если по вашему благодетельному воззрению окажется, что нам необходимо иметь кого-либо около посольства...»³¹⁵ И отцы предложили такую схему. Больница нуждалась в содержании. А иеромонаху, находившемуся при больнице, посольство платило 2 тыс. рублей золотом. И отцы предлагали безвозмездно предоставить иеромонаха от монастыря, а сэкономленные деньги пустить на содержание больницы. Так они предлагали упрочить положение монастыря при посольстве, но и одновременно спрашивали мнение Игнатьева, есть ли в этом необходимость. И отец Макарий (хоть письмо написано от лица обоих отцов, но отец Иероним был в ту пору болен) настойчиво спрашивает «своего защитника, отца и благодетеля», «не будет ли это излишним искательством с нашей стороны, и насколько будет целесообразно в отношении внимания к нам министерства иностранных дел и посольства. Предложение наше смиреннейше прошу удержать между нас, дабы не навлечь какой-либо неприятности для обители.

Одной из важнейших проблем русского Афона было быстрое умножение русских келлиотов. Приезжавшие из России паломники, не найдя места в русском монастыре и скитах, покупали у греков келлии, поселялись в них, и келлии быстро наполнялись соотечественниками. Но, увы, не все из них были готовы к монашеской жизни, мало кто прошел школу общежития, и отсюда возникали проблемы, в тысячу крат преувеличенные недругами русских иноков: греческими монахами и русскими либералами.

Вполне логично было бы возложить на Пантелеимонов монастырь функции надзора за русскими келлиотами. Так оно и было, пока монастырь не получил русского игумена и не стал фактически русским.

Патриархи Константинопольские возлагали на Пантелеимонов монастырь функции надзора за всеми русскими монахами и паломниками: так, Святейший Патриарх Анфим в ноябре 1871 года разослал письмо настоятелям монастырей и Протату, в котором говорилось о том, чтобы по просьбе Российского посольства никто на Афоне не принимал подданного Российской Империи, если он «не представит письменного свидетельства от игумена русской киновии святого великомученика и целителя Пантелеимона на том основании, что там неизвестны в точности законоположения и правительственные требования и соображения русской державы, воспрещающия подданным ея принятие монашества, тогда как в русской киновии они известны, а кроме того, и потому, что пребывание таких сомнительного поведения людей, грозя недобрыми последствиями и поношением священному нашему клиру, не только несвойственно, но и вредно для места». Поэтому, заключает Патриарх «...Никакой русский подданный, приходящий из России, не был принимаем на месте, если предварительно, будучи послан к игумену русской киновии и испытан им, не получит и не принесет письменного свидетельства, дозволяющего ему пребывание на Св. Горе»³¹⁶. Также Патриарх указывает, чтобы такие пришельцы не рукополагались быстро в священный сан: без испытания и письменного свидетельства игумена Пантелеимонова монастыря.

Данное постановление не касалось Андреевского и Ильинского скитов, как «знающих законоположения русской державы». Подобное же распоряжение было сделано и прежде Патриархом Григорием 28 апреля 1868 года³¹⁷.

Но после 1875 года Патриархи уже не возлагают надежд на русский монастырь, живший в крепкой связке с Императорским посольством в Константинополе, и действуют своими методами.

«Послали мы к отцу Павлу копию с эпистолии патриаршей о изгнании русских келлиотов с Афона, из которой вы изволите увидеть, что тут кроется не незнание патриархом местных наших здешних обычаев, а намеренная придирка. Когда назначалась комиссия в Протате, в коей должен участвовать антипросоп и нашего монастыря, то мы написали письмо Протату, чтобы они объявили нам инструкции, на основании которых будет действовать сказанная комиссия, но они так ожесточились на эту просьбу, что тотчас же послали копию с письма нашего к эпитропу святогорскому в Константинополь для объяснения Патриарху нашего требования. Патриарх, выслушав, сказал, что «можно обойтись и без них, но спросите, каких они требуют инструкций?» – пишут старцы монастыря графу Игнатьеву³¹⁸. Здесь имеется в виду послание Константинопольского Патриарха в 1879 году, копию которого старцы также отправили в Петербург. Приведем его в этой копии.

«Иоаким, Божиею милостию и пр.

Преподобнейшие епистаты и антипросопы и пр...

Непрестанно достигают до Церкви одни за другими неприятные известия, касающиеся самых важных предметов священного вашего места, о коих и прежде, воспользовавшись серьезными поводами, писали мы синодально вашему преподобию грамотою нашею от тридцать первого прошедшего мая. Несказанна и неутешна скорбь и печаль матери Церкви от этих сведений, которые еще более уясняют и уличают видимое стремление к разрушению настоящего (т. е. порядка) и отдаче в чужие руки всех драгоценных церковных прав в вашем месте, сохранившемся среди толиких бед и переворотов в продолжение стольких веков.

Ну и видим с большим старанием и расширением продолжающееся стремление к продаже монастырских земель чужестранцам, пришельцам и неизвестным личностям; и этим-то обдуманным, незаметным и как бы невинным образом и различными другими средствами, направляемыми с напряженною силою и чувствительною поспешностью, нарушается и совершенно превращается наш древнейший и почтенный порядок вещей (statu quo). Таковым образом, как стало нам известным, после прошедших с Пантократорским монастырем и по-видимому замолчавших, новые ведутся переговоры о продаже земель с монастырями Св. Павла и Филофея, которым мы и поспешили недавно написать непосредственно и обратить их внимание на сказанные переговоры. Многие же из тамошних (т. е. святогорских) келий, изменив древний вид своих построек, изменили и внутренний свой характер и, между прочим, увеличением определенного числа живущих в них монахов стремятся постепенно превратиться в скиты; и иное сему подобное происходит, относящееся к преждепомянутой главной цели, что, все мы убеждены, не ускользнуло от вашего внимания и замечания. Итак, скорбя о таковом г. г. членов совета (т. е. антипросопов и епистатов) невнимании и пренебрежении возложенных на них священнейших и важнейших обязанностей, пространно обсудивши все это, пишем и опять синодально вашему преподобию. Выражая неутешную скорбь Церкви и недоумение, горячо убеждаем вас поспешить к отвращению належащих бедствий, угрожающих серьезно состоянию вашего священного места, приняв к сему возможные меры. Доставьте же поскорее Церкви статистическое перечисление, сколько в пределах каждого монастыря существует келий, скитов и калив, с показанием числа живущих в оных монахов и пояснением как об их состоянии, так и о народности. Извещайте же нас решительно обо всем происходящем с полною истиною и положительностию. Еще же извещаем ваше преподобие о том, что с прискорбием также узнали мы из некоторых слухов, что по Карее завелась виноторговля, спиртные же напитки продаются и в бакалейных лавках, и что таковые посещаются многими из монахов и особенно русскими винопийцами, которые проводят время пьянствуя и упиваясь и становятся таким образом соблазном и поводом к нареканиям не только тем, кои живут в оном, но и для приходящих извне. Посему-то и заповедуем вам позаботиться, сколько возможно, чтобы уничтожена была виноторговля, воспретить же продажу спиртных напитков и в прочих лавках, а посещающих оные монахов ограничьте по возможности в приличном их званию поведении и в исполнении богоугодных дел.

Благодать же Божия и проч. 1879 года октября 15

Константинопольский во Христе молитвенник

(следуют подписи семи синодальных архиереев)»³¹⁹

Переписка с Η. П. Игнатьевым показывает, что отцы монастыря неплохо разбирались не только в ситуации на Афоне, но и в политической жизни вокруг него, в церковно-политической ситуации в Османской империи и весьма подробно все сообщали Игнатьеву. Трезво оценивали они ситуацию с русским монашеством, с келлиотами, и если бы дипломаты внимали точно так, как и их предшественник, то удалось бы избежать многих бед в будущем: «Сношения наши с константинопольским посольством ограничились за все время двумя-тремя официальными бумагами и только, однако наши братия певцы состоят еще при миссии в прежнем составе. Кое-что о вопросе пребывания земляков наших русских здешних келлиотов требует неотложного исправления, но к сожалению, при недоступности для нас в настоящую пору официального мира посольства произвести это трудно, да и не с кем без официальной поддержки»³²⁰.

«По распоряжению правительства, производится новая перепись – как обитателей Афона, так и приходящих рабочих; все это, кажется, вследствие газетных толков, из опасения, чтобы не наполнилась Св. Гора русскими солдатами. Об этом пугалище постоянно повторяется с разных сторон: то будто бы переодетые приехали, то под какою-либо другою фирмою, а наши милые русские газеты целиком перепечатывают все эти вещи без всяких оговорок – разве только начнут такое сообщение словом говорят.

Келлиоты афонские творят чудеса в Константинополе совершенно свободно под двойным покровительством: если возьмется за них Патриархия, то их защищает консульство; а затеет что-либо консульство – Патриархия начинает разыскивать свои права. В настоящее время эти люди не имеют над собою никакого контроля, как на Афоне, так и везде. Приезжают свободно в Константинополь, занимают большие квартиры и там, выдавая себя за «настоятелей обителей», эксплуатируют поклонников. Известный вашему сиятельству Иоанникий Литвиненко³²¹, подававший неоднократно прошения в консульство и посольство; доходившие и до Министерства иностранных дел, и лично там представлявшийся, – не обращая внимания на все отказы, продолжает повторять свои прошения и, как говорят, приобрел себе даже и дом в Константинополе. Так и на Афоне потерян прежний порядок, известный вам, предписанный почившим Патриархом Анфимом и державшийся до нашего процесса, а после последней войны совершенно утративший свою силу вследствие допущения свободного проезда в Россию и возвращения на Афон, монастыри же здешние смотрят на все это спокойно, так как этот беспорядок касается русского элемента, что для них, кажется, даже приятно и, во всяком случае, небесполезно. Необходимо нужно бы возобновить из Патриархии предписания покойного Патриарха Анфима, но этот путь может пройти только чрез посольство, которое, как говорят, находится в настоящее время не в ладах с Патриархиею. Нам думается, что эти нелады производятся нашими недругами, опасающимися, что нынешний Патриарх – человек мягкого характера – может согласиться на уничтожение схизмы, так же точно, как согласился он на признание нового Сербского митрополита и самостоятельность Карловацкого митрополита и Румынской Церкви; а чтобы не допустить до этого, и стараются посеять несогласия между посольством и Патриархиею, что и выражается недружелюбным отношением друг к другу», – писали в 1885 году старцы монастыря³²². Мы в этом письме видим и трезвую оценку состояния русского монашества на Афоне, переживавшего в те годы болезни роста, и совершенно здравые рекомендации, но надо учитывать главное: Игнатьева в ту пору уже не было в Константинополе, и если кто и прислушивался к мнению старцев, то донести мнение старшей братии Пантелеимонова монастыря до русских дипломатов было уже не так просто, как в годы управления посольством графа Игнатьева.

Проходит год, и старцы монастыря отправляют Игнатьеву новое послание Патриарха Иоакима.

«Иоаким, Божиею милостию и проч...

Преподобные настоятели и представители Общества святоименной Горы Афонской, чада мои возлюбленные о Господе, благодать вам и мир да будет от Бога. Разные толки и слухи давно уже представляли неприятным положение Св. Горы, ибо стечение русских монахов сомнительного характера и нравственного поведения и водворение их в келлиях и каливах почти во всех пределах здешних священных монастырей не только существенно повлияло на ваше священное место, но распространило свой вред и вне оного, ибо некоторые из них, часто бежавшие от суда или военной службы, быв рукоположены у вас во священников, отправляются в Россию и отваживаются там на разные злоупотребления, чем и вызвали известный циркуляр русского министра внутренних дел, которым изъявлялось желание к предотвращению таковых злоупотреблений. Об этом-то необходимом предмете по данному поводу рассуждали мы синодально о мерах, которые следует предпринять к радикальному по возможности уничтожению зла, и нашли необходимым определить комиссию, состоящую из представителя вашего Священного Общества (т. е. Протата), представителя Русского монастыря Св. Пантелеимона как полезного в рассуждении языка и как могущего выведать о пред-лежащем предмете и из представителя того монастыря, в пределах которого существуют келлии и каливы, в которых водворены русские или молдаване. Комиссии этой будет поручено исследовать на месте и расспросить всех живущих в пределах каждого монастыря русских или молдаван (иноков) во всех отношениях, т. е. когда прибыли в Св. Гору, когда водворены в пределах монастыря, сколько их было в каждой келлии во время прибытия и сколько их ныне, а также имеют ли они документы, удостоверяющие, что они не беглецы от суда и не беглые солдаты. Притом же присуждено нами принятие и следующих мер: 1) если по рассмотрении окажется, что русские или молдаване монахи на какой-нибудь келлии или каливе живут в числе более определенного порядком, существующим на Св. Горе, то удалить лишних; 2) равно и беглецов, как неприемлемых на Св. Горе. 3) Не принимать впредь приезжающих из России для монашества, если не представят документа от епископа своего отечества, утвержденного и Вселенским Патриархом. 4) Не рукополагать их в священники ни в каком случае, если не представят документа от своего епископа, также утвержденного Вселенским Патриархом, коим доказывалась бы непорочность прежней их жизни и способность к восприятию высокого священнического достоинства, и это опять не прежде, как по испытании в продолжении довольного времени. Решение сие, во всех отношениях полезное священному вашему месту и способное радикально уничтожить происходящие злоупотребления, чего ищет всячески и самое русское правительство, сообщая сим патриаршим и синодальным нашим посланием, заповедуем и приказываем вам, чтобы непременно исполнить и учредить упомянутую комиссию, имеющую заповедь привести в исполнение неизменно вышеизложенные меры и потом представить нам чрез ваше преподобие объяснение своих работ для нашего сведения.

Благодать Божия и бесконечная милость да будет с вами!

1880 г. июля 15»³²³

После этого русский монастырь обратился за разъяснениями в Кинот.

