Глава 1. Священномученик митрополит Кирилл (Смирнов) как глава «правой» церковной оппозиции. Круг его ближайших последователей

Священномученик митрополит Казанский Кирилл в завещательном распоряжении святого Патриарха Тихона от 7 января 1925 года был указан первым кандидатом на должность Патриаршего Местоблюстителя¹³³. Именно его в первую очередь святитель Тихон желал видеть своим преемником во главе высшего управления Русской Православной Церкви. Такой выбор Святейшего Патриарха был, конечно же, не случаен: известный ещё с начала 1900-х годов как один из самых ревностных и безупречных архипастырей, ничем не запятнавший себя с начала смут революционного времени, к середине 1920-х годов среди российских иерархов святитель Кирилл имел авторитет, вероятно, наиболее стойкого исповедника Православия.

Начиная с 1919 года, митрополит Кирилл постоянно подвергался арестам¹³⁴. В 1922 году за активное противодействие обновленцам в Казанской епархии святитель Кирилл был в очередной раз арестован и сослан в Зырянский край. Очень ярко готовность священномученика Кирилла стоять за правду, чего бы ему лично это ни стоило, проявилась летом 1924 года, когда он был на короткое время освобождён и доставлен в Москву. История эта, как известно, была связано с попыткой начальника 6-го («церковного») отделения СО ОГПУ Е. А. Тучкова навязать Патриарху Тихону союз с одним из самых одиозных деятелей обновленчества – В. Красницким. Очередная интрига Тучкова тогда уже почти удалась, и Русскую Церковь могла бы жать новая большая беда. Священномученик Кирилл сделал всё, чтобы убедить святителя Тихона отказаться от всяких переговоров с Красницким. После этого он был спешно возвращён назад в Зырянский край¹³⁵.

Вероятно, под впечатлением проявленной в том эпизоде непоколебимости митрополита Кирилла святитель Тихон и составил своё последнее завещательное распоряжение. В составленном ранее, в ноябре 1923 года, завещании Патриарха священномученик Кирилл был указан не первым кандидатом на местоблюстительство, а вторым после митрополита Ярославского Агафангела¹³⁶.

Органами власти из поведения митрополита Кирилла также были сделаны свои выводы: ими были приложены усилия к тому, чтобы не допустить его к возглавлению Русской Церкви по кончине святителя Тихона. Срок ссылки священномученика Кирилла заканчивался в конце 1924 года, уведомление об этом и разрешение явиться для получения документов на проезд к месту постоянного жительства он получил ещё перед кончиной Патриарха, но затем без всяких объяснений был задержан в отдалённом выселке Зырянского края ещё более чем на год¹³⁷. В результате, поскольку ни митрополита Кирилла, ни митрополита Агафангела в апреле 1925 года не оказалось в Москве, Патриаршим Местоблюстителем стал митрополит Крутицкий Пётр¹³⁸.

В соответствии с волей Святейшего Патриарха и митрополит Пётр в завещании на случай своей кончины от 5 декабря 1925 года указал на священномученика Кирилла как на своего первого возможного преемника¹³⁹. Можно предположить, что и при жизни своей священномученик Пётр не усомнился бы передать митрополиту Кириллу местоблюстительские права, если бы у того появилась реальная возможность их восприять. Во всяком случае, как видно из послания митрополита Петра от 1 января 1927 года, окончательное решение вопроса о местоблюстительстве им предполагалось при обязательном участии митрополита Кирилла по возвращении последнего из ссылки¹⁴⁰.

До некоторых пор особое положение митрополита Кирилла в связи с патриаршим завещанием признавал и Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий. В мае 1926 года он писал митрополиту Агафангелу: «Впрочем, завещание Святейшего, хотя оно уже и использовано для своей цели (Местоблюстителя мы имеем), и теперь не утратило для нас своей нравственно, а пожалуй, и канонически обязательной силы. И если почему-то митрополит Пётр оставить должность Местоблюстителя, наши взоры, естественно, обратятся к кандидатам, указанным в завещании, т. е. к митрополиту Кириллу, а потом и к Вашему Высокопреосвященству»¹⁴¹.

Митрополит Агафангел, отказываясь в июне того же года от местоблюстительства, писал митрополиту Петру: «При сём позволяю себе рекомендовать Вашей Святыне передать вместо меня Патриаршее местоблюстительство первоиерархам Кириллу, митрополиту Казанскому, или Арсению, митрополиту Новгородскому»¹⁴². Существует свидетельство о том, что это предложение митрополита Агафангела очень не понравилось Е. А. Тучкову. «Нельзя ли без м[итрополита] Кирилла?» – спросил он. «Нет, нельзя, он первый кандидат в Местоблюстители, без него всё будет незаконно», – ответил ему Ярославский митрополит¹⁴³.

На состоявшихся осенью 1926 года тайных выборах Патриарха митрополит Кирилл получил подавляющее большинство поданных голосов российских архиереев. В написанном в марте 1930 года «Обзоре главнейших событий церковной жизни России с 1925 года до наших дней» и составленной на его основе статье А. Дейбнера «Русские иерархи под игом безбожников» сообщалось о 72 голосах, отданных за избрание Патриархом митрополита Кирилла¹⁴⁴. Подтвердить или опровергнуть эту цифру, а также установить точно имена всех архиереев, принявших участие в выборах, сейчас не представляется возможным, так как в следственном деле, заведённом по данному поводу, какие-либо избирательные бюллетени с подписями отсутствуют¹⁴⁵.

Сформулированная 20 марта 1927 года уполномоченным 6-го отделения СО ОГПУ А. В. Казанским версия следствия в отношении данных выборов выглядела следующим образом: «Группа черносотенных церковников, проходящих по следственному делу № 36960 во главе с митрополитом Страгородским Сергием, патриаршим местоблюстителем, решила придать церкви окончательно характер определённой антисоветской организации и с этой целью возглавить её патриархом, произведя выборы его нелегально и наметив в качестве кандидата в таковые наиболее антисоветски настроенное лицо. <…>

В качестве наиболее желаемого кандидата группа наметила именно СМИРНОВА Константина Илларионовича (митрополита Кирилла), наиболее черносотенного и активного контрреволюционного церковника <…>, с которым и снеслась по этому поводу»¹⁴⁶.

В отношении данной версии можно заметить, что, хотя митрополит Сергий, действительно, принял определённое участие в этих выборах, но, как видно из материалов следственного дела, сделал он это без всякого энтузиазма¹⁴⁷. Инициатором выборов Заместитель не был (возможно, и по той причине, что в случае их успешного проведения высшая церковная власть должна была перейти другому лицу¹⁴⁸). Главную ставку митрополит Сергий делал не на тайные выборы Патриарха, а на свои переговоры с ОГПУ о легализации возглавляемого им церковного управления¹⁴⁹.

Что же касается утверждения о том, что «группа черносотенных церковников» по поводу выборов «снеслась» с митрополитом Кириллом, то это уже был явный домысел следствия¹⁵⁰. Сам священномученик Кирилл по поводу обвинения его в сношении с «черносотенным епископатом» и желании его возглавить заявлял: «Обвинение это было для меня совершенно неясным по своему происхождению, т[а]к к[а]к ни с кем в сношениях такого характера я не состоял, никого возглавлять не собирался»¹⁵¹. Какого-либо значения выборам Патриарха, произведённым без его ведома и послужившим поводом к его аресту в декабре 1926 года, святитель Кирилл не придавал¹⁵². Однако их результаты ярко иллюстрируют, какой высокий авторитет он имел в епископате Русской Церкви того периода.

Использовать этот авторитет в своих целях пытался и Е. А. Тучков, предложив в феврале 1927 года митрополиту Кириллу встать во главе церковного управления при условии подчинения внутренней жизни Церкви контролю ОГПУ – условии, принятом затем митрополитом Сергием. Митрополит Кирилл, в отличие от митрополита Сергия, от такого предложения отказался¹⁵³.

Таким образом, из всего вышеперечисленного видно, что священномученик Кирилл занимал в 1920-е годы в Российской Церкви исключительно важное положение. В силу этого, несомненно, имела принципиальное значение его позиция в разгоревшихся во второй половине 1920-х годов спорах митрополита Сергия и «правой» церковной оппозиции. Хорошо известно, что святитель Кирилл с конца 1920-х годов выступал с критикой деятельности митрополита Сергия. Отмечено не раз, что, обличая Заместителя, священномученик Кирилл указывал ему, прежде всего, на превышение им переданных ему полномочий¹⁵⁴. Необходимо, однако, точнее установить характер разногласий между двумя митрополитами¹⁵⁵. Сводились ли они только к вопросам канонического плана? Каким было отношение митрополита Кирилла к выступлениям других оппонентов митрополита Сергия? Как, в свою очередь, относились в кругах «правой» церковной оппозиции к митрополиту Кириллу? Много ли последователей нашлось у Казанского святителя среди епископов Русской Церкви¹⁵⁶? Можно ли на том основании, что среди всех оппонентов митрополита Сергия митрополит Кирилл имел самый высокий ранг, говорить о нём как о главе антисергиевской оппозиции, и если да, то какое содержание имело это возглавление им «правой» оппозиции?

Однако представляется оправданным, прежде чем переходить к подробному рассмотрению вопроса об отношении святителя Кирилла к деятельности митрополита Сергия, предварительно остановиться на вопросе о его отношении к митрополиту Петру и понимании полномочий Патриаршего Местоблюстителя. Объясняется это производностью заместительских полномочий (вопрос о которых, как уже сказано, был центральной темой полемики митрополита Кирилла с митрополитом Сергием) от полномочий местоблюстительских.