Старцы монастыря выразили желание, чтобы «Его Святейшество мог бы иметь официальные яснейшие, истинные и подробнейшие известия о состоянии священного нашего места или прямо от Священной Общины, или по приказу оной от епитропа как официального представителя со стороны священных монастырей, и таким образом матерь наша Великая Христова Церковь была бы избавлена от беспокоящих оную слухов и вестей; однако ж, как можно заключить из слов «слухи и молва», матерь наша Великая Церковь не имеет подробных и верных сведений»³²⁴.

А так как антипросоп монастыря должен участвовать в епитропии для расследования (контроля) и переписи монахов русских и влахов, живущих на келлиях и каливах, то отцы монастыря высказали свои недоумения по поводу епистолии.

И самое большое недоумение вызвала та часть патриаршего послания, в которой сказано:

«Если по исследовании будет доказано, что монахи русские или влахи какой-либо келлии или каливы превышают число, определенное существующим во Св. Горе порядком» – и «лишние да будут удалены». Насколько мы знаем, что кроме официально, так сказать, упоминаемых и вписанных в омологии лиц, ни один из келлиотов или каливитов не может поселиться в окружности какой-либо обители, как только с позволения господствующей обители, в пределах которой он желает селиться, следовательно, дозволение это дается каждой господствующей обителью своим келлиотам и каливитам на основании существующего порядка или обычаев Св. Горы, ибо мы не можем предположить, чтобы какая-либо обитель, не зная якобы местного порядка, давала свое дозволение с единственною целью иметь как можно более келлиотов и каливитов. Полагает ли Св. Кинот, что эти, с дозволения и по благословению священных обителей поселившиеся русские и влахи келлиоты и каливиты, хотя бы они и не были вписаны в омологиях, суть они искомые лишние?

И если таковые, которые, как мы по опыту знаем, большей частью прекрасного поведения и тихого характера, принявшие монашеский образ с целью до конца жизни пребывать в непрестанных трудах и терпении иноческой жизни, если, говорим, таковые будут иметь ручательство своих старцев и духовных отцов, при которых они обучаются монашеской жизни, – должны ли быть удалены? И куда и в какое место будут удалены таковые, если они сочтутся контрольною епитропиею как лишние?

Но удаленные (выгнанные), как всячески предполагаем, не потерпят быть таким образом лишенными своей духовной родины, но будут беспокоить и гражданские власти России, коим поручена здесь (на Востоке) защита их чести и прав, а потому могут навлечь беспокойство и неприятность как Великой Христовой церкви, так и самому нашему сему духовному отечеству, что для нас нежелательно.

Что же касается тех, о которых упоминает честнейшая патриаршая епистолия, т. е. сомнительного поведения и беспорядочных людей, то о них не преставали мы и до сего дня чрез наших антипросопов просить Св. Общину, да и не только это, но и частно действовали мы у некоторых обителей, но не знаем, почему это дело и доселе остается неисправляемым.

Также спрашиваем Св. Общину и о следующем: откуда можно будет узнать о пребывании здесь бежавших от суда и военной службы и каким образом. Если же найдутся поселившиеся здесь за двадцать-тридцать лет и подвизающиеся в правоте сердца, но не имеющие или по причине давности, или с душеспасительною целью для избежания беспокойных помыслов о возвращении восвояси уничтожившие свои паспорта, таковые должны быть почтены за беглецов от суда и военной службы? Или нет?

А касательно рукополагаемых на Св. Горе русских монахов, об этом уже теперь и не говорим, ибо хорошо известно Св. Общине, сколько раз мы беспокоили оную об исправлении этого зла. Да кроме того существуют об этом деле и патриаршие епистолии, а между тем и поныне и рукополагаются, и уезжают со Св. Горы в Россию (как извещаемся) те, которые, разумеется, производят в России злоупотребления, чрез каковые действительно бесславится и святое наше место; для предупреждения же таковых злоупотреблений не преставали мы действовать чрез своих антипросопов при Св. Киноте и иными мерами у других монастырей.

Если же Священная и честная Община и теперешний раз сочтет неудобным ответить нам подробно и окончательно, то просим покорнейше, дабы благоволила представить копию с настоящего нашего письма Великой Христовой церкви для сведения оной, так как учинила и прежде».

Засим имеем честь пребыть с братскою любовию.

1880 г. октября 7³²⁵

Конечно, в истории Афона ΧΙΧ–ΧΧ веков встречаются русские келлиоты далеко не идеального поведения. Тот же самый часто упоминаемый в отрицательном смысле Иоанникий Литвиненко и иеросхимонах Феодосий (Кашин), который не смог отговорить от дурного намерения следовать за ним на Афон казачку Татиану, и некоторые другие. Но подобных случаев мы не найдем особенно много, гораздо больше встретим гонений и клевет на достойных монахов, таких как иеросхимонах Пантелеимон (Важенко), иеросхимонах Кирилл (Абрамов), келлиот отец Пахомий и другие. То, что Протат и Кинот не уделяли внимания этим гонениям, как официальным, так и прямо бандитским, привело в начале XX века к разгулу бандитизма на Афоне и уже с человеческими жертвами.

«Послали мы к отцу Павлу копию с епистолии патриаршей, об изгнании русских келлиотов с Афона³²⁶, из которой вы изволите увидеть, что тут кроется не незнание патриархом местных наших здешних обычаев, а намеренная придирка» (Письмо от 15 октября 1880 г.). Такова оценка отцами монастыря действий Патриархии.

Тенденции травли келлиотов, несомненно находившие отклик на местном уровне, приводили к тяжелым последствиям.

В 1900 году убиты около Хиландарского монастыря 2 монаха Андреевского скита. В 1902 году убит и ограблен по пути из Андреевского скита в Ватопед иеродиакон Ираклий, везший из Андреевского скита на свой метох деньги.

В 1902 году ограблены по пути с русской почты из Дафни иеромонах Артемьевской келлии Сергий и монах келлии преподобных Петра и Онуфрия Едесий.

В 1903 году ограблен иеромонах Виссарион (Крестовоздвиженская келлия) по пути из Дафни.

В 1903 году было совершенно вооруженное нападение на отца Пантелеимона. В том же году – нападение на отца Виссариона, который был захвачен и под угрозой смерти принес из келлии 500 лир.

В 1905 году убит и ограблен в своей каливе Пантократорского монастыря русский схимонах Герасим.

В 1907 году ограблен на дороге иеромонах Афанасий, а его спутники избиты прикладами.

В 1908 году 28 июля ограблен на пути в свою келлию иеромонах Пахомий, который позже, в 1910 году подвергся нападению на келлию и спасся только бегством. Но ему была дана записка с требованием выкупа. Стреляли боевым зарядом в настоятеля Златоустовской келлии иеросхимонаха Кирилла.

6 русских монахов не смогли остановить убийцу отца Моисея в марте 1908 года. Он жил на Иваннице с 15 братьями.

Старцы монастыря предупреждали Игнатьева о разгуле бандитизма на Афоне. Но находящийся не у дел граф не мог повлиять на ситуацию. И эти афонские «боевики» были не просто грабители, а члены политической партии, поставившей себе задачей терроризировать русский элемент на Святой Горе. Косвенно об этом свидетельствует следующий факт: записка отцу Пахомию составлена очень грамотно без ошибок.

«На Св. Горе в последнее время повторилось прошлогоднее явление – появилась снова шайка разбойников, в большем количестве и с большею дерзостию, чем тогда; в прошлом году обошлось это дело без вмешательства правительственного, но теперь вынуждены были телеграфировать в Салоник чрез посредство каймакама; пришли два парохода и, высадив до двухсот человек солдат, стоят у нашего берега. Войско пошло по горе, ждем дальнейших последствий.

Разбойники эти большею частию из бывших милиционных местных наших наемных стражей – сардары, а потому весьма сведущи, когда и как куда проникнуть. Но как бы благодаря сим обстоятельствам не предать нам самим себя, ибо есть достоверные слухи о намерении и старании правительства (пока неофициальном) основать постоянное здесь пребывание войска, устроить и минарет, и проч.», – пишет архимандрит Макарий 21 мая 1888 года³²⁷.

«В настоящее время и у нас на Афоне нарушен мир турецкими властями (каймакамом), который потребовал солдат и, обложив греческий Ватопедский монастырь, требует выдачи некоторых братий, чтобы их арестовать и отправить для представления Святейшему Патриарху Константину по его требованию. Монастырь, затворивши порту не соглашается выдать им своих братьев как ни в чем не виновных, и этот спор чем кончится, неизвестно», – пишет Игнатьеву архимандрит Андрей 25 августа 1900 года³²⁸.

«Происшествия в Ватопеде меня возмутили и напомнили мне разновременные попытки греков и турок в продолжение моего пребывания в Константинополе. С помощью Всевышнего мне удавалось предупреждать прискорбные события. В этих случаях представителю православной России в Царьграде надо действовать своевременно с должною энергиею. Хорошо, что Зиновьеву удалось сменить буйного каймакама и освободить заключенных. Спасибо ему. Но надо отучить греков от таких недостойных интриг, а турок – от вмешательства в афонские дела», – отвечает Игнатьев 4 ноября 1900 года³²⁹. То есть существовала опасность, что разгул бандитизма, производимый в первую очередь бывшими охранниками монастырей сардарами, мог спровоцировать турок на военные действия, что привело бы к тому, что на Афоне разместилось турецкое войско, которое, возможно, потребовало даже строительства минарета. Вот к чему могло привести разжигание ненависти к русским монахам и, в первую очередь, к келлиотам. Как мы видим, вслед за епистолиями Константинопольского Патриарха происходили бандитские нападения на русских келлитов, а потом и турецкое вмешательство. От всего этого пытались предостеречь отцы Пантелеимонова монастыря.

В марте 1881 года они пишут: «Турецкое войско увезли отсюда, по чьему ли действию или по их обстоятельствам, осталось только 40 человек, а между тем разбойники воспользовались этим случаем, высадились близ Ватопедского монастыря и ограбили две келлии, убили одного келлиота и трех ранили – одного из них смертельно. У одного нашли 300 лир, а у другого – одни бумаги. И, как говорят, удалились, наделав многой тревоги. Едва ли это происшествие не вызовет Правительство на возвращение сюда войска». Или в ноябре того же года: «В настоящее время здесь, на Афоне, живет от правительства чиновник, который объезжает солунский вилайэт по некоторым будто бы подозрениям; и между прочим была оклеветана и Св. Гора, что будто имеет склад оружия, в 40 тысяч ружей и 400 пудов пороху. Конечно, все это оказалось пуфом, но правительство видно опасалось близости эллинов и пропаганды австрийцев, которые, как слышно, в числе 15 человек были пойманы в окрестностях Солуня, убеждавшие жителей, что им будут даны льготы всевозможные, если они обратятся под покровительство Австрии. Эпитропы афонские пишут из Константинополя и Солуня – по совету других – чтобы не делать для чиновника уступок, если он будет требовать что-либо от них. Посланный сим чиновником для сообщения правительству о состоянии Св. Горы вот уже 11 дней не возвращается, и Святогорцы в недоумении. Впрочем, чиновник потребовал лишь каталоги о названии каждого монастыря и ему подали статистику о монашествующих и мирянах. Более пока еще ничего не успел он сделать. С начала его приезда порядком все потрусили. – О текущих событиях мы сообщаем в Солунское Императорское Консульство»³³⁰.

Гонения на келлиотов касались и других русских обителей, так как были частью общей антирусской кампании. В братство монастыря пытались проникнуть греки, не с целью проводить монашескую жизнь, а для того, чтобы попытаться снова сделать обитель греческой: «На праздник приезжал к нам Михаил Александрович Хитрово и пробыл целую седмицу. Так как он назначен в комиссию для благоустройства управления Македонии, то мы просили его, чтобы сколько-нибудь позаботились и о нас и поставили бы, сколько возможно, на более твердую почву как наш монастырь, так и скиты Андреевский и Ильинский. Вследствие ли бывших циркуляров Патриарха, которыми было предписано всевозможным образом не допускать не греков, преимущественно русских, покупать на Св. Горе кельи и вообще остерегаться какого-либо их влияния, греки вообще стали к нам холоднее, а наши сожители начали заявлять нам разные требования довольно настоятельно, особенно стараются о принятии своих в число братства; мы, хотя действуем и с великою осторожностью, но по обстоятельствам иногда находимся вынужденными принимать. Вот из такового-то положения нам хотелось бы выйти, чтобы по крайней мере не всякая бумажка, присланная из Патриархии, беспокоила нас и братство».³³¹

Жалобы на келлиотов продолжались и впоследствии и стали элементом борьбы с русскими монахами. В 1900 году архимандрит Андрей пишет: «Что же касается до умножения келлиотов и их жизни, то ясно, что последствия от несоблюдения ими уставов иночества нельзя ожидать каких-либо добрых плодов, но и исправить это дело человеческими силами трудно, и почти даже нет возможности. Одна только надежда на Всеблагого Господа. – Аще Ему будет благоугодно, то Он может наши немощные силы укрепить и восставить упадающий дух ревности в монашестве. Что будем делать: между пшеницею растут и плевелы, которые трудно отделить от пшеницы до времени всеобщей жатвы».³³²

Кампании против русских келлиотов с удвоенной силой начинались и в последующее время. Так, распря между греками Папаяни и Фотием послужила толчком к возбуждению кампании против русских келлиотов в 1913 году. Папаяни был агентом Русского Общества Пароходства и Торговли и с давних пор владел в Дафнии харчевней. В целях борьбы с русским «засилием» у Папаяни появился конкурент – Фотий. Русских монахов обвиняли, что они ночуют в Дафни, творят там разные безобразия и занимаются пьянством. В этом деле активное участие принял Константинопольский Патриарх, который заявил об этом российскому послу. Чтобы разобраться в ситуации, туда был прислан титулярный советник Серафимов. Во время его визита выяснилось, что русские монахи Пантелеимонова монастыря, а также Андреевского и Ильинского скита и некоторых русских келлий имеют на Дафни подворья, но ночуют они на этих подворьях редко – в крайнем случае и избегают лишних расходов. Более того, они должны давать подробный отчет своей келлии или монастырю. Две небольшие харчевни Фотия и Папаяни не могут служить соблазном для наших монахов, ведь монахи не могут за свой счет пользоваться приготовляемыми там угощениями, так как в общежительных обителях, которыми в основном являются русские, у большинства насельников нет собственных денег³³³.

Ну и, разумеется, ни театров, ни других увеселений, порожденных буйной фантазией, Серафимов не заметил. Правда, один из турецких чиновников приобрел граммофон, появление которого вызвало яростные нападки монашествующих на владельца. Серафимов отметил, что виденное им в Дафни не соответствует рассказам Патриарха о разгуле.

Личное знакомство с обстоятельствами дела заставило Серафимова считать, что Его Святейшество сознательно ввели в заблуждение и обвинение русских монахов и покровительствующего им Папаяни – результат вражды греческого элемента к русским, который уже давно выражен в донесениях генерального консульства в Солуни. И эта вражда не прекращается, а только усиливается. И проявляется во всем, начиная от запрещения русскому келлиоту использовать появившийся на территории его келлии родник и кончая попытками терроризировать русских монахов путем вооруженных нападений. Серафимову стала ясна эта картина, после того, как он узнал обстоятельства передачи монастырем Ксиропотам пристани некому греку Фотию. Из-за этого лишился части участка агент Российского Общества Пароходства Илия Папаяни. Он вместе с другими членами семьи с 1864 года был представителем этого общества на Афоне.

Очевидно, что Ксиропотамский монастырь действовал в согласии с группой греческих монастырей, целью которых было удалить с Афона, слывущего русофилом Папаяни, а агентство РОПиТ передать их ставленнику Фотию и таким образом захватить важнейшее направление в афонской жизни. Фотий же получил от греческих монастырей денежную помощь, в первую очередь от Ивера. Сначала Фотий в 1907 году сделался агентом двух маленьких греческих пароходных кампаний «Патриотик» и «Хаджи Дауд» и почти сразу же вступил в конкуренцию с Папаяни. Затем заинтересованные монастыри подали клеветническое заявление Святейшему Патриарху Иоакиму III о положении дел в Дафни, чтобы вызвать нужное давление посольства и поменять русского агента.

Иногда даже погода способствовала грекам. Ливень 14 сентября 1911 года произвел сильные опустошения на Афоне и разрушил мост через поток, который служит границей между владениями Фотия и Папаяни. Так как на участке Фотия находятся правительственные учреждения и пристань, то Папаяни немедленно приступил к восстановлению моста, но тут подал протест Ксиропотамский монастырь, не желавший соединения своего берега с территорией Папаяни. Около двух месяцев шло разбирательство, и восстановить мост стало возможно только благодаря настояниям турецкой власти.

Серафимов же рапортовал и о положении дел в Карее. Скопление здесь монахов, по его мнению, наблюдается из-за пребывания в Карее одновременно и каймакама, и Протата. Кроме того, здесь все монастыри имеют свои конаки и прибывают все монахи в лавки и на ярмарки и вообще по делам. Серафимов не заметил здесь изобилие трудового элемента. Вид монашеского города нарушается большим количеством греческих лавок, существующих с разрешения Протата, который при желании мог бы их закрыть. Русские монахи от этого бы не пострадали, так как довольствуются всем в своих обителях. Серафимов не заметил никакого улучшения отношения к русским, которое характеризовал как враждебное Кохманский еще в 1907 году. Страх же греков перед ростом русского населения только усиливается. Обращение Серафимова к Протату с просьбой содействовать улучшению настроений вызвало поток обвинений против наших монахов. Обвинения сводились к тому, что число наших монахов растет и они слишком много строят. Указ от 7 июня 1909 года, разрешающий в келье иметь до 6 насельников, – результат этого настроения у греков.

В январе 1912 года Генеральный Консул докладывал послу о результатах командировки. Случаев разгула на Афоне, о которых говорил патриарх, обнаружено не было, хотя консул добавил от себя, что случаи пьянства среди русских монахов замечены были, как, впрочем, и случаи неподобающего поведения. Генеральное Консульство, когда такие случаи происходят, ставит это на вид и принимает все меры, от него зависящие, чтобы это дело прекратить. По результатам поездки Генеральный консул писал, что нельзя согласиться с мнением Патриарха, который видит одну из причин нравственного упадка в постоянном там пребывании крестьян, работающих на монастырских постройках. Этот выпад тоже вполне понятен: стройку, столь раздражающую греков, ведут русские, значит, они и виноваты в разгуле. Консул же говорит, что, по его данным, рабочие ведут себя смирно и не хуже монахов. Из личного опыта пребывания на Афоне могу сказать, что и сегодня рабочие ведут себя если не по-монашески, то довольно скромно. Это нельзя не отнести к очередному улову патриарха и греков. «Не сказалась ли в упомянутом предположении патриарха навеянная на него греческими монахами досада на постройки наших монахов, для каковых главным образом и требуются упомянутые рабочие». Консул указал на другую возможность дурного воздействия на монахов. Плохое влияние могут оказывать сомнительные личности, приезжающие на Афон и принимаемые на квартиру греческими келлиями в Карее и проживающие там без определенных занятий. По Афонским правилам светские лица на Святой горе могут проживать не более установленного срока, по окончании которого должны либо принять постриг, либо удалиться с Афона. Но греки допускают разные исключения в этом вопросе. Так, в греческой келлии Вознесения в Карее уже 10 лет живет некий русский подданный Климноталь, который не пострижен в монашество, но носит рясу. Этот мнимый монах промышляет писанием прошений и способствует развитию духа сутяжничества в наших монахах. Это все способствует и появлению мелких счетов в среде отшельников. Генеральный Консул заметил, что как раз удаление его было бы весьма полезным. Представитель Протата в Солуни иеромонах Козьма распространял слух, что якобы турецкое правительство собирается отправить на Афон войска, но Ибрагим Бей, ныне перемещенный в Константинополь, сказал, что войска на Афон правительство отправлять не собирается, но для ограждения от беспорядков правительство намерено к существующему в Карее жандармскому посту добавить еще три в окрестностях Есфигменского монастыря. Заполнены они будут жандармами. От самих греческих обителей зависит то, чтобы на Афон не были присланы греческие войска»³³⁴.

Таким образом, Патриарх Иоаким III пытался использовать разные небылицы, чтобы убедить посла, что недостойное поведение русских монахов может привести к вводу турецких войск на Афон и изменению положения дел на Афоне. Серафимову, чтобы убедить посла в надуманности этих опасений, пришлось проделать путь на Афон. Но в действительности опытному политику и аналитику не требовалось даже двигаться с места. Патриарх, прослывший чуть ли не русофилом, в действительности был приверженцем более тонкой антирусской политики, чем другие греки. У многих из них прорывалось желание физической расправы с русскими наподобие того, как это было в Крестовоздвиженской келлии. Патриарх, немало времени проведший на Афоне, и хорошо знавший русских келлиотов, из этого знакомства сделал вывод, что с русскими бессмысленно бороться с открытым забралом.

Из такой борьбы греки вышли бы скорее всего проигравшими, да и на века бы дискредитировали греческое православие. Гораздо лучше и эффективнее прикинуться другом, сочувствующим и подбрасывать простофилям русским всякие глупые мысли наподобие безудержного пьянства на Афоне. Вдруг поверят. Во времена доброжелательного Патриарха был принят в 1909 году жуткий афонский закон, направленный против его друзей келлиотов. Вероятно, Патриарх Иоаким не испытывал любви к русским. «Среди афонских бумаг МИД хранятся собственноручные письма Патриарха, в которых он резко осуждает некоторых русских монахов за их неподобающий образ жизни и просит русское посольство принять против них срочные меры. «Из числа... факторов, влиявших на изменение нравов и условий монашеской жизни на Афоне, на первом месте, поистине, должны быть поставлены русские монахи. Они стремятся к богатству и наживе, входят в широкое общение с миром, привлекают великие жертвы, приступают к громадным постройкам, ...усиливают мирской элемент на Афоне...³³⁵», – писал Иоаким товарищу обер-прокурора Св. Синода В. К. Саблеру³³⁶». Очевидно, что любимый в России Патриарх был сыном своего народа и хорошим дипломатам. Внешне проявляя расположение к любившим его русским монахам, он тайно действовал против них, воздействуя на русских архиереев и Синод. Его последователи использовали разногласия между учеными богословами и монахами-простецами, что привело к погрому русского Афона в 1913 году. Патриарх Иоаким показал грекам, как надо вести себя с простодушными русскими, чтобы легко добиваться успеха. Его практике следовали греки весь XX век. В результате этой дальновидной политики русскими были утрачены Андреевский и Ильинский скиты. И под угрозой находился Пантелеимонов монастырь, принадлежность которого России не признается греками и по сей день.

Очень серьезной проблемой было взаимоотношение Иверского монастыря и грузинской келлии Иоанна Богослова: греки боялись, что грузины предъявят претензии на Иверский монастырь, а грузины опасались, что их удалят с Афона. Греки полностью заняли Иверский монастырь еще в XVIII веке. Но грузинские монахи жили в то время на Афоне в других обителях. Среди них даже были великие подвижники, как иеросхимонах Венедикт и иеросхимонах Илларион. Вопрос присутствия грузинских монахов на Святой Горе и право владения Иверским монастырем живо интересовали как русское сообщество на Афоне, так и Петербург, поскольку Грузия входила в состав Российской Империи. Проблема взаимоотношений греков и грузин на Афоне волновала российское общество до самой Октябрьской революции 1917 года. В своих записках студент Киевской духовной академии Авксентий Стадницкий (будущий митрополит Арсений) отмечает: «В настоящее время в Ивере гостит профессор Санкт-Петербургского университета А. Цагарелли для исследования документов по так называемому Иверскому делу. Дело это возникло или возгорелось по самому ничтожному поводу, как передавал мне отец Товия. Ивер – собственно грузинский монастырь, как и само первое название это показывает. Затем; он был захвачен в свои руки греками, которые вытеснили отсюда грузин. Грузины поселились недалеко от монастыря в келье, которая и называется «грузинскою». Грузины пожелали построить в своей церкви купол, а иверцы не позволили. Взволновались грузины, видя такую несправедливость, и решили повести дело: они хотят документально доказать свои права на владение монастырем. Неизвестно, чем все это кончится»³³⁷.

Неудивительно, что пантелеимоновские отцы подробно информируют Игнатьева о происходящем: «После посылки наших писем к особе вашего сиятельства мы получили словесное сведение из Константинополя, что будто бы там возбужден вопрос о настоятельном требовании нашим правительством у Патриархии Иверского монастыря для перевода туда грузин. Мы не знаем точного ведения дела по этому вопросу, ни сути самого дела, в чем оно состоит, хотя и пишет нам из Сухума протоиерей Давид Магавириани, что дело грузин, которое вел отец Венедикт, приняло серьезное направление относительно искания ими прав на Иверский монастырь, но потом же будто дошло и до сведения Государя, и Его Величество благоволил будто бы энергично действовать нашему послу в Константинополе в пользу грузин. Простите, если мы осмелимся вашему сиятельству сказать свое мнение, что настоятельное требование возвращения Иверского монастыря грузинам возбудит к нам – вообще русским – не только на Афоне, но вообще ко всей русской нации самое тяжелое и неприязненное отношение – да и могут ли принять грузины монастырь по малому своему количеству? Не лучше ли так пока исхлопотать, чтобы грузины были приняты в монастырь с дозволением совершать богослужение на грузинском языке в отдельном храме во имя Иверской Божьей Матери, как это прежде было до 1835 года, или даровали бы им скит, который можно образовать из келлии Иоанна Богослова, где они теперь проживают, с наделением приличного количества земли. Это для нас кажется всего удобнее, но как пойдет дело – Бог весть, по нашему взгляду оно весьма трудное, тем более, что оно может помешать умиротворению греко-болгарского вопроса, которое (т. е. умиротворение) общеполезнее грузинского. О улаживании греко-болгарского, как мы слышим, посол ведет с Патриархом переговоры, а по благополучном их окончании и грузинский вопрос не уйдет и будет разрешен – удобнее и сообразнее с обстоятельствами времени. 1881 г. Октябрь 29»³³⁸.

Таким образом, мы видим, что национальный вопрос для старцев Руссика стоит далеко не на первом плане. Главное для них – общеправославное единство и спокойствие в Православной Церкви. И единство, и спокойствие уже было нарушено объявлением болгар схизматиками, что не замедлило отразиться на судьбах афонского монашества. И требовалось не продолжать дальнейшее разделение православных народов на Востоке, а искать пути преодоления уже совершившегося раскола. Тогда, по мысли старцев, с Божией помощью могут решиться и другие болезненные вопросы. Кроме этого, отцы Руссика дают понять, что после русско-турецкой войны и удаления Игнатьева из Константинополя на Афоне, как и в целом на Греческом Востоке, началась по сути новая эра открытого противостояния и вражды между крайним проявлением эллинистического национализма Россией, в которой многие горячие греческие головы видели основного соперника для реализации Великой греческой идеи – реконструкции Византийской империи. Основное затруднение националисты видели в том, что в Православной Церкви все народы равны и имеют одинаковые права. Это угрожало откровенному диктату греческого духовенства в большинстве восточных патриархатов и, по мнению приверженцев эллинизма, создавало препятствие для реализации Великой идеи. Попытки отстоять или даже навсегда закрепить за представителями греческой нации примат в управлении Православной Церковью на Востоке предпринимались всегда, но никогда прежде они не были столь откровенно националистичны и не шли вразрез с духом и буквой евангельской заповеди.