Прежде всего, необходимо отметить, что при всей исключительности своего иерархического положения митрополит Кирилл всегда сохранял к митрополиту Петру должное отношение. Узнав в июне 1926 года, что последний к тому времени стал Патриаршим Местоблюстителем, святитель Кирилл твёрдо признал его Первоиерархом Российской Церкви, несмотря на порядок, в котором были названы их имена в патриаршем завещании. В следственном деле священномученика Кирилла 1930 года на этот счёт содержатся следующие его собственноручные показания: «Здесь <в Усть-Сысольске> мне стало известно, что Местоблюстителем Патриаршим является м[итрополит] Пётр, т[а]к к[а]к ни меня, ни м[итрополита] Агафангела при смерти Патриарха в Москве не оказалось. Хотя для меня остаётся и сейчас непонятны, почему отсутствие в Москве могло быть препятствием к исполнению обязанностей Патриаршего Местоблюстителя¹⁵⁷, но раз епископатом, бывшим в Москве при погребении Патриарха, местоблюстительство возложено было на м[итрополита] Петра, то я с любовию признал это для себя обязательным и до сих пор мыслю себя в каноническом и молитвенном с ним общении как [с] первым епископом страны». Следом в тех же показаниях митрополит Кирилл выражал сожаление по поводу того, что митрополит Пётр недолго оставался у кормила церковного¹⁵⁸.

Святитель Кирилл был убеждён в том, что и после ареста священномученика Петра никакие принципиально важные для жизни Русской Церкви дела без ведома Местоблюстителя не должны были вершиться. В полемике с митрополитом Сергием он особо отстаивал то, что первым епископом Русской Церкви являлся именно митрополит Пётр, и настойчиво требовал от Заместителя вынести решение их спора на усмотрение Патриаршего Местоблюстителя. В черновике письма митрополита Кирилла митрополиту Сергию от 30 января 1930 года – письма, подводящего итог их полемики 1929–1930 годов, – можно прочитать следующие слова: «Отказываясь подчиняться Вам, как узурпатору церковной власти, я остаюсь в нравственном и каноническом повиновении законному Местоблюстителю митрополиту Петру, не тому носителю бессодержательного титула, какого Вы навязываете Церкви, но живому и полномочному носителю связанных с этим титулом церковных прав»¹⁵⁹.

При этом сам митрополит Кирилл непосредственной связи с заключённым Местоблюстителем не имел, о чём и заявил на допросе 22 февраля 1930 года: «От митрополита Петра Крутицкого я ничего не получал никогда, также ни через кого не писал и ему, потому что не знаю даже, где он находится. В ноябре месяце <1929 года> я в письме к Сергию просил последнего направить всю нашу переписку по недоуменным вопросам митр[ополиту] Петру, как первому епископу страны, но Сергий этого не сделал»¹⁶⁰.

В признании митрополита Петра первым епископом страны святитель Кирилл был весьма последователен. В ответ на высказанное кем-то мнение о необходимости ему объявить себя Патриаршим Местоблюстителем митрополит Кирилл писал в январе 1934 года: «Только после смерти митрополита Петра или его законного удаления я нахожу для себя не только возможным, но и обязательным активное вмешательство в общее церковное управление Русской Церковью»¹⁶¹.

Однако, защищая то положение, что полнота местоблюстительских полномочий остаётся за митрополитом Петром, сам по себе объём этих полномочий священномученик Кирилл представлял достаточно ограниченным, во всяком случае, меньшим объёма полномочий Патриарха и, тем более, Собора. В показаниях 1930 года он писал на этот счёт: «После смерти Патриарха решение вопроса о дальнейшем устроении церковной жизни принадлежит только Собору Поместной Православной Церкви. Обязанность Местоблюстителя найти возможность довести Церковь до Собора и передать ему неизменным полученное от Патриарха преемственно устроение Церкви. Поэтому всякая попытка учреждать в Церкви что-либо сверх того порядка, какой был оставлен Патриархом, является нарушением церковного чина, и если бы на такое учреждение отважился Местоблюститель, то такое деяние было бы превышением власти»¹⁶².

«Никаких учредительных прав в Церкви почивший Патриарх никогда себе не присваивал и, конечно, никому их передать не мог и не передавал, как исключительную регалию Церковного Собора», – писал святитель Кирилл в письме епископу Дамаскину (Цедрику) от 19 июня 1929 года¹⁶³.

Митрополит Кирилл отрицал за митрополитом Петром право передачи своих полномочий по собственному усмотрению, в том числе и в случае его отречения от должности Местоблюстителя. В том же письме епископу Дамаскину священномученик Кирилл писал: «Предположим на минуту, что отречение митрополита Петра случилось, то и тогда митрополит Пётр не мог бы передать свои полномочия лицу по собственному выбору, так как оба кандидата в Местоблюстители, названные в патриаршем завещании раньше митрополита Петра, были живы. Епископат, утверждавший патриаршее завещание, мог воспринять его только как указание возможных для местоблюстительства лиц, а не как новый порядок передачи патриарших прав и обязанностей»¹⁶⁴.

При этом отсутствие права передачи местоблюстительских полномочий митрополит Кирилл не связывал с личностью митрополита Петра и его местом в патриаршем завещании. По его мнению, таким правом в силу поручения Собора 1917–1918 годов обладал исключительно лично Патриарх Тихон и никто более. «Передавая на основании сего соборного поручения патриаршие права и обязанности, – писал святитель Кирилл митрополиту Сергию в июле 1933 года, – Святейший Тихон не мог передать и не передал с ними лично ему на определённый случай Собором данного и им исполненного поручения, а митрополит Пётр, действительно воспринявший после патриаршего завещания все патриаршие права и обязанности, не мог воспринять и не воспринял права передавать все патриаршие права и обязанности архипастырю по своему выбору. Утверждение, будто митрополит Пётр совершил такую передачу своим распоряжением 23 ноября / 6 декабря 1925 года на основании патриаршего завещания, делает почившего Патриарха повинным в установлении для Русской Православной Церкви осуждённого Вселенской церковью порядка завещательной передачи церковных полномочий, а митрополита Петра – в применении такого порядка в жизни церковной. Всеми силами души протестую против такого оговора почившего Патриарха и его Местоблюстителя»¹⁶⁵.

Несколько позднее, в январе 1934 года, священномученик Кирилл писал на эту же тему: «Сохранение надлежащего порядка в церковном управлении со смерти Святейшего Патриарха Тихона и до созыва законного Церковного Собора обеспечивалось завещанием Святейшего Патриарха, оставленным им в силу особого, ему только данного и никому не передаваемого права назначить себе заместителя. Этим завещанием нормируется управление Русской Церковью до тех пор, пока не будет исчерпано до конца его содержание. Несущий обязанности Патриаршего Местоблюстителя иерарх сохраняет свои церковные полномочия до избрания Собором нового Патриарха. При замедлении дела с выбором Патриарха Местоблюститель остаётся на своём посту до смерти или собственного добровольного от него отречения или устранения по церковному суду. Он не правомочен назначить себе заместителя с правом, тождественным его местоблюстительским правам. У него может быть только временный заместитель для текущих дел, действующий по его указаниям»¹⁶⁶.

Забегая несколько вперёд, здесь следует отметить, что по вопросу об объёме полномочий Заместителя Патриаршего Местоблюстителя у митрополитов Кирилла и Петра и не было расхождений. Святитель Кирилл допускал возможность существования заместителя, действующего по указаниям Местоблюстителя. Святитель Пётр также считал, что без предварительного сношения с ним его заместитель не должен был принимать ни одного ответственного решения. Назначение заместителя не заменить, а лишь заместить Местоблюстителя, явить собою тот центральный орган, через который тот мог бы иметь общение с паствой¹⁶⁷. Единомыслие двух святителей здесь было практически полным.

Однако в вопросе о праве Местоблюстителя указать себе преемника помимо завещания Патриарха Тихона позиция митрополита Кирилла была более категоричной, чем позиция митрополита Петра. Священномученик Пётр в принципе допускал, что в случае своей кончины Местоблюститель вправе передать свои полномочия и не поименованному в патриаршем завещании лицу, если названные в нём кандидаты по каким-либо обстоятельствам не смогут вступить в отправление местоблюстительских прав и обязанностей. В качестве таких лиц в завещании святителя Петра от 5 декабря 1925 года были названы митрополиты Арсений Новгородский и Сергий Нижегородский¹⁶⁸.

Что же касается священномученика Кирилла, то он на вопрос, как должно было устраиваться церковное управление в случае невозможности (полной или частичной) прямого применения патриаршего завещания, смотрел так: «Со смертью всех троих завещанием указанных кандидатов завещание Святейшего Тихона теряет силу, и церковное управление созидается на основе указа [от] 7/20 ноября 1920 г.¹⁶⁹ Тем же указом необходимо руководствоваться и при временной невозможности сношения с лицом, несущим в силу завещания достоинство церковного центра, что и должно иметь место в переживаемый церковно-исторический момент»¹⁷⁰.

Обобщая вышеприведённые свидетельства, можно сказать, что, с одной стороны, митрополит Кирилл последовательно признавал первосвятительское достоинство митрополита Петра, но, с другой, независимо от личности Местоблюстителя, указывал на сравнительную ограниченность его полномочий. В случае невозможности для Местоблюстителя исполнять роль церковного центра, по мнению священномученика Кирилла, в силу должен был вступать патриарший указ о временной автономизации епархий. Такая позиция митрополита Кирилла прямым образом была связана с его отношением к деятельности Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия, к рассмотрению чего и следует перейти.

Как было отмечено, митрополит Кирилл в принципе допускал, что Местоблюститель мог иметь временного заместителя для текущих дел, действующего по его указаниям. Заместителя в качестве, как говорили, «сторожа» церковного устроения священномученик Кирилл вполне готов был принять. По его мнению, деятельность митрополита Сергия в 1926 году укладывалась в данные рамки и заслуживала одобрения. В вышеупомянутых показаниях митрополита Кирилла 1930 года на этот счёт содержалось следующее замечание: «Ознакомившись по возвращении в Усть-Сысольск с тогдашним¹⁷¹ церковным положением, я не мог мысленно не приветствовать твёрдость м[итрополита] Сергия в охранении того церковного устроения, какое принято было м[итрополитом] Петром после почившего Патриарха»¹⁷².