Первой ласточкой стало объявление болгар схизматиками только за то, что болгарское духовенство потребовало наделить, а фактически восстановить существовавшее прежде болгарское церковное самоуправление. Затем репрессивная волна со стороны греческих церковных иерархов прокатилась по арабским общинам Иерусалимской, Антиохийской и Александрийской Церквей. В греческой печати был вновь поднят вопрос, заглохший еще перед Крымской войной, о схизматичности Русской Церкви. Подобная ситуация могла нанести серьезный удар по Православной Церкви в целом, и поэтому старцы предлагали Игнатьеву верную систему приоритетов: бороться, чтобы сохранить главное – единство Православия, тогда и отдельные части Единой Православной Церкви будут спасены.

В 1876 году обсуждался новый Устав (канонизм) Святой Горы, за чем с тревогой следили в обители, а по необходимости и принимали участие в его редакции. Некоторые положения устава вполне удовлетворяли русских, например, о выборе игумена 2/3 голосами братии, независимо от происхождения. В целом старшая братия считала, что желательно принять этот Устав при действующем Патриархе Иоакиме II, который все-таки был расположен к русским³³⁹. Тем не менее Патриарх выражал свое неудовольствие по поводу сомнений русского антипросопа, равно как и по поводу пребывания в монастыре Пентапольского митрополита Нила, много помогавшего русским. В ответ игумен Макарий писал, что против канонизма они ничего не имеют, а митрополит Нил волен уйти из обители (впоследствии он переселился в Симоно-Петрский монастырь)³⁴⁰.

Афонским канонизмом 1876 года все святогорские монахи, независимо от их национальности, объявлялись подданными Османской империи; им выдавались так называемые нуфусы (виды на жительство), формально приравнивающие их к османским подданным. Однако это турецкое подданство оставалось номинальным, а канонизм, хотя был введен в свод турецких законов, никогда не выполнялся. Русские монахи оставались русскими подданными, сохраняли свои российские паспорта и пользовались покровительством русского правительства в лице его дипломатических представителей.

По поводу подготовки этого канонизма отцы монастыря активно информировали посла, поскольку его принятие могло серьезно повлиять на положение Руссика. Можно сказать, что на эту тему было написано одно из самых обширнейших писем:

«Дошло наконец до всеобщего на Афоне сведения, что составлявшийся в Патриархии для Святой Горы общий регламент, или по-гречески канонизм, совершился. Таковое событие потрясло здешние умы разнообразным и многоразличным образом. А ярые начинают уже провозглашать новую брань против Патриарха и, конечно, потерпят новое фиаско. Впрочем, определенного приготовления к брани этой еще нет, но толки о ней уже идут. Проектируется между прочим и такой способ, чтобы составить к вам хартию олосфрагистон, т. е. составить челобитную к вам с приложением печатей от всех монастырей, и просить вас в ней об отстранении от Афона сего грозного канонизма. При таком обороте дела, конечно, потребуют приложить к бумаге этой и нашу печать. Но здесь сам собою, естественно, рождается вопрос: должен ли прилагать к бумаге этой свою печать наш монастырь? Или лучше: есть ли нужда и польза для нашего монастыря прилагать печать к этой бумаге? Чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно рассмотреть, в каком отношении состояли и состоим мы к канонизму этому, и наоборот, как состоял и состоит сам канонизм к нам. Когда известный и вам Аристокли создал первый проект канонизма этого, то проект сей был передан Патриархом в нескольких экземплярах разным лицам для предварительного рассмотрения, в том числе один экземпляр был и у консула Акселоса. Отец Азарий сделал с ним несколько заметок на канонизм, в сем труде их имел небольшое участие и Антопуло. Эти их заметки отринуты не были. Потом, когда пошло общее суждение двух корпусов о канонизме, отец Азарий опять имел несколько бесед о нем с Патриархом, Кизическим, Генидунья³⁴¹, а последний неоднократно приходил даже и в дом наш для совещаний по поводу составлявшегося тогда канонизма. Но для чего же, с каким намерением и какою целию отец Азарий принимал столь деятельное участие в канонизме этом? А видите ли что: до самого последнего времени решение бывшего нашего несчастного процесса не было положительно определено. Дело это все время было, так сказать, на развале. Иногда думали кончить наше дело разделением нашего монастыря на две особые обители, а иногда полагали оставить всех вместе в одном прежнем монастыре, как доселе были. Поэтому-то при составлении канонизма сего принимавшие участие в судьбе нашей члены и старались направлять дело так, чтобы нам было недурно и в том, и в другом случае, т. е. и тогда, когда отделимся в другую новую особую обитель, и тогда, когда останемся в прежней вместе с греками. И они так и направляли дело это с терпением при всех невзгодах. Конечно, вы не забыли еще, какая буря поднялась из-за одного члена в канонизме – «о подданстве», – и сколько времени она продолжалась – ведь более трех месяцев! Таким образом по рассмотрении таковых отношений канонизма к нам и наоборот, что же выходит? Статно ли будет нам ниспровергать оный? Но если мы будем отвергать оный, то не скажут ли нам тогда составители оного: «Для чего же вы принимали участие при составлении оного, и для чего же мы подверглись разным неприятностям?» Что же мы тогда им на это скажем, да и с какими глазами мы явимся потом к ним на лицо? Спору нет, некоторые члены канонизма будут и для нас тяжеленьки, но таковыми они будут не для нас одних, а для всего Афона. Нельзя же из всего общего трудного себя вполне, совсем выгородить. Но с другой стороны те члены, которые собственно и исключительно касаются нас, такие члены составлены в потребном для нас виде и смысле. Даже более: некоторые члены в канонизме сем такого рода, что если они будут вместе с ним устранены, то будущее наше явится опять в плохом положении. И наоборот, если они получат санкцию церковную и гражданскую, то будущее наше обеспечено. Таковы, например, главнейшим образом члены о выборе игумена и об эпитропии монастыря, т. е. по-нашему, так сказать, о думе при игумене. При выборе игумена две трети, без различия национальностей, имеют голос решительный, и сам игумен избирается из какой бы то ни было национальности, не обращая внимания на место его рождения; а дума при игумене должна иметь голос только совещательный, не более, и членов ее хотя избирает братство, но игумен из избранных братством по своему усмотрению выбирает потребное их количество и их утверждает. Так что существование канонизма этого по некоторым немаловажным причинам будет для нас и благодетельно, и даже нужно. Правда, разумеется, и то, что по поводу канонизма этого и отделяться-то нам от всех афонцев (если это потребуется) тоже как-то неловко. Но с другой стороны и противоречить церкви так же опять неудобно по вышесказанным причинам. По милости самих же афонцев мы обрелись теперь в таком раздвоенном положении к церкви и к самому Афону. Недавнее осязательное неразумие святогорцев все дело у нас перепутало и поставило нас теперь в затруднительное положение. Да и чудаки же эти афонцы: нам они хотели навязать какой-то нелепый канонизм, а когда и самих их стали потчевать тем же, так им и не понравилось, и затеяли упираться. Забыли они самое непререкаемое правило: «не желай другому того, чего себе не желаешь». Не знаем мы еще в настоящую минуту, как у афонцев пойдет дело касательно канонизма, и потому мы теперь положительно не можем сказать вам, как мы поведем себя при этом случае. Считаем, впрочем, уместным теперь только предупредить вас, что если афонцы решатся составлять вам бумагу олосфрагистон, и если почему-нибудь и наш монастырь приложит к ней свою печать, то просим вас не придавать этому никакого значения. Событие это останется только между нами и вами. А в бумаге к Патриарху (если будет составляться таковая и ему) печать наша никоим образом уж не будет приложена по объясненным выше причинам.

Еще. Хотя и неприлично для нас говорить вам, но поскольку, как вы и сами видите, положенный здесь предмет составляет для нас вопрос жизни и смерти, то для избежания всяких случайностей покорнейше просим вас уничтожить настоящее наше писание тотчас по прочтении оного. Мы позволяем себе ласкать себя надеждою, что вы по своему благодушию снизойдете таковому нашему дерзновению, ибо произошло оно по крайней нужде. О предмете сем нужно бы беседовать с вами словесно, а не письменно, но в настоящую минуту нет у нас в Константинополе такого человека, который бы мог с вами об этом побеседовать.

На днях эпистасия афонская оповестила все монастыри циркуляром, чтобы они позаботились отправить на Карею своих антипросопов (представителей), разъехавшихся по своим монастырям на праздники, к девятнадцатому сего месяца. Посмотрим, какую они поведут рассуду.

Кстати еще. Получили мы из Константинополя известие, что по окончании канонизма в Патриархии создана новая из трех членов комиссия: двух митрополитов – Кизического и Дерконского, и одного мирянина – Вайяни; комиссии этой поручено пересмотреть канонизм во всех отношениях – лингвистическом, стилистическом и проч., и проч., поручено т. е. ей, так сказать, отделать канонизм этот на отчистку. И уже по пересмотре оного этою комиссиею он препроводится в Порту на утверждение, а потом уже будет приводиться в действие и на Афоне. Узнав о сем, мы с прошедшею почтою писали новоучрежденной комиссии этой снова сделать кой-какие поправки в канонизме, нам нужные. Ну и на этот новый шаг наш как посмотрят заинтересованные люди в случае нашего противления канонизму?! А не лучше ли вот так рассудить: пока на троне Иоаким, то не об уничтожении канонизма нужно позаботиться, а наоборот следует постараться поспешить ввесть оный в действие. Ибо кто знает, кто после него будет на троне. Ну а что, если будет на троне какой-нибудь вроде Анфима, во время которого была издана церковная грамота о том, чтобы в игумена на Афоне был избираем только и исключительно по рождению подданный Турции?! В свое время мы, кажется, осведомляли и вас о сей бумаге. Всякий здравомыслящий видит, что это бумага фанатическая, дикая, однако ж она была выпущена из Патриархии торжественно, со значением официальным и обязательным. Вот сие-то все нам не следует выпускать из нашего внимания и соображения, не так ли?»³⁴²

И еще кратко о внедрении канонизма отцы писали чуть позже: «С прошлою почтою от одиннадцатого ноября мы писали к вам чрез отца Арсения, но не знаю, достигло ли письмо это Вас; в нем были приложены две копии с патриарших эпистолий, посланных на Святую Гору, одна в Протат, а другая к нам, из которых изволите увидеть неприязненное отношение его к русским. Ответ наш на эпистолию при сем препровождаем, а из Протата ответа еще не было. Патриарх опять добивается ввести канонизм, почему и приглашает четырех членов со Святой Горы для обсуждения оного. Афонцы, как вам известно, не совсем-то уважают эти приглашения, вследствие чего назначены экстренные собрания из настоятелей монастырей, или из старших братий, но по случаю выпавшего глубокого снега не могли собраться и, воспользовавшись этим, отложили до окончания праздников, т. е. до пятнадцатого января. Поэтому и ответа на патриаршую эпистолию еще не было от них»³⁴³.

Канонизм хоть и был выработан афонским протатом и утвержден турецким правительством, но почему-то не вошел в афонскую практику. Другой канонизм, принятый позже, был сходен с канонизмом 1876 года. Русский перевод его был опубликован, но греческий подлинник не сохранился³⁴⁴.

Из писем старцев к Игнатьеву мы видим, что они по-прежнему докладывают ему обо всех проблемах афонской жизни. Отцы монастыря так объясняют то, что они по-прежнему обращаются в бывшему посланнику: «Простите, что мы беспокоим Вас своими неприятными сведениями, но мы сообщаем все это Вам как своему незабвенному ктитору, ибо после этого чувствуется как будто легче на сердце».

В декабре 1880 года они информируют Николая Павловича о деле митрополита Амфилохия, бывшего монаха Пантелеимонова монастыря, вновь приехавшего на Афон и тут же попавшего под запрещение Патриарха как за самовольный приезд, так и за то, что совершал рукоположения без его благословения. Биографических сведений о его жизни сохранилось не много, они противоречивы, как, вероятно, и сама личность митрополита Амфилохия.

Митрополит Пелусийский Амфилохий (1820–1902) родился и умер на о. Патмос. Принял монашеский постриг в монастыре Св. Пантелеимона, был рукоположен в иеромонахи и в общей сложности принадлежал к братии Руссика в течение 18 лет. В 1857 году общался с П. И. Севастьяновым, работавшим на Афоне и, кроме прочего, копировавшим древние рукописи в библиотеках святогорских монастырей. Вероятно, при поддержке Севастьянова в 1860 году был поставлен в игумены монастыря Кутлумуш, где, однако, не был принят греческой братией обители и возвратился в монастырь св. Пантелеимона. Покинул Русскую обитель в 1863 году, был хиротонисан на кафедру Пелусийской епархии Александрийской Православной Церкви. Во время Пантелеимонова процесса, владыка Амфилохий выступал в защиту Руссика, доказывая справедливость требований русской братии.