Такой положительный отзыв о деятельности митрополита Сергия в первый период его заместительства для представителей «правой» церковной оппозиции весьма характерен. Отношение к действиям Заместителя, начавшимся весной 1927 года, было уже совсем иным. «К сожалению, удержаться на этом скромном положении он не смог, – писал митрополит Кирилл о митрополите Сергии в феврале 1930 года, – и весною 1927 г. «сторож» церковного устроения превращается в реорганизатора его и учредителя нового церковного управления в виде так называемого временного патриаршего Синода во главе с заместителем патр[иаршего] местоблюстителя. В моём понимании деяние такое преломляется как узурпация Церковной Соборной власти»¹⁷³.

Однако ещё до того, как позиция святителя Кирилла была засвидетельствована в церковных кругах достаточно ясно, определённые попытки представить его как своего единомышленника были предприняты и со стороны приверженцев митрополита Сергия, и со стороны его противников. Так, например, управляющий канцелярией Зарубежного Архиерейского Синода Е. И. Махароблидзе сообщая в издаваемых в Сремских Карловцах «Церковных ведомостях»: «Как известно, митрополит Сергия объявил, что к нему примкнул и старейший иерарх митрополит Кирилл, который якобы принял назначение в Сергиевский Синод»¹⁷⁴. Однако откуда это известно, Ексакустодиан Иванович не указывал.

Митрополит Иосиф (Петровых) на допросе 30 сентября 1930 года показал: «О митр[ополитах] Петре и Кирилле сергианцы даже пускали слухи, что они осуждают это новое течение, пускали в оборот письма якобы с их одобрениями, чем смущали и колебали многих. Лично я получил письмо от митроп[олита] Серафима Чичагова, где он призывал меня образумиться, ссылаясь на то, что и митроп[олит] Кирилл, и все виднейшие патриархи на их стороне. В дальнейшем оказывалось, что это была ложь, которая ещё более оттолкнула от пользующихся столь негодными средствами»¹⁷⁵.

Автору не приходилось видеть какие-либо подложные письма, в которых бы священномучеником Кириллом высказывалось одобрение политики Заместителя после 1926 года. Однако известно, что документы, в которых превратно изображалась позиция митрополита Петра, канцелярией митрополита Сергия, действительно, пускались в оборот (ниже будет разобрана история с докладом епископа Василия (Беляева)). В свете этого можно предполагать, что не были лишены оснований показания митрополита Иосифа и о существовании писем якобы с одобрениями митрополитом Кириллом действий митрополита Сергия. Тем более что и сам митрополит Кирилл свидетельствовал о попытках манипулирования его именем. Так, в письме архимандриту Владимиру (Пуссету) в начале 1929 года священномученик Кирилл писал: «Мне часто приписывают мысли и слова, каких я не высказывал. К этому разряду принадлежит и цитированная Вами влагаемая в мои уста фраза: «ради церковного мира и сохранения единства нужно покрыть любовью то, в чём погрешил митрополит Сергий». Я ничего подобного никогда не говорил»¹⁷⁶.

Письмо святителя Кирилла архимандриту Владимиру было ответным. «Арх[иепископ] <Благовещенский> Евгений, – писал ранее архимандрит Владимир митрополиту Кириллу, – передавал мне влагаемую в Ваши уста следующую фразу <…>». Следовала выше процитированная фраза о церковном мире и сохранении единства. «Принадлежит ли она Вам, Владыко?» – спрашивал архимандрит Владимир и тут же восклицал: «Я лично более чем уверен, что да»¹⁷⁷. Такая априорная «более чем уверенность» в правильности собственного понимания позиции священномученика Кирилла, очевидно, была характерна не только для архимандрита Владимира. Однако не многие попытались, подобно ему, прежде чем заявлять о взглядах Казанского святителя, перепроверить правильность своих представлений о них у самого митрополита Кирилла.

Оппоненты митрополита Сергия в пылу полемики также, в свою очередь, не удержались от заявлений о состоявшемся отходе от Заместителя митрополита Кирилла ещё до того, как он сам об этом заявил. Тот же митрополит Иосиф, хотя и удостоверился в ложности распространяемых «сергианцами», в том числе и митрополитом Серафимом, сведений, лишь, как он сам показал, «в дальнейшем»¹⁷⁸, не преминул в прилагаемом к своему обращению от 8 февраля 1928 года списке епископов, прервавших общение с митрополитом Сергием, под вторым номером после митрополита Петра Крутицкого поместить митрополита Кирилла Казанского¹⁷⁹.

Епископ Нектарий (Трезвинский) в послании к пастве от 8 января 1929 года писал: «Имеются достоверные данные от <…> протоиерея о[тца] Иакова Галахова, находящегося в 60 верстах в Сибири в ссылке, о великом в наши дни святителе исповеднике митрополите Казанском и Свияжском Кирилле. По сведениям от этого учёного старца-протоиерея, Владыка Кирилл, сей великий адамант и столп Православия, томящийся многие годы по отдалённым ссылкам, этапам и домзакам, сей первейший по патриаршему завещанию Местоблюститель Патриаршего Престола, тоже не признаёт отступника Нижегородского Сергия и не находится с ним ни в церковно-каноническом, ни в молитвенном общении. А митрополит Кирилл теперь единственный у нас в современной церковной жизни беспримерный авторитет»¹⁸⁰. (Епископ Нектарий, согласно его показаниям, даже запрашивал епископа Димитрия (Любимова): «Не пора ли поминать Патриаршим Местоблюстителем митр[ополита] Кирилла вместо митр[ополита] Петра?»¹⁸¹ Что на это ответил епископ Димитрий, в протоколе допроса не сообщалось.)

По-видимому, к началу 1929 года относится и ещё одно подобное свидетельство – письмо высланных из Воронежа протоиереев Илии Пироженко и Петра Новосильцева, посетивших святителя Кирилла в станке Хантайка Туруханского края. В нём они писали: «Проезжая мимо митрополита Кирилла, повидались с ним – были у него в келии. <…> Он сетует, что, по-видимому, его письма не доходят до адресатов, и злые языки распространяют от его лица неправильные мнения. Он вне молитвенного общения с митрополитом Сергием и одобряет и благословляет наших воронежских, вас и всех верных. Рассказывал нам, как всё, исполненное митрополитом Сергием, было предложено ему, и он рад, что остался на прямолинейном пути»¹⁸².

Если же обратиться к документам, исходившим непосредственно от самого митрополита Кирилла, то здесь хронологически первым (из известных автору) свидетельством, в котором он недвусмысленно выражал своё негативное отношение к мероприятиям Заместителя, является его письмо архимандриту Неофиту (Осипову), датированное днём 12-ти Апостолов (13 июля по н. ст.) 1928 года. В нём священномученик Кирилл, в частности, писал: «Дорогой Авва. <…> Писал Вам после Преображенского Сергиевского яблочка. <…> Учреждение новой формы В[ысшего] Ц[ерковного] Упр[авления] и я не признаю. Покойного Патриарха реформатором не считаю, а заявление, сделанное о нас в Сергиевской декларации, считаю клеветой. О Господине нашем Петре молюсь, потому что не знаю о его отношении к так называемому Патриаршему Синоду»¹⁸³.

То, какую важность в глазах митрополита Кирилла имел вопрос о Синоде, видно из того, что даже свою молитву о митрополите Петре он ставил в определённую зависимость от позиции Местоблюстителя в этом деле. Письмо архимандриту Неофиту замечательное ещё и тем, что это едва ли не единственный документ, в котором священномученик Кирилл со всей определённостью отрицательно отзывался не только об учреждении Синода, но и об июльской Декларации («Преображенском Сергиевском яблочке»¹⁸⁴), называя содержащееся в ней заявление о ссыльном духовенстве клеветой¹⁸⁵. Как правило же, митрополит Кирилл старался в своих письмах Декларации митрополита Сергия и связанных с нею тем не касаться¹⁸⁶.

Конечно же, святителю Кириллу претило осуществляемое митрополитом Сергием вовлечение Русской Церкви в советскую политику. Сам он подчёркнуто держался в стороне от каких-либо проявлений политической борьбы¹⁸⁷. Однако, хотя священномученик Кирилл и не скрывал своего отрицательного отношения к июльской Декларации, он позднее особо отмечал в ходе следствия, что не из-за неё произошло его выступление против Заместителя. «Обращение Синода и Сергия в 1927 г. в «Известиях ЦИК’а» за № 188 мне известно, – заявил он на допросе в феврале 1930 года, – но это не послужило поводом к разрыву с Сергием. Я это обращение расцениваю как политический документ, лежащий на личной ответственности его подписавших, т. е. для себя считаю неприемлемым смешение церковной деятельности с какими бы то ни было политическими воззрениями и предположениями»¹⁸⁸.

Первые из известных документов авторства самого митрополита Кирилла, в которых он уже не просто отрицательно отзывался о деятельности митрополита Сергия, но и свидетельствовал о своём прекращении молитвенно-евхаристического общения с ним, относятся к началу 1929 года. В качестве главного и, по сути, единственного обоснования своего разрыва с Заместителем святитель Кирилл указывал на противоправность проведённой митрополитом Сергием реформы церковного управления. В письме от 7 февраля 1929 года, направленном, вероятно, кому-то из московских непоминающих (скорее всего, священнику Николаю Дулову; выписка из этого письма хранится в деле иеромонаха Никодима (Меркулова), возглавлявшего после высылки протоиерея Валентина Свенцицкого общину Никольского храма на Ильинке), митрополит Кирилл писал: «Заместитель, преемственно принявший на себя единоличное руководство и ответственность за ход церковной жизни, учреждением т[ак] наз[ываемого] Синода подменил законно-преемственную власть Православной Церкви непреемственной и потому незаконной властью, новоучреждённой коллегией, и этим приостановил и своё законно-преемственное руководство церковной жизнью. И пока он не уничтожит учреждённого им синода, я, как архипастырь Православной Церкви, не могу по совести подчиняться никаким его церковным распоряжениям. Совершённую им подмену церковной власти, конечно, нельзя назвать отпадением от Церкви, но это есть, несомненно, тягчайший грех падения. Совершителей греха я не назову безблагодатными, но участвовать с ними в причащении не стану и других не благословлю, т. к. у меня нет другого способа к обличению согрешающего брата»¹⁸⁹. Две последние фразу очень важны для характеристики позиции священномученика Кирилла. Осуждая в своих письмах Заместителя за подмену церковной власти, он был свободен от каких-либо крайних выводов в отношении возглавляемой тем части Русской Церкви. И надо заметить, что в этом святитель Кирилл был последовательным до конца.

Вообще же с начала 1929 года число происходивших от священномученика Кирилла документов значительно возрастает. Его письма, направленные разным адресатам, переписывались и получали всё более широкое хождение в оппозиционной митрополиту Сергию среде. Отрывочные сведения о церковной позиции митрополита Кирилла доходили и до Заместителя, но он, как сам позднее писал, «не спешил делать отсюда соответствующего вывода», пребывая в «выжидательном состоянии»¹⁹⁰. Конечно же, митрополит Сергий понимал, какой сильный удар будет нанесён по устроенному им высшему церковному управлению, если такой авторитетнейший иерарх, как митрополит Кирилл, во всеуслышание заявит о своём неприятии этого новообразованного управления. У Заместителя были основания не торопить тот момент, когда негативное отношение святителя Кирилла к его деятельности обнаружится уже не как какой-то слух, а как неоспоримый факт. С обнаружением этого факта не спешили и сторонники митрополита Сергия. Так, митрополит Елевферий (Богоявленский) в ноябре 1929 года писал в своей книге «Неделя в Патриархии»: «Что касается митрополита Кирилла, то о нём в Патриархии известно, что он живёт в далёкой Сибири, здравствует, пользуясь услугами одной старицы монахини. <…> Ни в Патриархию, ни лично митрополиту Сергию он не писал ничего, по своему положению ссыльного. Но говорили, что кое-кому из частных лиц в Москве он писал краткие письма. Ни о таком или ином отношении его к митрополиту Сергию и его деятельности я в Москве ни от кого ничего не слышал. Если бы что-либо он писал неодобрительного по адресу Заместителя, как активного возглавителя Церкви, то об этом говорили бы в Москве. Лично я допускаю возможность чего-либо в этом роде в сердце митрополита Кирилла; но это, могущее быть, лишено канонической принципиальности, а, скорее, может быть личным чувством, вызываемым положением ссыльного преклонных лет». (Далее митрополит Елевферий бегло упоминал об истории с попыткой проведения тайных выборов Патриарха в 1926 году, в результате которой митрополит Кирилл был вновь арестован и выслан в Сибирь. «Старцу-узнику естественно было подумать, как это митрополит Сергий допустил такую неразумную агитацию, подвергшую его суровой опале», – замечал митрополит Елевферий¹⁹¹.)

Надо заметить, когда Литовский митрополит писал эти строки, в Патриархии уже совершенно точно знали о позиции митрополита Кирилла (сам митрополит Елевферий, видимо, также не сильно сомневался в том, какова она, потому-то так и постарался набросить тень на священномученика Кирилла, указывая на то, что его неодобрение деятельности Заместителя объясняется, прежде всего, личной старческой обидой и «лишено канонической принципиальности»). Однако, если вернуться к началу 1929 года, то действительно, можно видеть, что с официальным обращением в Патриархию или к самому Заместителю митрополит Кирилл не спешил. В письме епископу Дамаскину (Цедрику) от 19 июня 1929 года святитель Кирилл давал следующее объяснение такого образа действий: «Обращение к митрополиту Сергию с громоздким посланием кажется мне ненужным преувеличением церковного значения митрополита Сергия и подливанием масла в огонь самомнения, и так сжигающего бедного Владыку. Недостатка в братских увещаниях по отношению к нему за эти два года не было. Но митрополит Сергий глух к ним. Не расслышит он и нового, хотя и более строго окрика. Поэтому достаточно, кажется мне, для личного местоблюстительского уполномоченного частного доведения до его сведения со стороны каждого несогласного с церковной его деятельностью, что деятельность эта идёт мимо нас и поощрять [её] своим согласием и послушанием мы не можем. Можно прямо просить, чтобы, пока существует так называемый “Временный Патриарший Синод”, митрополит Сергий не трудился бы присылать данному корреспонденту свои распоряжения, так как за ними по архипастырской совести не может быть признано обязательное значение»¹⁹².

В соответствии с этим митрополит Кирилл избрал и способ извещения митрополита Сергия о своей позиции. 15 мая 1929 года он направил Заместителю «для сведения» своё письмо викарию Казанской епархии епископу Афанасию (Малинину). Отправление данного письма послужило поводом для возникновения переписки двух митрополитов 1929–1930 годов, ставшей одним из самых важных событий церковной жизни того времени.

При сравнении майского письма с более ранними (например, с процитированным выше февральским письмом) можно сразу обратить внимание на новое обвинение, предъявленное священномучеником Кириллом Заместителю. В дальнейшем это обвинение будет звучать постоянно в письмах митрополита Кирилла наряду с темой учреждения Синода. С первых же строк святителем Кириллом указывалось на недолжное отношение митрополита Сергия к митрополиту Петру, восхищение Заместителем прав Патриаршего Местоблюстителя. «Для меня лично, – писал святитель Кирилл в майском письме, – не подлежит сомнению, что никакой заместитель по своим правам не может равняться с тем, кого он замещает, или совершенного заменить его. Заместитель назначается для распоряжения текущими делами, порядок решения которых точно определён действующими правилами, предшествующей практикой и личными указаниями замещаемого. Никаких, так сказать, учредительных прав вроде реформы существующих служебных учреждений, открытия новых должностей и т. п. заместителю не может быть предоставлено без предварительного испрошения и указаний замещаемого».

Далее митрополит Кирилл обращался к ставшей уже традиционной для него теме подмены митрополитом Сергием церковной власти. В действиях Заместителя он усматривал превышение даже и местоблюстительских полномочий при проведении «коренного изменения самой системы церковного управления». Убедивший в феврале 1926 года митрополита Петра не учреждать коллегии для управления церковными делами, «митрополит Сергия через полтора года после этого успевает основательно забыть собственные доводы и границы доверенной ему власти и, восхищая права Собора церковного, учреждает коллегиальное церковное управление в виде так называемого Временного Патриаршего Синода, приостанавливая тем действенность и обнаружение законной единолично-преемственной власти».

В итоге митрополит Кирилл заявлял, теперь уже во всеуслышание, что воздержание от общения с митрополитом Сергием и единомышленными ему архиереями он признаёт исполнением своего архипастырского долга. Но тут же святитель Кирилл особо отмечал: «Этим воздержанием с моей стороны ничуть не утверждается и не заподазривается якобы безблагодатность совершаемых сергианами священнодействий и таинств (да сохранит всех нас Господь от такого помышления), но только подчёркивается нежелание и отказ участвовать в чужих грехах. Посему литургисать с митрополитом Сергием и единомышленными ему архипастырями я не стану, но в случае смертельной опасности со спокойной совестью приму елеосвящение и последнее напутствие от священника сергиева поставления или подчиняющегося учреждённому им Синоду, если не окажется в наличии священника, разделяющего моё отношение к митрополиту Сергию и так называемому Временному Патриаршему Синоду»¹⁹³.

Реакция митрополита Сергия на майское выступление митрополита Кирилла последовала не сразу¹⁹⁴. Лишь спустя четыре месяца, в письме от 18 сентября 1929 года Заместитель ответил святителю Кириллу и постарался отвести выдвинутые против него обвинения в превышении власти. Прежде всего митрополит Сергий призвал не определять его полномочия, «играя на ходячем смысле слова «заместитель»». «За разъяснением смысла этого наименования, – писал он, – и какой размер полномочий в данном случае оно должно обозначать, всего прямее и вернее обратиться ко мне, как носителю этого наименования, или же к тексту распоряжения Местоблюстителя». По разъяснению митрополита Сергия, исходя из завещательного распоряжения митрополита Петра, его титул собственно должен был быть не «Заместитель», а «Временно исполняющий обязанности Патриаршего Местоблюстителя». Иными словами, по мнению митрополита Сергия, размер его полномочий не отличался от местоблюстительских. В отношении же Синода митрополит Сергий указывал на его отличие от Коллегии 1926 года: «Коллегия учреждалась взамен единоличного местоблюстительства и назначалась управлять Церковью в отсутствие Первоиерарха, а Синод утверждён при Первоиерархе, причём в 1927 г. я нарочно оговорил, что наш Синод не имеет полномочий на управление без меня. Коллегия действительно могла угрожать целостности патриаршего строя, а Синод угрожать не может».

После такого ответа на высказанные святителем Кириллом недоумения митрополит Сергий перешёл к обвинениям в адрес уже самого Казанского митрополита (обвинительная часть письма по объёму примерно в два раза превосходит защитительную). Главным обвинением в устах Заместителя было то, что митрополит Кирилл состоит в общении с «церковью лукавнующих», хульниками Святой Церкви Христовой и Её божественных таинств, в отношении которых «только беспросветная темнота одних и потеря духовного равновесия другими <…> дают христианской любви некоторую смелость верить, что грозное изречение Господа (Мф.12:31¹⁹⁵) не будет применяться <…> со всей строгостью».