Вот как описывают обстоятельства жизни владыки Амфилохия старцы монастыря: «Он некогда жил в нашем монастыре 18 лет, но по обстоятельствам вышел из обители и был вызван Патриархом Александрийским и с тех пор, как Вам известно, он жил в Александрии, а потом оставил епископию, поселился на покой на острове Патмос, – в своем отечестве и проживал там 11 лет; вздумал посетить свое духовное отечество Афон, куда и прибыл, не взявши вновь благословения от настоящего Патриарха и довольствуясь данным от прежних Патриархов. По прибытии мы его приняли как старого знакомого с любовию и препроводили его в Протат, который в свою очередь не спросил, имеет ли он от Патриарха бумагу, именно вполне надеясь, что он как афонец, хорошо знает все порядки здешние, а мы, заручившись приемом Протата, предложили ему служить и рукополагать двух диаконов. Узнавши о сем, Патриарх отлучил как архиерея, так и диаконов на шесть месяцев от священнослужения; архиерея еще посадил в скит Св. Анны, мне же сделал большое замечание...»³⁴⁵

К сожалению, митрополит Амфилохий иногда действовал не в пользу родной обители. Буквально накануне прибытия владыки в Руссик открылась одна неприятная история, бывшая отзвуком Пантелеимонова процесса. Духовник греческой братии, оставшейся в обители, отец Поликарп, к которому о. Макарий испытывал полное доверие, вновь начал агитировать греческих монахов Руссика не признавать настоятеля, составил даже план «восстания» в монастыре и отправил письмо к владыке Амфилохию, приглашая его приехать и поддержать греков. «Письмо было перехвачено и доставлено отцу Иерониму; и перевели на русский язык. Отец Иероним пригласил отца Поликарпа к себе и, показав письмо, присовокупил: «Бог за это тебя накажет, ты должен умереть». Отец Поликарп был совершенно здоров, но через три дня скончался. После его смерти прибыл и митрополит Амфилохий...»³⁴⁶

Впоследствии митрополит Амфилохий прожил в монастыре до Пасхи 1881 года и пользовался неизменной моральной и материальной поддержкой Руссика. Далее, по-видимому, он оказался в Александрии, откуда был изгнан и запрещен бывшим Патриархом Александрийским Софронием и его преемником Фотием, которые не сняли запрещение, несмотря на неоднократные просьбы самого Амфилохия. С 1883 года митрополит Амфилохий поселился на Патмосе, в монастыре св. Иоанна Богослова, духовником которого, как и всего острова, был брат владыки Амфилохия Никодим. Проживая на Патмосе, продолжал поддерживать переписку с Пантелеимоновым монастырем и, в частности, с отцом Матфеем (Ольшанским), для которого владыка переписывал греческие рукописи. По рекомендации отца Матфея владыка Амфилохий занимался копированием рукописей и для ученых в России, с которыми также состоял в переписке. Интересную характеристику митрополиту Амфилохию дает в письме к отцу Матфею от 23 апреля 1884 года И. Пальмов (письмо опубликовано в настоящем издании): «Он живет большею частью в своем монастыре, хотя с недавнего времени зачислен в братию Патмосского монастыря. Страстную и пасхальную седьмицы он провел в монастыре, на первый день Пасхи служил литургию, по-славянски поминал русского императора, пропел со мною по-славянски «Христос Воскресе». Немало разговаривал я с ним, но не мог отметить в нем какого-нибудь особенного направления: тихий, простой монах, он кажется прост и грекам. Патмиоты хвалят его за добрую жизнь, а монахи мало отличают его от других иеромонахов, – мне даже стыдно было за недостаток должного уважения к владыке».

По каким-то необъяснимым причинам, или возможно, по какой-то старой традиции, владыка Амфилохий начинал иногда наговаривать на монастырь и интриговал против него. «Однажды приехал на Афон бывший обер-прокурор Святейшего Синода граф А. П. Толстой. Высадившись с парохода у нашей обители, не хотел посетить монастырь, а хотел следовать сразу в другое место. Отец архимандрит Макарий и другие много просили его, он не соглашался. Наконец, пришел и сам батюшка отец Иероним, и едва уже упросили его хотя ради святого великомученика Пантелеимона. После он рассказал отцу Иерониму, что, бывши на острове Патмос, он исповедовался у митрополита Амфилохия и получил у него совет не оставаться в Руссике, ибо Иероним в прелести и все братство ведет за собою в ад. Много наговорил и смутил графа. Граф же, пожив долго в Руссике, и увидев все своими глазами, очень расположился и остался довольным»³⁴⁷.

Но в это же время произошло другое важное, на этот раз радостное, событие. В декабре 1880 года в письме отцы рассказывают о таком важном событии, как приобретение монастырем мощей святого праведного Иоанна Русского. Пантелеимонова обитель стала первым монастырем, принявшим значительную часть мощей святого, «прославившегося там более 100 лет, которому даже составлена и служба, но Его Святейшество нашел, что он не канонизирован Великою Церковью, да и вообще, как бы с упреком пишет, зачем мы приобретаем мощи». Святой Иоанн не раз являл впоследствии великие чудеса, в том числе и во время Первой мировой войны, и сегодня этот святой – один из самых почитаемых в Греции. История с мощами подтвердила духовную трезвость отцов.

Национальная проблема всегда существовала на Афоне, но особенно она стала обостряться в конце XIX – начале XX века, когда политическая система, сложившаяся после Крымской войны, окончательно отмерла. Тогда в мировой политике впервые заговорили о международном статусе Афоне, что автоматически подразумевало резкое изменение всего положения вещей, сложившегося на Святой Горе после падения Византийской империи. До этого момента все национальности, каждая в отдельности, старались использовать дипломатические рычаги для достижения своих собственных целей и выгод. Представители различных монашеских общин обращались или в посольства и консульства своих стран, или к представителям тех держав, которые могли по каким-то своим соображениям оказать им временную поддержку.

Во времена отцов Иеронима и Макария одним из подобных примеров был вопрос и о молдавском ските Иоанна Предтечи. В этом деле отцы этого скита активно прибегали к покровительству румынского правительства, что не вызывало одобрения у отцов Руссика. По-видимому, Игнатьев, к которому, в свою очередь, обратились за поддержкой румынские дипломаты, избрал осторожную позицию и предпочел отправить эту просьбу для рассмотрения в Святейший Синод. Игнатьев наверняка предугадывал негативную реакцию Синода и таким образом снимал с себя ответственность за отказ. Вместе с тем в письме его к старцам Руссика отчетливо проявились и его личные воззрения в отношении афонского национализма.

«Здешнее румынское посольство сообщило нам в копии полученное им прошение дикея и преподобных отцов тамошнего скита Честного Предтечи, зависящего от священной обители Великой Лавры, коим они испрашивают у оного посольства ходатайства и предстательства пред Церковью для разрешения некоторых вопросов, которые они имеют с проэстосами лаврскими.

Поспешило же между прочим сказанное посольство представить нам свою рекомендацию и просьбу. Но Ваше Преподобие, мы уверены, хорошо знает из прежних случаев, что Церковь наша никогда не признавала и не принимала различия народностей и подданств между монахами Святой Горы, а всегда не принимала и настойчиво отвергала таковую идею, как только она появлялась; посему, естественно, надеялась, что и святогорские отцы, имевшие какое бы то ни было подобное, несогласное с канонами и с духом монашеского жития мнение, сообразуются теперь с этим принципом Церкви, которая с недоумением встретила этот поступок преподобных отцов сказанного скита.

После синодального же обсуждения настоящим нашим посланием убеждаем ваше преподобие учинить им и всем прочим (отцам), принадлежащим к другим национальностям и народностям, должные замечания и указать, что Церковь, признавая их монахами, подчиненными ей, не признает за ними никакого иного качества»³⁴⁸.

Совершенно иначе рассматривал вопрос о российском подданстве для русских монахов на Афоне о. Иероним. Для него принцип экстерриториальности был важен лишь с точки зрения обеспечения устойчивости положения Пантелеимонова монастыря в системе церковно-дипломатических взаимоотношений на Святой Горе, сохранения его благосостояния и для устранения формальных препятствий взаимодействия русских иноков с Россией. К тому же он указывал, что и само турецкое правительство признает русских монахов Пантелеимонова монастыря российскими подданными. Скорее всего, в его глазах забота о подданстве противоречила интересам Церкви в целом. Суть пожеланий, с которыми отцы Руссика обращались в этом случае к Игнатьеву, сводилась к тому, чтобы только 200 человек братии монастыря получили официальное покровительство России³⁴⁹.

Отцы монастыря иной раз с сожалением сравнивали эпоху, когда константинопольским посольством руководил граф Игнатьев, с последовавшими после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. временами. В худшую сторону изменилось отношение и греков, и турок к русским монахам. Политические страсти, казалось, готовы были подчинить себе церковную жизнь на Востоке. Пантелеимонову монастырю в значительно большей степени нужна была умная и твердая поддержка русских дипломатов. Однако либеральный, нигилистический и в целом антимонашеский настрой, распространившийся в последней трети XIX века среди широких общественных слоев интеллигенции в России, не миновал и представителей русской дипломатии на Востоке. Отголоски этого можно видеть в жалобах старцев Руссика на неких дипломатических агентов, дававших превратную информацию о русских иноках и по сути поддерживавших антирусскую кампанию, развязанную в греческих газетах.

Но были и последователи Николая Павловича, в меру своего умения поддерживающие его линию. Таким человеком был Александр Иванович Нелидов. В преддверии Русско-турецкой войны 1877–1878 годов он занимал должность советника русского посольства в Константинополе. А. И. Нелидов и Η. П. Игнатьев вели переговоры в Сан-Стефано и подписали мирный договор со стороны России. После двухлетнего переходного периода, когда послом в Константинополе был князь А. Б. Лобанов-Ростовский, посольство возглавил Нелидов. В новой должности он невольно должен был сопоставлять себя с фигурой графа Игнатьева, тем более что такое сравнение делали и остальные. В своей деятельности Нелидов старался продолжать линию Игнатьева и поддерживать, насколько возможно, русские учреждения за границей, к каковым он бесспорно причислял и Пантелеимонов монастырь. Однако, несмотря на опытность и хорошее знание восточных дел, Нелидов не мог сравниться с Игнатьевым ни характером, ни предприимчивостью, ни умением действовать самостоятельно и брать ответственность на себя. Если уж сам Игнатьев в Константинополе не мог избавиться от зависимости с одной стороны от своих сотрудников, которые в силу бюрократического устройства МИД и должностных инструкций часто через голову начальника могли общаться с директором Азиатского департамента МИД в Петербурге и с консулами на Востоке, то не мог избежать этого и Нелидов. При нем посольство в Константинополе постепенно утратило ту силу и авторитет, который сумел доставить ему Игнатьев. Нелидов в огромной степени принужден был считаться с собственными сотрудниками, с петербургскими чиновниками и западноевропейскими дипломатами. И все же, несмотря на большую разницу в возможностях, Нелидов оставался искренним последователем Игнатьева.

Вот как описывают отцы Руссика визит Нелидова на Афон в письме к Игнатьеву от 11 июля 1884 года: «В этот же промежуток времени, двадцать седьмого числа, совершенно неожиданно с нашей стороны посетил нас еще другой Дорогой гость, Его Высокопревосходительство российско-императорский посол Александр Иванович Нелидов. Если бы не прибывший вперед на турецком пароходе из Солуня г. Якобсон, то мы были бы совершенно застигнуты нежданным приездом г. посла. Умышленно ли устроено было со стороны чьей-либо, или в самом деле было испорчено в это время телеграфное сообщение с Афоном, только мы ни посольских телеграмм, ни от наших отцов, ни из Солуня (всех четыре телеграммы) не получили своевременно, а получились они уже по приезде г. посла, чрез несколько часов. Между прибытием г. консула и приездом г. посла мы имели всего несколько часов времени и приготовились к встрече и принятию высокого гостя, как смогли. Из состава бывшего посольства только и было знакомых, что сам Александр Иванович да о. архимандрит Смарагд. После обычных приветствий церковных и внешних г. посол отслушал Божественную Литургию в Покровском храме, затем отобедал и осматривал монастырские учреждения внутри и вне обители. На другой день посол со свитой отправились в Андреевский и Ильинский скиты, при этом [посол] колебался: посещать ли Протат – ведь никто из антипросопов не прибыл в Пантелеимонов монастырь для обычного приветствия и приглашения. Отцы монастыря посоветовали непременно посетить Протат. После прибытия г. посла на наше подворье (конак) на Карее туда уже явились и трое эпистатов для поздравления его с приездом и приглашения.

Встреча г. послу была устроена по порядку, заведенному для высоких лиц. В самом Протате только обменялись обычными приветствиями – тем и покончилось. По прибытии же г. посла в Андреевский скит явились к нему все антипросопы; поблагодарив за посещение, они отделили от себя четырех и попросили беседы с г. послом – здесь было ими высказано о задержании бессарабских денег. Г. посол довольно удачно высказался по поводу их противодействия русским. Конечно ответ был, что они кроткие и незлобивые агнцы, – на что г. посол и возразил, что, когда это окажется на деле, тогда деньги и одной минуты не будут задержаны, да что они даже и не от него лично задерживаются, а по распоряжению в высших инстанциях. Разумеется, всяким обещаниям с их стороны конца не было, – но кто им поверит? В самое время отъезда г. посла из Константинополя в турецкой газете «Торик» появились две статьи об Афоне, в которых сообщалось, что здесь находятся и оружие, и солдаты и т. п., и что на Афон русские едут не ради паломничества на Святую Гору, а руководствуясь политическими целями. А паровой наш катер, судя по статье, стал совершенно поперек горла некоторым греческим монахам, стал для них кошмаром, особенно, когда проезжает мимо их монастырей. По настоянию г. посла редакция турецкой газеты открыла, что производитель упомянутой статьи – архимандрит Пантократорского монастыря Даниил с единомышленниками. Это главный противник русских и по Ильинскому делу, которое никак не разрешится, и по грузинскому»³⁵⁰.

Эту статью Русское посольство не оставило незамеченным и приняло соответственные меры. «Испуганный визирь даже заставляет дать опровержение провокационной статье о русских военных стратегических планах на Афоне – теме избитой, но и всегда актуальной. Более того, редактор газеты спешит выдать и зачинщиков этой агитационной кампании, и автора, и даже члена Протата, пустившего ее в ход. Главное, что турецкие власти явно показывают, что они не будут жертвовать своими интересами в ущерб идеям эллинизма»³⁵¹.

«После посещения обоих русских скитов г. посол возвратился в нашу обитель. Отстоял час бдения под праздник Св. Апостолов, а в праздник была совершена Божественная Литургия Преосвященнейшим Модестом очень торжественно при многочисленном соборе сослужащих. За столом были тосты за государя императора, г. посла, архиерея, вспомнили и вас, незабвенный наш благодетель! Александр Иванович выразился, что время теперь много труднее, чем какое было при вас, что тогда турки были гораздо уступчивее, а ныне сделались подозрительные, и всякое теперь дело с большим трудом достигается. После стола отправились на «Тамани» в Зограф, оттуда заехали в Ксенофонт, как бы для приличия, что и греческий монастырь посетили. По возвращении мы предложили ужин, и затем при колокольном звоне, освещении монастыря и пении г. посол отправился в обратный путь. Нам казалось, что г. посол был доволен приемом и своим пребыванием на Афоне»³⁵².