Далее Заместитель указывал, что разрыв евхаристического общения с ним с одновременным отказом считать или себя (митрополита Кирилла) учинившим раскол, или его (митрополита Сергия) состоящим вне Церкви – «это попытка сохранить лёд на горячей плите». «Читая Ваше объявление, что Вы впредь до нашего покаяния отказываетесь с нами причащаться, – писал Заместитель, – верующий народ поймёт это так, что Вы уже признаёте нас внецерковными и нашу евхаристию подложной <…>, и будет следовать Вашим не словам, а делам; будет отвращаться от нашей евхаристии, боясь вместо «трапезы Господней» попасть на «трапезу бесовскую». Отсюда же только шаг до тех хулений, которые были упомянут мною раньше».

Наконец, митрополит Сергий спрашивал пожелавшего на него воздействовать в целях исправления святителя Кирилла: «Имеете ли Вы полномочие на такое воздействие?». «Святая Церковь, – веско замечал Заместитель, – напоминает нам каждому «знать свою меру». <…> Чтобы каждый епархиальный архиерей, единолично осудив деятельность первого епископа, мог тотчас отказывать ему в каноническом послушании и порывать с ним евхаристическое общение, это нечто неслыханное с точки зрения церковных канонов». Митрополит Сергий, таким образом, пытался указать митрополиту Кириллу его место – место пусть и авторитетного, но всё же не более чем просто епархиального архиерея. Собственное же положение Заместитель определял не иначе, как положение первого епископа.

В заключении митрополит Сергий усерднейше просил митрополита Кирилла «пересмотреть своё решение <…> и отложить вопрос до соборного решения». Заместителем назначался срок, в течение которого должен был быть получен ответ об этом пересмотре (до 1 декабря 1929 года). В случае отсутствия ответа митрополит Сергий угрожал перейти к соответствующим действиям по вверенной ему власти¹⁹⁶, то есть к наложению прещений.

Письмо Заместителя шло до находившегося тогда в городе Енисейске митрополита Кирилла более месяца. В ответ 12 ноября 1929 года святителем Кириллом было направлено второе письмо («Отзыв») митрополиту Сергию. В своём «Отзыве» митрополит Кирилл не выходил за рамки тем, уже поднятых в его полемике с Заместителем.

Прежде всего, священномученик Кирилл, отрицая приписываемую ему склонность «играть» термином «Заместитель», ещё раз заявлял митрополиту Сергию о своей позиции: «Продолжаю думать и утверждать, что Вы действительно превзошли “всякую меру самовластия, посягнув самочинно на самые основы патриаршего строя”. Синода с такими правительственными оказательствами, как при Вас учреждённый и действующий Синод, Русская Церковь не знала ни при Патриархе, ни при митрополите Петре. <…> Сколько бы Вы ни успокаивали верующее сознание заявлениями, что Синод Ваш отнюдь не призван заменить единоличное возглавление Церкви, для всех всё-таки остаётся очевидным, что правите Вы Церковью с Синодом, объявляя, что не можете пригласить в помощь себе братий-соепископов иначе, как в качестве соправителей».

Святитель Кирилл указывал Заместителю на то, что тот сам отказался от единоличной преемственной власти, «распыливши принятую на себя ответственность за ход церковной жизни на безответственную Коллегию». Отличие образа поведения Патриарха Тихона от действий митрополита Сергия, по мнению митрополита Кирилла, состояло в том, что «он имел и постоянных около себя советников, называя совокупность их Синодом, пользовался для проверки своей архипастырской совести и суждениями прилучившихся архиереев, но никого не ставил рядом с собою для переложения ответственности с своей головы на другие».

Митрополит Кирилл призывал Заместителя последовать примеру Святейшего и для успокоения Церкви распустить свой Синод. При этом священномученик Кирилл не имел ничего против необходимости для митрополита Сергия предварительной проверки своих церковных мероприятий голосом собратий. При Заместителе могли бы быть, если угодно, и постоянные советники. «Но такое вспомогательно-совещательное, а не правительственное значение их постоянного сотрудничества с Вами, – писал митрополит Кирилл митрополиту Сергию, – установите во всеуслышание, с такою ясностью, чтобы не оставалось уже надобности разъяснять, что разумели Вы под тем или другим употреблённым Вами выражением».

После этого святитель Кирилл вновь обращался к теме соотношения полномочий Заместителя и Местоблюстителя, указывая на существенную разницу между ними в порядке правопреемства. «Митрополит Пётр, – писал священномученик Кирилл, – принял свои церковные полномочия после Патриарха скончавшегося и является единым носителем оставленных прав, в каковом достоинстве и был утверждён в день <погребения> Святейшего Патриарха собравшимися на погребение в значительном количестве епископами, закрепившими это признание особым актом. Вы свои полномочия восприняли от митрополита Петра, пусть даже без ограничений, но в пользовании ими Вас ограничивает существование митрополита Петра как Местоблюстителя. От своих прав по местоблюстительству он не отказывался и до сих пор остаётся и признаётся Церковью в своём достоинстве. В качестве Местоблюстителя он выступает перед Церковью с посланиями и самостоятельными предложениями, оставляя за Вами отправление возложенных на Вас ежедневных обязанностей по церковному управлению. <…> Становясь на Вашу точку зрения равенства Ваших прав с правами митрополита Петра, мы, при наличии подобных актов, имели бы одновременно два возглавления нашей Церкви: митрополита Петра и Вас. Но этого в Церкви быть не может, и Ваши права в ней – только отражение прав митрополита Петра и самостоятельного светолучения не имеют. Принятие же Вами своих полномочий от митрополита Петра без восприятия их Церковью в том порядке, как совершилось восприятие прав самого митрополита Петра, т. е. без утверждения епископатом, ставит Вас перед Церковью в положение только личного уполномоченного митрополита Петра, для обеспечения на время его отсутствия сохранности принятого им курса церковного управления, но не в положение заменяющего главу Церкви, или «первого епископа страны»».

В ответ на возведённые на него обвинения в солидарности с изрыгающими хулы на Святую Церковь и Её божественные таинства митрополит Кирилл ещё раз засвидетельствовал Заместителю, что он в подобного рода хулах ни с кем не объединяется и вообще о хулах этих узнаёт впервые от самого митрополита Сергия. Мысль о безблагодатности «сергианских» таинств отталкивалась священномучеником Кириллом с ужасом. «Вы сами, – писал он митрополиту Сергию, – отмечаете этот мой ужас и, приобщая после сего и меня к таким хульникам, говорите просто неправду». Святитель Кирилл соглашался с митрополитом Сергием в том, что, если хулы такие действительно кем-нибудь произносятся, они – плод «беспросветной тьмы одних и потери духовного равновесия другими». Но тут же священномученик Кирилл фактически указывал, что таким хульником на Духа Святого стал и сам митрополит Сергий. «И как горько, Владыко, что потерю духовного равновесия обнаруживаете и Вы в равную меру», – восклицал святитель Кирилл, имея в виду постановление Заместителя и его Синода от 6 августа 1929 года, воспрещавшее, несмотря ни на какие просьбы, отпевать умерших и предписывавшее перемазывать крещёных и перевенчивать венчанных в отчуждении от его церковного управления.

Митрополит Кирилл вновь растолковывал митрополиту Сергию, что отрицательное отношение к его деятельности по управлению церковному не следует воспринимать как отрицание самой Церкви, Её таинств и все Её святыни. Свою, на взгляд Заместителя, противоречивую позицию священномученик Кирилл подкреплял не ссылками на букву канонов (позднее его последователь епископ Афанасий (Сахаров) найдёт и такую ссылку), а указанием на духовно-нравственные причины своего поведения: «Я воздерживаюсь литургисать с Вами не потому, что тайна Тела и Крови Христовых будто бы не совершится при нашем совместном служении, но потому, что приобщение от чаши Господней обоим нам будет в суд и осуждение, так как наше внутреннее настроение, смущаемое неодинаковым пониманием своих церковных взаимоотношений, отнимет у нас возможность в полном спокойствии духа приносить милость мира, жертву хваления».

В конце письма святитель Кирилл разъяснил Заместителю, почему он, не имея внешних полномочий воздействовать на него в случае его отклонения от надлежащего пути, считал, что нравственное право на такое воздействие у него было: «Вы хорошо знаете, что с вопросом о местоблюстительстве моё имя связано гораздо больше, чем Ваше». Митрополит Кирилл напомнил митрополиту Сергию, что и сам митрополит Пётр вопрос о местоблюстительстве предполагал окончательно решить при его (митрополита Кирилла) обязательном участии. Почему так, священномученик Кирилл предлагал Заместителю выяснить у Местоблюстителя самостоятельно и усердно просил его весь материал, составляющий их переписку, передать на усмотрение митрополита Петра, «как действительно первого епископа страны»¹⁹⁷.

В ответном, последнем, письме от 2 января 1930 года митрополит Сергий не обошёл вниманием аргументы святителя Кирилла. Вновь обращаясь к букве завещательного распоряжения митрополита Петра от 6 декабря 1925 года, Заместитель доказывал, что ему передана вся полнота местоблюстительских полномочий, поскольку никакой ограничительной оговорки в тексте распоряжения не было (в отличие, например, от случая с резолюцией Местоблюстителя от 1 февраля 1926 года по поводу учреждения Коллегии для управления Церковью). «В акте есть лишь одна оговорка: о том, что за митрополитом Петром остаётся титул Местоблюстителя и возношение имени по церквам». В силу этого митрополит Сергий считал, что он вправе действовать самостоятельно. По поводу же Синода митрополит Сергий замечал, что его члены и при Патриархе «участвуют не только в обсуждении как советники, но и в постановлении как соправители и, подписав постановление, несут за него, вместе с Патриархом, каждый свою долю ответственности». Представления митрополита Кирилла о том, что при Патриархе были только советники, но не было соправителей, митрополит Сергий охарактеризовал как «несколько мечтательные».

Как и в первом письме, от защиты митрополит Сергий переходил к обвинениям. Несмотря на все разъяснения священномученика Кирилла, главным обвинением в его адрес по-прежнему оставалось проявление им солидарности с оппозицией Заместителю. «Ваше отмежевание от некоторых крайних выражений оппозиции нисколько не исправляет Вашего канонического положения, – писал митрополит Сергий. – Не имеет существенного значения, все ли заблуждения этого общества Вы разделяете, или некоторые, важно, что ради общения с ним Вы готовы расторгнуть общение с нами».

Передать дело митрополита Кирилла на суд митрополита Петра Заместитель отказался, мотивировав это тем, что «признающий авторитет Владыки Местоблюстителя признаёт суд и того, кому Местоблюститель временно поручил управление». Подводимым митрополитом Сергием формальным итогом переписки стало предание священномученика Кирилла «суду собора архиереев» по обвинению во «вступлении в общение с обществом, отделившимся от законного священноначалия», и увольнение его от управления Казанской епархией с 15 февраля 1930 года, в случае отсутствия до того срока «выражения им канонического послушания»¹⁹⁸.

В кратком ответном письме от 30 января 1930 года митрополит Кирилл на основании, в первую очередь, объявленного ему решительного отказа передать их переписку на усмотрение Местоблюстителя констатировал совершенную безнадёжность возвращения Заместителя «с пути узурпации церковной власти». В силу этого он заявлял митрополиту Сергию: «Из предшествовавшей переписки нашей Вы знаете, что при созданном Вами церковном положении ни одно церковное административное распоряжение Ваше я не могу признавать для себя обязательным к исполнению, а потому и после 2 января, и после 15 февраля, аще живы будем и Господь изволит, я в деле нравственно-архипастырского служения святой Церкви <…> остаюсь по-прежнему митрополитом Казанским и Свияжским для всех православных чад Церкви, не могущих разделять Ваши воззрения на церковные полномочия Ваши и на пути осуществления Церковью своего призвания в здешнем мире, ибо воззрения эти нарушают правду Церкви и искажают её православное лицо»¹⁹⁹.

Получил ли митрополит это письмо, точно неизвестно. Известно, однако, что определением Временного Синода № 28 от 11 марта 1930 года митрополит Кирилл был уже не просто уволен с Казанской кафедры, но и запрещён в священнослужении «за поддержку раскола и молитвенное общение с раскольниками, за демонстративный отказ от евхаристического общения с возглавлением Русской Патриаршей Церкви и неподчинение Заместителю»²⁰⁰.

Сам же священномученик Кирилл к этому моменту уже был в очередной раз арестован и на некоторое время потерял возможность свидетельствовать о своей позиции.

Из обвинительного заключения по следственному делу 1930 года прямо вытекает, что главной причиной новых репрессий ОГПУ против митрополита Кирилла было именно его несогласие с митрополитом Сергием, в том числе и в вопросе о Синоде: «Пользуясь среди духовенства и верующих СССР громадным авторитетом, как первый кандидат – согласно завещания патр[иарха] Тихона – в заместители патриарха, СМИРНОВ с первого момента организации в Москве митрополитом Старагородским <так> Синода и опубликования последним декларации о лояльном отношении Синода к советскому правительству становится в оппозицию Старогодскому <так> и начинает кампанию за ликвидацию Синода и за восстановление во главе церкви патриарха с неограниченной властью, вербуя этим себе к.-р. настроенных сторонников в различных городах СССР.

В конце 1929 года СМИРНОВ, зная, что срок ссылки ему оканчивается, открыто порывает всякое общение с Синодом, о чём пишет в Москву митроп[олиту] Старогодскому и в копиях ставит об этом же в известность своих единомышленников»²⁰¹.

Таким образом, кампания за ликвидацию Синода и за восстановление во главе Церкви Патриарха, с точки зрения следствия, была уголовно наказуемым преступлением.

Митрополит Сергий тем временем, пока его наиболее сильный оппонент был обречён на вынужденное молчание, систематизировал все свои аргументы и изложил их в статье «О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его Заместителя», опубликованной в первом номере «Журнала Московской Патриархии»²⁰². Со стороны Заместителя данная статья явилась попыткой поставить точку в полемике о его полномочиях, в первую очередь – в полемике с митрополитом Кириллом.

Однако, по имеющимся ныне данным, последнее письменное слово в этой полемике осталось всё-таки за святителем Кириллом. После своего освобождения он ещё раз обратился с письмом к митрополиту Сергию. В этом письме, датированном 28 июля 1933 года, священномученик Кирилл, как и прежде, сосредоточивался преимущественно на канонических аспектах деятельности Заместителя, вновь называя его «узурпатором церковной власти». Митрополит Кирилл попытался последовательно опровергнуть основные доводы митрополита Сергия, изложенные тем в их прежней переписке и статье «О полномочиях…». Наибольшее внимание святитель Кирилл уделил рассмотрению двух документов, на основании которых Заместитель делал выводы об объёме своих полномочий: завещательного распоряжения Местоблюстителя от 6 декабря 1925 года и его же резолюции от 1 февраля 1926 года. «Оба документа, – писал митрополит Кирилл, – разделённые по происхождению только двухмесячным промежутком, издаются одним и тем же лицом по одному и тому же побуждению с одинаковой целью обеспечить непрерывность текущих дел церковного управления и сохранить принятый в нём курс на время, пока окончится “дело митрополита Петра”. Психологически недопустимо, чтобы автор их неодинаково оценивал эти документы и в своём представлении как-нибудь умалял силу и значение второго в пользу первого. Излагая второй документ с оговоркой, что “дела принципиальные и общецерковные оставляет за собой”, он приписывал не новое какое-либо распоряжение, а предупреждал возможность возникновения чего-нибудь нового. Он лишь пояснил первое своё распоряжение от 23 ноября / 6 декабря 1925 г., подтверждая и для коллегии из трёх архиереев, что ей не предоставляется прав больших, чем какие даны были единоличному заместителю. В распоряжении о единоличном заместительстве оговорки о делах принципиальных нет не потому, будто объём предоставляемых ему прав мыслится доверителем в более расширенном виде, а потому, что не было опасения о возможности для единоличного заместителя какого-нибудь искушения совершенно заменить собою своего доверителя».

Спор двух митрополитов, Кирилла и Сергия, о том, что же имелось в виду Местоблюстителем при составлении передаточного акта от 6 декабря 1925 года, мог бы разрешить сам митрополит Пётр. Теперь известно, что святитель Пётр высказался по этому вопросу со всей определённостью ещё в 1929 году. Причём высказался явно не в пользу трактовки Заместителя (об этом ещё пойдёт подробно речь в соответствующей главе). Возможно, что митрополит Кирилл к лету 1933 года уже имел какие-то сведения на этот счёт, но, скорее всего, они дошли до него только в следующем году.

Примечательно, однако, что в своём июльском письме митрополиту Сергию святитель Кирилл не ограничился лишь одной полемикой и закончил его следующим увещеванием: «Только отказавшись от своего домысла о тождественности полномочий Местоблюстителя и его Заместителя, обратившись под руководство патриаршего указа от 7/20 ноября 1920 г. и призвавши к тому же единомысленных с Вами архипастырей, возможете Вы возвратить Русской Церкви её каноническое благополучие»²⁰³. Нельзя сказать, была ли тогда у митрополита Кирилла какая-то надежда на такое обращение Заместителя. Однако видно, что со своей стороны он попытался сделать всё возможное для поиска путей уврачевания возникших церковных разделений. Он готов был даже не возражать против того, чтобы митрополитом Сергием было учреждено «нечто вроде Синода», но лишь для своей группы, без претензий на обязательность принимаемых им решений для всей Русской Церкви.

Насколько известно, Заместитель не стал ничего писать священномученику Кириллу в ответ. По-видимому, он считал, что время дискуссий уже прошло. На новое выступление митрополита Кирилла митрополит Сергий ответил по-другому. 31 октября 1933 года он направил подведомственному ему архиерею, на территории епархии которого тогда находился митрополит Кирилл, – епископу Енисейскому и Красноярскому Антонию (Миловидову) – указ о деянии от 11 марта 1930 года о запрещении Казанского святителя в священнослужении. Епископом Антонием этот указ без промедления был прислан митрополиту Кириллу, о чём он писал в письме епископу Афанасию (Сахарову) от 19 ноября 1933 года²⁰⁴.

Святитель Кирилл, однако, и после этого не посчитал, что ему больше не о чем говорить с Заместителем. В том же письме святителю Афанасию он писал: «Проездом через Москву хочу навестить Кешиного отца²⁰⁵ и узнать, намерен ли он справиться с мнением своего доверителя о тех недоразумениях, на почве коих мы с ним заспорили. Если бы он согласился признать свою деятельность нужной только для своих добровольных сотрудников и отказался бы от всяких прещений, оставляя всех замедляющих с одобрением его поведения их собственному усмотрению, то заваренную им кашу нетрудно было бы расхлебать»²⁰⁶. Несколько позже митрополит Кирилл так перечислял в письме архимандриту Неофиту (Осипову) условия, при которых он был готов восстановить общение с митрополитом Сергием: «предварительное признание оттуда незаконности и отмена всех запрещений и отказ от учредительных прав и от приматства»²⁰⁷.

Своё желание лично навестить митрополита Сергия митрополит Кирилл исполнил, о чём он показал на допросе 16 июля 1934 года: «Проездом через Москву я был в Синоде у митр[ополита] Сергия, которого я спрашивал, переотправил ли он нашу (мою с ним) переписку митр[ополиту] Петру Крутицкому. <…> У митрополита Сергия я узнал, что переписка эта Петру Крутицкому не переслана, т. к. Пётр Крутицкий находится в тюрьме, а где именно, Сергий не знает, т. к. сношений с ним не имеет»²⁰⁸. Судя по всему, данный визит был весьма кратким и показал священномученику Кириллу, что восстановление общения с Заместителем невозможно²⁰⁹. После этого, насколько известно, митрополит Кирилл к митрополиту Сергию больше уже никак не обращался²¹⁰.