Обратим внимание, что несмотря на то, что посол занимал позицию почти такую же, как Игнатьев, у него сложились не столь доверительные отношения с монастырем, как у Николая Павловича. Такое взаимодействие с монастырем, как у Игнатьева было совершенно уникальным, это была своего рода симфония, которая продолжалась, даже когда Игнатьев перевелся в Петербург и, когда Игнатьев покинул государственную службу.

Третьего февраля 1886 г. внезапно скончался генеральный консул в Солуни г. Якобсон. По распоряжению посольства и желанию его супруги и с дозволения турецкого правительства, тело его перевезено на Афон в Руссик, где было похоронено при собрании всего братства и паломников, насколько возможно торжественно, у церкви Успения Божией Матери. Было ли это желание самого почившего, осталось для старцев неизвестным. К сожалению, при погребении не присутствовали ни дипломаты, ни родственники. Гроб с телом почившего консула сопровождали из Солуня иеромонах Иоанникий, проживавший там по делам обители, монах Феодосий, находящийся при консульстве в качестве переписчика. Странно, но в русском консульстве в Салониках не оказалось никого из православных русских людей, кто бы проводил г. Якобсона на место его последнего упокоения. С полным усердием обитель отдала почившему духовный долг. Консул был хорошо расположен к Руссику и сделал обители немало добра.

Покойного г. Якобсона даже греки, ругавшие при всяком удобном случае как представителя России, после смерти, к удивлению братии обители, почтили очень сочувственным отзывом.

Однако после погребения греки обвинили русских, что они из политических видов стараются сделать свой монастырь общею усыпальницею всех умирающих на Востоке русских. Об этом новом искушении старцы, разумеется, сразу информировали Игнатьева. На самом деле Руссик поспешил откликнуться на просьбу умирающего об упокоении его тела на Святой Горе и выполнил ее, продемонстрировав свою меру уважения и любви к русским дипломатам – защитникам интересов России и Православия на Востоке.

После смерти консула Якобсона в Солунь был назначен И. С. Ястребов, какое-то время служивший под началом Игнатьева. Отец Макарий очень переживал, что Ястребов не имел перед отъездом встречи с Игнатьевым и не получил от него соответствующие инструкции, что могло бы очень помочь монастырю. «Весьма сожалеем, что г. Ястребов не виделся с вашим сиятельством и не имел личной беседы с вами, которая, конечно, могла бы иметь благоприятное для нас значение. Постараемся, насколько возможно будет, сами побеседовать с ним согласно совету вашему, по сведениям нашим из Солуня его туда ожидают в конце июля».³⁵³ Таким образом русские старцы пытались через Игнатьева влиять на русских дипломатов.

Любопытно, что значительно раньше – в 1874 году возникла подобная история с похоронами российского консула Якубовича. Вот как описывает похороны Якубовича Η. П. Игнатьев в письме к Муравьеву: «Вскоре после отъезда нашего из Солуня консул Якубович заболел и умер скоропостижно, завещав, чтобы его похоронили на Афоне. Товарищ его, консул в Дамаске, Максимов, отвез тело его в Руссик, и, по желанию русского братства, похоронили его близ церкви св. Митрофана, в ограде обители, несмотря на противодействие греков, требовавших, чтобы консул похоронен был на кладбище. Не одобряю настояния русской братии и Максимова, тем более, что геронта-игумен произнес нечто вроде запрещения по этому поводу – против отца Иеронима и участвовавших в погребальном церковнослужении. Обе стороны отнеслись снова к патриарху. Я воспользовался сим, чтобы объяснить св. Иоакиму, что окончательно убеждаюсь в невозможности оставлять долее нынешнее положение дел в обители и в необходимости произвести раздел.

Патриарх преисполнен благих намерений, а равно и большинство членов синода, но духовенство бессильно и руководится вожаками светскими, ведущими церковь к разрушению и гибели. На этих днях увижусь с патриархом и тогда узнаю окончательно, какой результат можно ожидать»³⁵⁴. То есть смерть Якубовича и его погребение на Афоне подлили масла в огонь вражды, захватившей как раз в тот период Пантелеимонов монастырь. История монастыря так описывает эти события: «...После их отъезда (прим. авт. – Η. П. Игнатьева и американского и германского послов) вскоре и генеральный консул отправился в Солунь, а 6 июля обещался быть к празднику святого Великомученика Пантелеимона, но вскоре по приезде покушал мороженного и простудил горло, от чего и скончался 20 июля. Он пожелал быть погребенным в нашем монастыре, куда и был привезен 24 июля в сопровождении консула г. С.

Когда привезли в монастырь тело, в Бозе почившего Η. Ф. Якубовского, то встретили его с подобающей честию, во главе духовника, за отсутствием отца Макария настоятель Андреевского скита священноархимандрит Феодорит, внесли в монастырь, в смоляном гробу и предали погребению честно, с левой стороны алтаря, храма св. Митрофана, греки не хотели пускать в монастырь, но видя что с консулом были два вооруженных каваса, не посмели этого сделать, кавасцы же обошли все коридоры греческого корпуса, греки попрятались, но пришли к игумену и донесли ему что русские хоронят внутри монастыря какой-то еретический труп. За это геронда отлучил их – геронда произнес отлучение, но вероятно не в сознании, потому что через три дня в праздник святого великомученика Пантелеимона иеромонах Иезекииль пригласил русских священнослужителей к игумену за благословением, игумен благословил всех беспрепятственно на служение Литургии»³⁵⁵.

Страшным стихийным бедствием для Пантелеимонова монастыря был пожар 1887 года, уничтоживший Покровский храм. Между храмами Вознесения Господня и Святых равноапостольных Константина и Елены, находящимися над самым алтарем Соборного храма Покрова Пресвятой Богородицы быстро охватил всю верхнюю деревянную надстройку. Из-за тесноты этого места было невозможным противодействие огню, который быстро охватил и крышу Покровского храма. После начала пожара Богослужение продолжалось, но, когда возникла опасность для служащих и молящихся храма немедленно были вынесены святыни: ковчег со святыми мощами, иконы, утварь и ризница. Все святыни выносили в храм священномученика Пантелеимона, как наиболее безопасный для пожара. В этом храме и продолжалось утреннее Богослужение до конца в присутствии небольшой части братии, в основном старцев – не могших участвовать в борьбе с огнем. Пожар в основном прекратился к полудню, но продолжался до половины следующего дня. Особенно он усилился на следующую после пожара ночь, когда начался сильный ветер. Поэтому братия все это время неустанно боролась с пожаром. Пожар уничтожил Покровский храм, Александра Невского и четыре параклиса: Вознесения, равноапостольных Константина и Елены, св. Архангелов и новоустроенную в 1886 году на хорах Покровского храма ктиторского храма преподобных отцов Герасима и Иеронима, пострадал и параклис вмч. Димитрия Солунского. Сгорело до 30 келлий и пострадало до 40 человек, 26 из них пострадало сильно. Таким образом, русское братство в одночасье лишилось главного своего молитвенного пристанища, за год до этого отделанного и расширенного, в котором свободно помещались вся братия и многочисленные паломники³⁵⁶.

«Из достопочтенного письма вашего сиятельства видно лишь о получении вами двух наших телеграфных извещений о постигшем обитель несчастии; теперь, вероятно, получено вашим сиятельством и подробное наше сообщение письменное всего случившегося с нами горестного обстоятельства».

29 сентября 1887 года

«Поистине трудно, казалось бы, и ожидать, чтобы могла быть спасена ризница и утварь из Покровского собора при его устройстве и положении, а также и то, что самоотверженно действовавшие братия никто не только не поплатился жизнию, но и тяжело ушибленных оказалось, по милости Божией, весьма малое сравнительно число – человек семь или восемь. Это из тех, на кого обрушился горевший потолок собора.

Хотя распространению огня воспрепятствовать не было возможности, но распространение его как бы сдерживалось невидимою рукою, и тем давалась возможность спасти из храма святыню и ризницу.

Благодетельным и опытным советам вашего сиятельства относительно работ наших над возобновлением молитвенного нашего пристанища постараемся последовать. Вместо бревен мы и употребили рельсы, лестницы будут, если Господь даст, устроены каменные, а выше думаем устроить металлические. Но вот относительно высоты здания, простите, наружная стена Покровского храма уже возведена на прежнюю вышину.

Справедливо изволите упоминать, что если бы состоялось мое бывшее намерение касательно посещения Новоафонской нашей обители, то еще тяжелее было бы для меня и для братии это наше скорбное посещение. Видно всеблагий Господь благоволил своим отеческим промыслом не совершиться тому моему решению».

Николай Павлович в переписке со старцами по вопросам внешнего положения монастыря и порою дает игумену важные практические советы. Так 8 февраля 1888 г. он пишет по поводу пожара:

«Я говорил отцу Иерониму что меня смущает деревянная лестница при каменных коридорах, и что в случае пожара нельзя будет ничего спасти среди нагроможденных этажей и скученных келий. Мне казалось бы, что при возобновлении сгоревшей части построек надо бы принять за правило не возводить таких многоэтажных строений и делать каменные лестницы, а не деревянные. У нас, в России, стараются избегнуть дерева при каменных зданиях (кирпичных), заменяя бревна – рельсами. Старые рельсы продают очень дешево, в особенности если умело воспользоваться представляющимися случаями».

История киевского имения Игнатьевых в Круподеринцах до конца неизвестна. В письме от 28 мая 1877 года Игнатьев сообщал жене: «Устраивай Круподеринцы, чтобы сделать пребывание для всех приятным»³⁵⁷. А правнук Николая Павловича Майкл Игнатьев сообщает, что, когда Игнатьев приехал в имение в начале 1879 года после отставки от дипломатической службы, там «был лишь небольшой украинский дом, выбеленный известью, в три этажа, с тремя флигелями, построенный еще Николаем Игнатьевым в шестидесятые годы... Неподалеку от усадьбы стояла церковь, крошечная кирпичная копия Святой Софии»³⁵⁸.

Супруга Николая Павловича – Екатерина Леонидовна Игнатьева, урожденная княжна Голицына, была богата, ей принадлежало несколько имений, в том числе Круподеринцы – в Казатинском уезде Киевской губернии. Приезжая в Круподеринцы во время летних отпусков, Игнатьев со страстью предавался сельскохозяйственным занятиям. Однако обширные проекты сельскохозяйственных преобразований, как правило, терпели крах, и жене, практической женщине, с трудом приходилось спасать положение»³⁵⁹.

В 1895 году по проекту А. Н. Померанцева здесь была построена кирпичная церковь-усыпальница; в 1896 году – четырехэтажная мельница на реке Рось. В церкви в 1908 году был похоронен Η. П. Игнатьев; в 1914 году – его дочь, Екатерина, погибшая в Первую мировую войну, 17 ноября 1914 года; в 1917 году – его жена, Екатерина Леонидовна. В глубине церковного двора был возведён памятный крест на массивной каменной глыбе, по сторонам которой – четыре старинных корабельных якоря – памятник лейтенанту В. Игнатьеву и другим морякам, погибшим в Цусимском сражении, установленный матерью и вдовой лейтенанта к 10-летию битвы. Церковь-мавзолей Рождества Богородицы в Круподеринцах построена в 1895 году графом Н. Игнатьевым в качестве родовой усыпальницы. При проектировании храма архитектор А. Н. Померанцев избрал в качестве образца кафедральный собор Святого Александра Невского в столице Болгарии Софии.

Так тесно Игнатьев связал свою жизнь с Афоном, не мог представить храм в своем имении в каком-либо ином стиле, чем византийском. Иконы также должны были напоминать об Афоне. Афонское письмо очень нравилось Игнатьеву, поэтому он обращался к монастырским отцам с просьбой написать иконы сначала для часовни, а потом и для храма. Пятого октября 1886 года в Круподеринцы были высланы две иконы: Пресвятой Богоматери, именуемой «Скоропослушница», и св. апостола Павла.

А 9 мая 1887 года Игнатьев благодарит «за великолепные св. иконы, предназначенные для семейного склепа-часовни. Поистине – чудное писание, достойное св. Афона! Сегодня, помолившись, поставили св. иконы и освятили часовню. День будет памятный для нас. И все население с благоговением приняло афонское благословение, выразившееся в доставке двух благолепных икон».³⁶⁰

Весной 1898 года Николай Павлович написал в Пантелеимонов монастырь, что намерен воздвигнуть в киевском имении, в с. Круподеринцы, каменный храм в византийском вкусе со склепом в подклети, где и граф надеялся найти последнее пристанище. В день пятидесятилетнего юбилея (и офицерского чина) царской службы Игнатьева совершилась закладка этого храма. В ответ на приветствие императрицы Марии Федоровны по телеграфу Николай Павлович доложил Ее Величеству; что закладывает храм как знак благодарности Господу Богу всемогущему за то, что ему дано было прослужить четырем царям (Николаю I, Александру II, Александру III и Николаю II) на пользу родины. Постройку храма планировалось завершить к осени 1900 года. «Сердечно желаю, чтобы св. иконы, которые будут украшать мой семейный храм, были писаны на Св. Афоне, в обители Пантелеимона, с которою связывает меня столько воспоминаний», – добавляет Игнатьев³⁶¹.

«Препровождая Вам при сем рисунок иконостаса, сделанный Померанцевым, с точным обозначением размеров св. икон, покорнейше прошу Вас не отказать мне в выполнении сего заказа Вашими иконописцами. При рисунке, на котором иконы занумерованы, приложен, для большей ясности, список, в котором точно означено содержание икон. Благоволите приказать рассмотреть внимательно список этот, по сравнению с чертежом, и известить меня, может ли мое желание осуществиться, и сколько именно я буду должен обители Вашей за предпринятую работу. Разумеется, иконы должны быть писаны по лучшим имеющимся у Вас образцам, мне большею частью знакомым, на кипарисных досках, с соблюдением размеров, означенных архитектором. Желательно, чтобы иконы были изготовлены к концу осени будущего года, но лучше, чтобы было все успешно изображено, чем сделано наскоро, недостойным для обители св. Пантелеимона образом», – пишет граф Николай Игнатьев 19 августа 1899 года³⁶².