В написанном в феврале 1934 года письме святитель Кирилл прямо уподобил деятельность Заместителя обновленческой: «Мы <…>, как и всё обновленчеству сродное, не можем признать обновлённое митрополитом Сергием и церковное управление нашим православным, преемственно идущим от Святейшего Патриарха Тихона»²¹¹.

Позднее, уже в 1937 году, эта тема получила окончательное развитие. В письме иеромонаху Леониду от 8 марта 1937 года митрополит Кирилл писал: «Ожидание, что м[итрополит] Сергий исправит свои ошибки, не оправдались, но для прежде несознательных членов Церкви было довольно времени, побуждений и возможности разобраться в происходящем, и оч[ень] многие разобрались и поняли, что м[итрополит] С[ерг]ий отходит от той Православной Церкви, какую завещал нам хранить Св[ятейший] Патриарх Тихон, и, следовательно, для православный нет с ним части и жребия. Происшествия же последнего времени окончательно выявили обновленческую природу сергианства»²¹².

Под «происшествиями последнего времени», очевидно, здесь следует понимать указ Московской Патриархии от 27 декабря 1936 года, провозгласивший митрополита Сергия Патриаршим Местоблюстителем. Этот указ не мог рассматриваться священномучеником Кириллом иначе, как совершенно незаконный, прямо противоречащий завещанию святого Патриарха Тихона и явно уподобляющий его издателей обновленческим захватчикам церковной власти. Таким образом, можно предположить, что и здесь в центре внимания митрополита Кирилла был вопрос о бесчинстве митрополита Сергия в области церковного управления.

Обозревая в целом тему отношения святителя Кирилла к деятельности митрополита Сергия, правомерно поставить вопрос: сводились ли разногласия между двумя иерархами лишь к неодинаковому пониманию объёма прав Заместителя, в частности его права проведения реформ высшего церковного управления (случай с учреждением Временного Патриаршего Синода)?

Вопрос о Синоде, без сомнения, был для митрополита Кирилла принципиальнейшим. Достаточно вспомнить его фразу из письма архимандриту Неофиту от 13 июля 1928 года: «О Господине нашем Петре молюсь, потому что не знаю о его отношении к так называемому Патриаршему Синоду». Можно встретить у самого священномученика Кирилла заявления о том, что вопрос о Синоде был единственным, влекущим его разделение с митрополитом Сергием. Так, изложение своей позиции в первом письме митрополиту Сергию (от 15 мая 1929 года) митрополит Кирилл начал следующим образом: «Недоумения об отношении к митрополиту Сергию и возглавляемой им Церкви могли возникнуть только потому, что верующие почувствовали в административно-церковной деятельности митрополита Сергия превышение тех полномочий, какие предоставлены ему званием Заместителя Местоблюстителя Патриаршего Престола». И далее: «До тех пор пока митрополит Сергий не уничтожит учреждённого им Синода, ни одно из его административно-церковных распоряжений, издаваемых с участием так называемого Патриаршего Синода, я не могу признавать для себя обязательным к исполнению»²¹³.

Однако, несмотря на это, есть все основания полагать, что «недоумения» в отношении митрополита Сергия, в том числе и у самого святителя Кирилла, порождались не только вопросом о полномочиях и Синоде. Это очевидно хотя бы потому, что после того как в 1935 году митрополит Сергий уничтожил (по требованию властей) учреждённый им Синод²¹⁴, митрополит Кирилл вовсе не стал признавать для себя его административно-церковные распоряжения обязательными к исполнению.

Хорошо знавший священномученика Кирилла и духовно близкий ему епископ Дамаскин (Цедрик) так разъяснял его позицию Заместителю в письме от 14 октября 1929 года: «Вопрос о полномочиях и связанный с ним вопрос о праве Вашем самолично изменять установленный раньше (и, следовательно, обязательный для Заместителя) курс корабля Церкви – имеет широкое принципиальное значение; сведённый по тактическим соображениям к одному, безопасному для открытой трактовки вопросу о Вашем Синоде, он естественно вмещает в себя и все другие недоуменные вопросы, но мудрость Ваша почему-то игнорирует это обстоятельство»²¹⁵.

Таким образом, вопрос о Синоде и полномочиях, при всей его принципиальности, выдвигался на первый план не потому, что других недоуменных вопросов к митрополиту Сергию со стороны митрополита Кирилла не было, а потому, что это был практически единственный вопрос, вокруг которого в тех условиях можно было вести открытую полемику. В действительности же, корни разногласий между двумя митрополитами следует искать глубже.

В начале 1929 года в письме архимандриту Владимиру (Пуссету) священномученик Кирилл писал: «Церковная дисциплина способна сохранять свою действенность лишь до тех пор, пока является действительным отражением иерархической совести Соборной Церкви; заменить же собою эту совесть дисциплина никогда не может. Лишь только она предъявит свои требования не в силу указания этой совести, а по побуждениям, чуждым Церкви, неискренним, как индивидуальная иерархическая совесть непременно станет на стороне соборно-иерархического принципа бытия Церкви, который вовсе не одно и то же с внешним единением во что бы то ни стало. Тогда расшатанность церковной дисциплины становится неизбежной, как следствие греха. Выход же из греха может быть только один – покаяние и достойные его плоды»²¹⁶. По митрополиту Кириллу, таким образом, церковная дисциплина должна быть отражением иерархической совести. По митрополиту Сергию же, как может показаться, наоборот: смущения совести должны находить разрешение в укреплении дисциплины, следовании во всём законному священноначалию. «Боязнь потерять Христа, – писал он в своём послании от 31 декабря 1927 года, – побуждает христианина не бежать куда-то в сторону от законного священноначалия, а наоборот, крепче за него держаться и от него неустанно искать разъяснений по всем недоумениям, смущающим совесть»²¹⁷.

Принцип, продекларированный здесь митрополитом Сергием, означал, что Церковь немыслима без законного священноначалия, и в первую очередь, – без органов высшего церковного управления, преподающих в виде указов и резолюций разъяснения по всем недоуменным вопросам. Сам он, когда в 1922 году, после ареста святителя Тихона, сохранение патриаршего церковного центра стало невозможным, не нашёл ничего лучшего, как признать законность обновленческого ВЦУ, и первым из высших иерархов призвал всех истинных пастырей и верующих сынов Церкви считать все распоряжения, исходящие от него (ВЦУ), вполне законными и обязательными²¹⁸.

Что же касается митрополита Кирилла, то он, по свидетельству священника Николая Дулова, когда появилось ВЦУ высказался так: «Туда пойдут те, кому дороги номера входящие и исходящие, а нам они не нужны, будем учиться не бумагописанию, а посту, молитве, богомыслию и окормлению душ ко Христу»²¹⁹. С точки зрения митрополита Кирилла, Церковь вполне могла существовать и без высшего управления и его распоряжений с номерами входящими и исходящими, поскольку и без всего этого Она могла осуществлять своё призвание: окормление душ ко Христу. Именно в этом окормлении душ святитель Кирилл и видел внутреннее содержание служения архипастыря. В своём письме Заместителю от 30 января 1930 года он писал: «Я в деле нравственно-архипастырского служения святой Церкви, определяемого в своём внутреннем содержании не писанием резолюций и указов, а христианским душепастырствованием (1Пет.5:2–3²²⁰), остаюсь по-прежнему митрополитом Казанским и Свияжским».

Явно подразумевалось, что для митрополита Сергия главное в архиерейском служении – это именно писание резолюций и указов. Для митрополита Кирилла же архиерей – это, прежде всего, пастырь – не господствующий над наследием Божиим, но подающий пример стаду. Коренное различие взглядов двух митрополитов, используя слова священномученика Кирилла из того же письма, можно охарактеризовать как различие воззрений на пути осуществления Церковью своего призвания в здешнем мире, различное понимание правды Церкви. «Во имя этой правды и достоинства Православной Церкви, исполняя свой архипастырский долг, решился я поднять свой голос», – писал он тогда²²¹.

Воззрения митрополита Сергия митрополит Кирилл в том письме оценивал как искажающие православное лицо Церкви. Однако при этом он не шёл на то, чтобы прямо квалифицировать «сергианство» как ересь, хотя попытки склонить его к этому, по-видимому, были. В феврале 1934 года святитель Кирилл писал одному архиерею (вероятнее всего, архиепископу Серафиму (Самойловичу)), упрекавшему его в чрезмерной осторожности: «Обвинение в еретичестве, даже самое решительное, способно только вызвать улыбку на его <митрополита Сергия> устах, как приятный повод лишний раз своим мастерством в диалектической канонике утешить тех, кто хранит с ним общение по уверенности в его полной безупречности в догматическом отношении.

Между тем среди них немало таких, которые видят погрешительность многих мероприятий митрополита Сергия, но, понимая одинаково с ним источник и размер присвояемой им себе власти, снисходительно терпят эту погрешность, как некое лишь увлечение властью, а не преступное её присвоение. Предъявляя к ним укоризну в непротивлении и, следовательно, принадлежности к ереси, мы рискуем лишить их психологической возможности воссоединения с нами и навсегда потерять их для Православия. Ведь сознаться в принадлежности к ереси много труднее, чем признать неправильность своих восприятий от внешнего устроения церковной жизни»²²².

Здесь можно увидеть ещё одно объяснение повышенного внимания священномученика Кирилла к вопросам внешнего устроения церковной жизни. Полемика вокруг более острых тем могла бы оттолкнуть от него многих сторонников митрополита Сергия, следовавших за Заместителем не столько в силу сочувствия ему, сколько по инерции. Святитель Кирилл стремился вести дело так, чтобы не потерять их навсегда для Православия. Он, несомненно, ощущал свою ответственность за всю Русскую Церковь, зная, что может наступить момент, когда он, в соответствии с завещанием святого Патриарха Тихона, должен будет её возглавить. Поэтому рассматриваемая особенность позиции митрополита Кирилла не в последнюю очередь объясняется соображениями икономии по отношению к широким церковным массам, не отделявшимся от митрополита Сергия.