Из обители ответили 18 сентября 1899 года, что с удовольствием надеются осенью будущего 1900 года с выполнить этот заказ, и просили Игнатьева как «благодетеля и ктитора» принять работу в дар в качестве приношения «Вашей семейной церкви от имени благодарной обители нашей в память оказанных Вами ей великих благодеяний и таким образом связать духовными узами еще более оную с Вашим незабвенным именем чрез св. церковь, где будут поминаться имена ктиторов и создателей оной навсегда»³⁶³. Эти слова как нельзя лучше характеризуют отношения, сложившиеся у графа Игнатьева с Русским монастырем на Афоне, которые не прекратились и не ослабли со смертью старца Иеронима и архимандрита Макария, с уходом графа с должности посла в Константинополе.

Потом отцы монастыря просили сделать и прислать на Афон шаблоны для икон верхнего яруса иконостаса, т. е. выкройки из бумаги тех икон, которые не являются прямоугольными, а представлены разными фигурами. Это нужно для того, чтобы можно было по ним потрафить фигуристые иконы для означенных мест в иконостасе. Все условия, указанные в письме, братия обещалась выполнить в точности. Рисунки намеревались выбрать самые лучшие и тщательно исполнить.

4 ноября 1900 года граф уведомил игумена о. Андрея, что иконы для храма в имении были получены и ему понравились.

27 ноября 1900 года архимандрит уведомил Игнатьева, что многочисленная братия возносит свои молитвы, чтобы всеблагий Господь укрепил его силы и сподобил бы братию монастыря увидеть графа и «приветствовать лично в стенах нашей смиренной обители».

И после этого добавил: «Примите Ваше Сиятельство отправляемые нами св. иконы для Вашего св. храма в знак незабвенной о Вас памяти и благодарности за Ваши многие труды и старания ко благу нашей св. обители, которая приносит Вам эти св. иконы в дар и благословение».

Потом, правда, Игнатьев спохватился, что забыл о запрестольной иконе и просил написать ее на кипарисной доске и изобразить на ней Вознесение Господне, но не добавлять в руки Спасителя хоругвь.

Некоторые, действительно, сомневаются в каноничности изображения Спасителя с хоругвью в руках, но только на иконе Воскресения Христова, а не Вознесения. О чем старцы сразу поведали Николаю Павловичу. «Просим только разрешить наше недоумение: Вы изволите писать, чтобы икону Вознесения Господня изобразить без хоругви? То не вкралась ли ошибка в наше чтение?

С хоругвию пишут теперь только Воскресение Христово. Посему просим Ваше Сиятельство повторить нам какое изображение Вам желательно иметь на запрестольной иконе: Вознесения Господня или же Воскресения Господня (без хоругви)?»

Недоразумение было разрешено, и в обители написали икону Вознесения. «Запрестольная икона Вознесения Господня будет приготовлена к июлю месяцу и отправлена в имение Ваше для устрояемого Вами семейного храма», – пишут Игнатьеву из обители в апреле 1901 года.

Этим закончилась совместная деятельность бывшего посла и Русского Пантелеимонова монастыря по благоустроению храма и написанию икон.

Братья архимандрита Макария (Сушкина) – Василий Иванович и Иван Иванович – несли нелегкое послушание: они были фактически доверенными лицами монастыря в Петербурге. Их хорошо знал Игнатьев, часто по просьбе брата они обращались с теми или иными вопросами к графу. Всякое доброе дело не обходится без искушения: и грянул гром, братья были арестованы. Вот как пишет об этом отец Макарий Игнатьеву 24 августа 1885 года: «При всех этих обстоятельствах одно отрадно и для них, и для моего сердца, что вина их неосторожной, необдуманной раздачи денежных сумм произошла не по причине сознательного злоупотребления, а от излишнего доверия их, к чему братьев понуждало одно лишь доброжелательство. Ясным доказательством сего служит то, что при описи и основной, и запасный капиталы найдены целыми».

Тюремное заключение вскоре заменено домашним арестом из-за болезни обоих. Особенно сильно болел Иван Иванович, находившийся буквально при смерти. Но обоим были запрещены свидания и даже посещение богослужений, что было особенно тяжело.

В доме брата Ивана Ивановича находились билеты «на предъявителя», принадлежащие нашей обители, внесенные в их (братьев) банк и купленные для обители братьями же. Все эти билеты на сумму до тридцати пяти тысяч хранились под особою надписью монастыря – «Руссик». В числе их были билеты на суммы, хранящиеся в их банке, так и в другие, и в Государственный банк – все эти билеты при описи имущества их были изъяты, и записка с надписью о принадлежности билетов монастырю была снята. Кроме того, тогда же были изъяты и денежные письма благодетелей обители, которые чрез Ивана Ивановича пересылали свои жертвы на Афон. Братья бомбардировали отца Макария горькими сообщениями о своем скорбном положении и сознании своей невинности.

Дело Сушкиных неспешно двигалось к завершению и было назначено к разбирательству в Московском окружном суде в ноябре 1886 года. 28 октября 1886 года архимандрит Макарий просил Николая Павловича «подействовать на графа Муравьева» для достижения более благоприятного решения по делу. По мнению игумена монастыря, братьями не было «совершено никакого сознательного злоупотребления, а вполне лишь одна их ошибка и неумелость, а притом в этом случае желание их помочь несчастию или разорению ближних подвергло их этой собственной катастрофе»³⁶⁴.

Все обстоятельства этого дела нам неизвестны, но вполне понятно, что исход его очень волновал отца Макария, так что мудрому графу Игнатьеву приходилось осторожно призывать игумена к взвешенным действиям: «Правда ли это говорят газеты о Вашем приезде в Россию, в г. Орел, в течение нынешнего лета? Несмотря на все желание видеться с Вами, достопочтеннейший и искренне любимый отец, я не верю такому намерению Вашему, пока не получу от Вас непосредственно уведомления. Опасаюсь, что такая поездка может повредить Вашему здоровью и совпасть с неприятным для Вас процессом братцев Ваших, что было бы крайне прискорбно»³⁶⁵.

По материалам тульского историка Ирины Парамоновой: «Часть финансовых средств монастыря лежала на счетах Тульского городского общественного И. Д. Сушкина банка, которым управляли братья Иван и Петр Сушкины. В 1886 году банк признали банкротом: крупнейшее кредитное учреждение Тулы разорили махинации братьев Сушкиных. Убытки кредиторов измерялись в 1847000 рублей. В число обманутых вкладчиков попал и Русский на Афоне Пантелеимонов монастырь, потерявший при крахе банка 70 тысяч рублей»³⁶⁶. По приговору Московской судебной палаты в 1890 году Иван и Петр Сушкины получили по 6 лет сибирской ссылки в Томскую губернию. По прибытии туда они записались в мещане, торговали и в 1895 году вернулись в Тулу. Из речи защитника И. И. Сушкина адвоката С. А. Андреевского можно заключить, что доверчивостью братьев воспользовались мошенники, которые взяли крупные ссуды и разорили банк. В любом случае любивший своих братьев, выступавших долгие годы в качестве благотворителей монастыря, архимандрит не дожил до этого решения суда и был избавлен от тяжелых душевных мук.

23 ноября 1886 года архимандрит Макарий кратко сообщает Игнатьеву:

«Здесь на Святой Горе пока все по-прежнему, будущее же в деснице Божией, и Ему Единому ведомо. Его святая воля да будет!

В обители у нас гостит вчера прибывший почетный посетитель – вице-директор Святейшего Синода Сергей Васильевич Керский – пробудет, кажется, самое недолгое время»³⁶⁷. Интересно, что отец Макарий, знавший о цели визита Керского, не обмолвился о ней такому близкому человеку, как Игнатьев. Видимо, произошло это потому, что цель визита была секретной.

Посещение Керского имело маленькую предысторию. В полицию в Петербурге поступило некоторое сообщение о готовившемся нападении на Пантелеимонов монастырь. Сообщение было, конечно, передано обер-прокурору Победоносцеву. Начиналось оно привычными для таких случаев словами: «Совершенно секретно».

«Все усилия партии социалистов направлены теперь к тому, чтобы заручиться средствами и теперь, наконец, по мнению эмиграции, эти усилия должны увенчаться успехом. Из России в скором времени ожидаются две личности, которые отправляются в Константинополь, а оттуда на Афон, где под видом поступления в монашество водворятся в одном из монастырей и употребят все старания для того, чтобы завладеть громадным, до двух миллиардов достигающим, денежным капиталом, накопившимся с давних лет в монастыре Руссик. В этом монастыре готовится подкоп, начатый несколько лет назад, которым имел намерение воспользоваться в 1884 году известный анархист Калмыков, набравший шайку в Болгарии и с нею отправившийся для освобождения Македонии с целью затем пробраться на Афон, но так как он убит был в стычке с турецким отрядом, то это намерение не осуществилось. План подкопа, бывший у Калмыкова, доставлен кружку анархистов с сообщением, что в монастыре Руссик уже более года проживает анархист поляк по профессии живописец, специально занимающийся иконописанием, который пользуется там большим почётом и доверием и, не навлекая на себя никакого подозрения, работает над подкопом и обладает самыми точными сведениями о хранилище, где помещается сказанный капитал. Ожидается только прибытие двух упомянутых лиц из России для того, чтобы приступить к делу похищения.

Лица эти могут быть снабжены болгарскими паспортами и рекомендацией к пребывающему в Константинополе болгарскому экзарху Иосифу для устранения препятствий к принятию их в один из афонских монастырей. Оба воспитывались в семинарии, принадлежат к духовному званию и хорошо знакомы с церковными обрядами»³⁶⁸.

Далее было получено дополнительное уведомление, что поляка зовут Иосиф Заржицкий.

Для проверки этих фактов обер-прокурор снаряжает на Афон секретной миссией своего помощника, С. В. Керского. Он прибыл на Афон 21 ноября 1886 года, три дня провёл в Пантелеимоновом монастыре, затем путешествовал по Святой Горе. Его донесение К. П. Победоносцеву – одно из интереснейших и объективнейших свидетельств о жизни монастыря того периода. Вот что обнаружил Сергей Владимирович в русском монастыре:

«...На Афон я прибыл 21 ноября 22 и 23 молился в монастыре св. Пантелеимона 24, 25, 26 и 27 путешествовал на муле по Афонской горе и посетил многие монастыри, скиты и келлии (в том числе Иверский, болгарский и все русские). 28 и 29 говел и причастился. С 1 на 2-ое декабря отплыл с Афона, 6 декабря вернулся в Одессу. В Константинополе посетил посла, генерального консула, архимандрита Арсения и экзарха Иосифа. Более всего я занялся монастырём св. Пантелеимона. Игумен монастыря архимандрит Макарий, от всей души благодарен Вашему Высокопревосходительству за сообщения, сделанные ему предусмотрительно и вовремя, и решил немедленно принять все необходимые меры предосторожности. Он рассказывает также: если задумано покушение на монастырскую казну, оно может быть приведено в исполнение двумя способами: или захватом в плен монастырского эконома, или же игумена, где-либо вне монастыря, на дороге, и требованием за них огромного выкупа (подобные факты случались на Св. Горе) или же поджогом части монастыря, чтобы в общем переполохе заняться грабежом. Но подкопа быть не может, так как монастырь, все его здание, построено на каменистой почве, на мелких и крупных, взаимопереплетающихся, каменных глыбах, внутри толстой каменной ограды и на (неразборчиво) максимально тесном пространстве при густоте и тесноте населения, что всякое необычное действование было бы скоро замечено. Подкоп считаем поэтому невозможным, по случаю появления в монастыре подозрительных людей, и такие люди, обыкновенно, выпроваживались. Поляка-живописца в монастыре нет. В иконной мастерской занимаются только двое: монах, живущий 25 лет в монастыре, и при нём ученик – мальчик лет 17, грузин. В иконной лавке сидит монах лет 50-ти от роду. На паспорт вновь прибывающих обращается самое строгое внимание, а теперь оно усилено. Желающих поступить в число братии держат на испытании от 4 до 6 месяцев, и потом уже принимают, назначая на долгие сроки в чёрные труды, под строгим присмотром и с обязательством ходить ко всем службам церковным. По заявлению о. Макария, Руссик не имеет не только 2 миллиардов, но и двух миллионов; монастырские суммы хранятся в московском банке, а в монастыре имеется наличными не более 2000 лир (около 20 т. р. серебром), частью у отца эконома Павла. В монастырской кладовой самые ценные и удобные для похищения вещи – церковные сосуды, их немало, но особенно дорогих нет.

Руссик – лучший монастырь на Афоне по своему внутреннему строю и совершенно русский по духу. Монастырь общежительный. В основу его положено безусловное и полное послушание настоятелю, труд и молитва. Богослужения весьма продолжительные. В праздники они длятся от 14 до 18 часов в сутки, постом тоже. Бдение под праздник св. блгв. кн. Александра Невского началось в 6 часов вечера и окончилось в пятом часу утра. Один псалом «Благослови, душе моя, Господа» пелся час с четвертью, пелись все стихи и каждый стих с припевом, пелись все полиелейные псалмы, избранные псалмы и 30 раз величание; 3 раза во время бдения читались поучения. Поют просто, так сердечно и трогательно, что такое пение, полагаю, способно потрясти даже каменные сердца и неописуемою небесною радостью преисполняет души человеческие. Да, нигде не умеют так торжественно и достойно величия Божия славить Господа; как в монастыре св. Пантелеимона – молятся на всех ектениях, где по уставу положено, «о Благочестивейшем Государе нашем...»³⁶⁹ (поминая при этом, помимо Августейших особ, что в России оставлено) «о Св. Прав. Синоде», «о Святой Горе сей, о св. обители сей, об отечестве нашем и всяком граде и стране...» Ваше имя, имя супруги Вашей Екатерины Александровны, Владимира Карловича, поминают на всех великих и сугубых ектениях и при великом входе на литургии. А сколько молебнов за Вас отслужили?! – В монастыре служится ежедневно, в разных церквях, не менее шести литургий, а в праздники от 12 до 18. Сам отец Макарий служит литургии ежедневно, в течение почти 30 лет, исключая лишь случаи, когда бывает болен. Всех церквей в монастыре и его скитах свыше 40, больших и малых (параклисов). Сведения о других русских обителях, об отношениях к ним греческих монахов, о способах разрешить и удовлетворить просьбу грузин относительно Иверского монастыря, о необходимости и средствах устроить в Константинополе русскую школу, позвольте мне представить уже по возвращении в Петербург»³⁷⁰.

Таким образом, довольно нелепый донос в полицию послужил тому, что мы получили весомое и беспристрастное историческое свидетельство о духовной жизни Русского Пантелеимонова монастыря на Афоне.

Необычайно теплое и благоговейное отношение к Пантелеимонову монастырю Николай Павлович Игнатьев сохранил до конца своих дней. На рубеже XX века уже архимандриту Андрею, игумену монастыря, он писал 19 августа 1899 года: «Хотелось бы мне в будущем году иметь возможность Вас посетить на Св. Афоне и вспомнить старину. Не знаю, как Бог даст. Поручая себя и семейство мое Вашим святым молитвам и посылая сердечный привет св. обители Вашей, прошу не забывать неизменно преданного Вам искренне».³⁷¹

Из обители отвечали своему ктитору и многолетнему благодетелю 18 сентября 1899 года: «С несказанною радостию прочли мы те Ваши строки; в которых Вы выражаете желание посетить нас на Афоне. Да исполнит Господь благое желание Сердца Вашего на утешение Вам и всем нам на великую радость».³⁷² В искренности этих слов нет оснований сомневаться. Но Господь не исполнил этого желания Николая Павловича.

Игнатьев сообщал в обитель о проблемах своей семьи; например, писал о тяжелой болезни сына или о смерти отца. Часто просил молитв. Делал он это кратко, так что, как может показаться, не хочет долго отвлекать внимание старцев на нужды своей семьи. Даже о страшном злодеянии, убийстве его брата он говорит кратко: «Сердечное письмо ваше и привет любезной братии по случаю постигшего меня горя – убиения революционерами незабвенного брата моего, друга всей жизни моей, получил я только вчера здесь в Ницце... Сердечно благодарю Вас и всю братию за сочувствие моему горю»³⁷³. И далее довольно подробно о постигшей обитель напасти – пожаре. По сохранившимся письмам можно сделать вывод о том, что Игнатьев всегда сдержанно сообщал о своих личных бедах и неприятностях, которые как из рога изобилия сыпались на него. Даже о крахе его главного начинания и о своем разочаровании в деле всеславянского единства он пишет на удивление кратко:

«Неисповедимы судьбы Божьи! Что творится теперь в Болгарии! Вы легко можете себе представить, как мне все это прискорбно и тяжело. Глупости и недобросовестности человеческой нет, кажется, пределов. Стараюсь и не думать, и не говорить о том, что теперь происходит на Востоке, но из памяти своей не вышибешь пятнадцатилетних трудов (директором Азиатского департамента и посланником). Держу себя нравственно в руках, поддерживая дух смирения и забвения дурного. Да будет во всем воля Божья»³⁷⁴.

О трудностях его жизни, борьбе с надвигающейся революцией и помощи Пантелеимоновой обители граф Николай Павлович Игнатьев писал 8 февраля 1888 года: «Со всяким годом тягота жизни как будто увеличивается. Столько забот, хлопот, тревог, и так часто видишь черные тучи со всех сторон, что лишь молитва, воспоминания прошедшего и вера в будущее, соединенная с надеждою на благость Всевышнего, поддерживают бодрость духа...»³⁷⁵

Игнатьев не просто любил русскую обитель, но буквально жил ее нуждами и интересами, и, несомненно, молитвы старцев поддерживали его всю жизнь.

«Часто приходится мне беседовать об Афоне и выставлять достоинства обители св. Пантелеимона и живущих в ней русских людей. На этих днях, бракуя здешний церковный фимиам, я восхвалял брату моему, графу Алексею Павловичу, тот фимиам, который раза два я выписывал с Афона, чрез Ваших монахов. Брат поддерживает благолепно служение в нашей домовой церкви, перешедшей к нему по наследству от покойной матери нашей. Вследствие моего хваления Алексей Павлович обратился ко мне с просьбою выписать от вас несколько фунтов церковного фимиама, употребляемого в ваших храмах, ручаясь, что он заплатит, с благодарностью, стоимость драгоценной присылки. Благоволите приказать выслать благовонное курение на имя брата моего или же на мое имя в Петербург»³⁷⁶.

О том, что Игнатьев немало сделал для того, чтобы дух и традиции афонского Пантелеимонова монастыря проникали в Россию и способствовали возрождению русского монашества, свидетельствует письмо Николая Павловича от 19 декабря 1886 года: «Часто думаю о Вас и мысленно переношусь на Афон. Очень хотелось бы мне сподобиться хотя еще раз в жизни лицезреть Святую Гору, помолиться в обители Вашей и с Вами лично побеседовать по душе, как бывало в старину. Скорблю и сожалею, что Вы, глубокоуважаемый отец архимандрит, – как доходят до меня с разных сторон слухи, – после тяжелой утраты дорогого и вечнопамятного старца отца Иеронима несколько упали духом, изменились и ослабли телесно. Да сохранит Вас Господь на многие и многие лета; но меня озабочивает будущность обители, распространившейся при общих усилиях наших и пустившей глубокие корни и широкие ветви на Руси. Надо при жизни Вашей укрепить внутренний строй обители на твердом основании, не подверженном колебаниям и личным, случайным влияниям; необходимо охранить плодотворную деятельность обители как зеницу ока и тщательно сохранить живущий в ней дух отца Иеронима и Ваш, заведенный Вами распорядок, дисциплину и нравственно-духовное направление, которое должно быть присуще обители Св. Пантелеимона из рода в род на славу церкви Христовой, св. Афона и России, нашего дорогого отечества. Качества, отличающие ныне русскую обитель, не должны умаляться, а совершенствоваться при твердом, настойчивом и бдительном управлении.

Желая всегда – как Вам давно известно – добра Вашему общежитию, привязанный сердечно лично к Вам, досточтимейший отец архимандрит, и дорожа крепко славою обители Вашей, я как ктитор ее чувствую сердечную потребность предложить Вам скромный и искренний совет мой в надежде, что он мог бы послужить на пользу, содействовать укреплению внутреннего строя обители и обеспечению ее процветания, независимо от прискорбных утрат и изменения личностей, Вас окружающих. Памятны мне недоразумения, испытанные Вами в 1874 году, но тогда еще были живы многие старцы, сошедшие уже в могилу! А потому мне, казалось бы необходимым, чтобы Вы, призвав благословение Всевышнего, озаботились бы также, пользуясь благоприятным временем и не откладывая до будущего, оградить права Вашего отеческого (патриархального) правления и служебный порядок обители посредством разумного устава и соборного совета, по примеру Киево-Печерской лавры и некоторых других лучших обителей»³⁷⁷.

Из этой цитаты видно, что Игнатьева беспокоила будущность обители, как бы не пошатнулось общежитие после игумена Макария (Сушкина). Хорошо знакомый с афонской жизнью, он знал, что это вполне вероятно, и поэтому предлагал ввести «разумный устав» и поддерживать порядок соборным советом старцев³⁷⁸.

В свою очередь Игнатьев делал все возможное, чтобы ложные слухи об обители, так легко подхватываемые либеральной прессой, не распространялись в России. Так, в письме от 12 марта 1891 года Игнатьев пишет о ложных толках и своем противодействии им путем объяснений с влиятельными лицами. Приходится признать, что в те годы обитель имела надежную защиту в России.

«Молю Бога, чтобы все было благополучно в Св. обители Вашей, и чтобы добрая слава братства сохранялась ненарушимо навеки. С своей стороны, оставаясь неизменным благожелателем Вашим, я употребил все зависящие от меня способы для устранения ложных толков и известий. Неблагоприятные слухи в Петербурге еще не прекратились совершенно, но поутихли значительно после данных, кому следует, объяснений»³⁷⁹.

Отцы монастыря молились обо всем семействе Игнатьева, о молитвах Николай Павлович совершенно искренне просил в каждом письме. Также благодарили за то, что, по собственным словам Игнатьева, «Бог помог мне сделать для обители святой на Кавказе также, в Москве и Петербурге!» Для графа Игнатьева самым большим утешением служило преуспеяние афонских учреждений в России. «Молю Всемогущего, чтобы он даровал им благодать служить всегда примером добрым для верующих соотечественников и в назидание всем православным. Дай Бог, чтобы обитель Ваша не оскудевала людьми достойными, продолжателями подвигов моих старых друзей, которых я глубоко чтил – отцов Иеронима, Макария, Арсения и др.» И в этом же письме от 23 октября 1899 г. Игнатьев вновь пишет: «Радостным днем для меня будет тот день, в который Господь сподобит меня снова посетить обитель Вашу, согласно моему горячему желанию»³⁸⁰.

Во время посещения обители старец Иероним и архимандрит Макарий благословили Игнатьева иконой великомученика Пантелеимона, и с тех пор Игнатьев особо почитал великомученика. Эту икону он повесил в больнице для бедных, а сам часто прибегал к помощи святого, как это видно из строк его письма архимандриту Макарию: «Неизменно близки и дороги Вы нашему сердцу, и я продолжаю смотреть на св. обитель Великомученика Пантелеимона как на нечто родное. Здесь у нас в деревне устроен покой для приема и дарового ухода за больными, приезжают крестьяне за двадцать, тридцать и более верст, и мы всех наделяем лекарствами и т. п., но над входною дверью поставлена икона Св. Пантелеимона, которою Вы и почивший отец Иероним меня благословили в первый приезд мой на Св. Гору. Бог помогает нам облегчать многих страждущих, и мы всегда внушаем больным, чтобы просили помощи у св. великомученика-целителя»³⁸¹.

В этом же письме он высказывает соболезнование о постигшем обитель новом бедствии – пожаре – и высказывает ставшее обычным для гражданина России, охваченной революционными пожарами и брожениями, подозрение о злоумышлении. «Скорблю о постигшей обитель Вашу, близкую моему сердцу, беде – пожаре. Благодарю Бога, что ущерб нанесен сравнительно не столь значительный, как если бы загорелись здания монастырские. Не поджог ли это? Откуда вышел злодей – не от греков ли, а еще обиднее и досаднее, если тут злобствовал русский проходимец, появившийся под личиною богомольца. Теперь Бог, карая нас за проникшее в Россию безверие, упадок нравственности и чувства патриотического долга, наслал на Русь тяжкие испытания, выразившиеся повальным сумасшествием и злодейскими деяниями, омрачающими всю нашу жизнь. Пора воспрянуть честным православным людям и одолеть нечестивцев. Молю усердно Вездесущего и Всемогущего помиловать Русь и направить моих соотечественников на путь истинный, избавив от космополитического обезьянничества, ныне преуспевающего на нашей родине. Ваши святые молитвы могут много содействовать прекращению постигших нас бедствий. С Св. Афона придет луч света в существующую тьму, под покровом Царицы Небесной»³⁸².

Из этого письма мы видим глубокую скорбь православного человека о том, что Россию в те годы все сильнее и сильнее затягивал безбожный революционный водоворот, и вырваться из этой стремнины граф Николай Павлович надеялся с помощью благодатного влияния Святого Афона. Революция уже тогда принесла горе в его семью. 9 декабря 1906 года в Твери в перерыве губернского собрания около 17 часов его родной брат Алексей Павлович Игнатьев был застрелен 6 выстрелами из револьвера эсером Ильинским. Это было одно из последних писем Игнатьева на Афон. Последовавшая 20 июня 1908 года кончина разорвала его земную связь с русским монастырем Св. Пантелеимона.

Закончить этот раздел хочется словами архимандрита Макария, высказанными им Николаю Павловичу Игнатьеву в письме 11 октября 1875 года. Хотя это слова личной благодарности, но к ним могли бы присоединиться все насельники обители. «Воистину, только ваша великая душа может, при помощи Божией, так оживотворять всех ищущих назидания и утешения в страдальческом положении своем! В вас, великий мой и бесценный благодетель, находил я отраду душе и сердцу под посланным мне свыше крестом; вы составляли для меня все – отца духовного, наставника и защитника, что исповедую пред всей вселенной; каждый шаг моего недостоинства в вашем местопребывании я благословлял с излиянием благодарения пред сердцеведцем о ниспослании мне в лице вашем такого высокого покровителя и истинного друга во дни мрачного состояния, вверенного мне Господом братства.

Прием ваш всех, жаждущих слышать от вас слово утешения, драгоценен пред очами Божиими. Беспечальные счастливцы века сего не могут оценить оной великой заслуги вашей, они нередко смотрят на это даже с порицанием, не понимая благодеяния, доставляемого вами страждущим, нуждающимся в ободрении и советах, чем одарил вас Дух Святый. Но если круговращающиеся среди развлечений мирских не понимают той высокой христианской добродетели, которую вы совершаете, скажу, ежеминутно, то вполне ведает ее и ценит всевышний Дароподатель и Всеблагий Мздовоздаятель – Он воздаст вам сторично за усугубление данного вам таланта, еже и буди, буди!

Простите, высокий делатель христианских добродетелей и великий защитник русских, за утруждение вас моим лепетом! Я вполне знаю, что вы приимете строки эти не за набор льстивых словес, а за истину, прочувствованную не только мною, но и всею обителию нашею»³⁸³.