При этом, обращаясь в полемике с митрополитом Сергием практически только к церковно-правовым вопросам, митрополит Кирилл вовсе не ставил перед собой задачи превзойти его в том, что он сам называл «диалектической каноникой». «Не злоупотребляйте, Владыко, буквой канонических норм, чтобы от святых канонов не остались у нас просто каноны. Церковная жизнь в последние годы слагается и совершается не по буквальному смыслу канонов», – писал он Заместителю в ноябре 1929 года. Своё выступление святитель Кирилл определял в том же письме как попытку «растопить лёд диалектически-книжнического пользования канонами и сохранить святыню их духа»²²³.

Подводя итог данного раздела, можно сказать, что, высказав не позднее лета 1928 года своё отрицательное отношение к деятельности митрополита Сергия (но не отрицая при этом благодатности «сергианских» таинств), митрополит Кирилл вплоть до своей мученической кончины в 1937 году был весьма последователен в определении своей позиции. Всё это время священномученик Кирилл в своей критике Заместителя практически не выходил за рамки рассмотрения канонических аспектов его деятельности. Центральным и, на первый взгляд, единственным вопросом полемики двух митрополитов был вопрос о правомерности учреждения Синода при нём. Однако более внимательное изучение позиции святителя Кирилла приводит к выводу, что его особая сосредоточенность на вопросе о полномочиях и Синоде диктовалась соображениями тактики и икономии. Корни же разногласий митрополита Кирилла с митрополитом Сергием крылись в различном понимании природы Церкви и смысла архипастырского служения в Ней. Если для митрополита Кирилла важнее всего для судеб Церкви было свидетельство правды и явление миру Её божественного достоинства, верности духу Христову, то митрополит Сергий во главу угла ставил сохранение централизованной церковной власти и считал возможным ради этого идти на такие компромиссы, которые многими воспринимались как предательство.

Отношением митрополита Кирилла к митрополиту Сергию и его политике во многом определялось и его отношение к более ранним выступлениям «правой» оппозиции.

С одной стороны, сам избегавший крайних суждений о «сергианах», священномученик Кирилл и других оппонентов митрополита Сергия пытался удержать от крайностей и недолжных проявлений вражды. Так, в его письме от 27 января 1929 года, найденном при аресте у Н. Н. Андреевой (вдовы протоиерея Феодора Андреева – одного из возглавителей «иосифлянского» движения), содержался следующий призыв: «В мою пустыню доходят слухи о разрастающейся среди братии по вере вражде, переходящей в ненависть; укоризнах, переходящих в клевету с одной стороны на другую; о ревности не по разуму, граничащей с хулою на Духа Святого, каковы взаимные обвинения в безблагодатности. Горестно слышать это. Бог есть любовь и только пребывающий в любви в Боге пребывает (1Ин.4:16).

Поэтому всякое раздражение должно быть совершенно удалено из нашей среды, хотя бы и сыпались на нашу голову обвинения во вражде и приговоры в раскольничестве. Обвинениям этим не к чему прилипнуть, когда вражды в действительности нет. И ревность о сохранении в полной чистоте церковного устроения нашего, как елей над водой, всегда всплывёт вверх надо обвинениями в раскольничестве в сосуде действительной церковной правды»²²⁴.

Но с другой стороны, как это видно и из процитированного отрывка, с обвинениями в раскольничестве, возводившимися на оппозиционеров митрополита Сергия, митрополит Кирилл сразу был не согласен. Он ещё до начала своей открытой полемики с Заместителем в ряде писем указал на неправомерность налагаемых тем прещений на своих оппонентов. Так, в цитированном уже письме не установленному точно адресату от 7 февраля 1929 года митрополит Кирилл писал: «Для отрицательного отношения к прещениям достаточным основанием служит неправомочность таких прещений». Эту неправомочность, как было показано, святитель Кирилл выводил из совершенной митрополитом Сергием «подмены церковной власти», что он характеризовал как, «несомненно, тягчайший грех падения»²²⁵.

Оценивая действия Заместителя как тягчайший грех и порывая с ним из-за этого евхаристическое общение, митрополит Кирилл, естественно, не мог осуждать за подобный разрыв и других несогласных с митрополитом Сергием. В относящемся примерно к тому же времени (конец зимы – начало весны 1929 года) письме архимандриту Владимиру (Пуссету) священномученик Кирилл, опровергнув принадлежность ему фразы «ради церковного мира и сохранения единства нужно покрыть любовью то, в чём погрешил митрополит Сергий», писал далее: «Действительно, никого я не сужу и не осуждаю, но и призывать к участию в чужих грехах я не могу, как не могу и осуждать тех иерархов, во главе с митрополитом Иосифом, которые исповедали своё нежелание участвовать в том, что совесть их признала греховным»²²⁶.

Уже не только свидетельство о неосуждении, а фактически выражение солидарности с выступлениями наиболее видных оппонентов митрополита Сергия можно увидеть в словах письма митрополита Кирилла епископу Афанасию (Малинину), переотправленного затем Заместителю: «Известные мне неоднократные попытки личных и письменных увещаний, обращённых к митрополиту Сергию со стороны почившего ныне митрополита Агафангела, митрополита Иосифа с двумя его викариями, архиепископа Угличского Серафима, епископа Вятского Виктора, не могли вернуть митрополита Сергия на надлежащее место и к подобающему образу действий. Повторять этот опыт было бы бесполезно». И далее священномученик Кирилл прямо указывал, что поступает «подобно сим архипастырям»²²⁷, воздерживаясь от общения с митрополитом Сергием (последний, как было показано, истолковав по-своему это несколько неосторожное заявление, постарался извлечь из него максимум выгоды в развернувшейся затем полемике двух митрополитов).

Однако необходимо ещё раз отметить, что солидарность священномученика Кирилла с деятельностью «правой» церковной оппозиции не была безоговорочной. Как уже указывалось, он последовательно не принимал тезис о безблагодатности возглавляемой митрополитом Сергием части Русской Церкви и даже писал, что в случае смертельной опасности со спокойной совестью примет елеосвящение и последнее напутствие от священника сергиева поставления.

В свою очередь, и в среде противников митрополита Сергия отношение к такой позиции святителя Кирилла было далеко не однозначным. Довольно заметным был круг лиц, в том числе и архиереев, заявивших о своей солидарности с митрополитом Кириллом и прямо ориентировавшихся на него. Ниже о них речь пойдёт особо.

Другие, хотя и не считали для себя необходимым во всём следовать за священномучеником Кириллом в определении своей позиции, в целом одобряли его выступление, как лежащее в общем русле дела борьбы за правду Церкви против политики митрополита Сергия. Так, митрополит Иосиф (Петровых) оценивал его как продолжающее линию прежних антисергиевских выступлений, в частности известного обращения Ярославских архиереев от 6 февраля 1928 года, подписанного в том числе и самим митрополитом Иосифом. «Последнее громкое выступление против Сергия со стороны митр[ополита] Кирилла, – писал он в показаниях на следствии в 1930 году, – говорит за то, что Ярославская декларация не пустой звук. Как вопль наболевшей души, она жива в сердцах наиболее чутких церковных людей»²²⁸.

Временами заявления о принципиальном, хотя и не безоговорочном, согласии со святителем Кириллом звучали и со стороны тех, кто сам был настроен по отношению к «сергианскому» направлению гораздо более радикально и в сравнении с ним, и даже в сравнении с митрополитом Иосифом. Например, епископ Нектарий (Трезвинский) во время допроса 5 июня 1931 года заявил следователю: «Я принадлежу к числу духовенства Тихоновской ориентации, т. к. только Патриарха Тихона считал и считаю каноническим главой Православной Церкви. Теперь после смерти его временно подчиняюсь митрополиту Петру, хотя законным преемником Патриаршего Престола считаю митрополита Казанского Кирилла. Митрополита Сергия считаю отступником-узурпатором, виновником церковной катастрофы. С одним письмом митрополита Кирилла, касающимся его отношения к митрополиту Сергию и направлению, взятому им по линии церковной, я ознакомился в августе м[еся]це 1929 г. <…> С содержанием этого письма в принципе я был согласен, за исключением некоторых пунктов, в том числе «о благодатности Сергиевского духовенства и о возможности православно-верующим людям иметь общение с Сергиевским духовенством»»²²⁹.

Несогласие со святителем Кириллом в вопросе о благодатности «сергианских» таинств не являлось, как видно, несовместимым с признанием его законным преемником Патриарха Тихона. Однако было немало и тех, кому позиция святителя Кирилла показалась принципиально неприемлемой. В письме священнику Евлампию Едемскому-Своеземцеву от 4/17 ноября 1929 года митрополит Кирилл писал: «В мае я был вынужден высказать вслух своё суждение о произведённом м[итрополитом] Сергием соблазне учреждением т. н. Синода. В оч[ень] многих местах суждение моё встречается враждебно, как якобы примиренчество и потеря православного чутья»²³⁰.

В качестве примера такого крайне неодобрительного отзыва в адрес священномученика Кирилла можно привести выдержку хотя и из более позднего (от 30 января / 12 февраля 1934 года), но написанного именно по данному поводу письма некоего «убогого Е. М.». В нём говорилось: «До нас дошла печальная весть, что Вы, хотя не имеете родственной связи с митроп[олитом] Сергием, но считаете его и признавших декларацию [и] самочинный синод благодатными и даже, в случае приближения своей смерти, исповедаетесь у новообновл[енческого] сергиевского священника, а это равносильно признанию м[итрополита] Сергия и самочинного синода. Если такое сведение справедливо, а мы не имеем основ[аний] ему не верить, то Вы выбрали своеобразное положение в Церкви – середину и оказались между двумя стульями, ни с новообновленцами, ни с православными (и в заключение сами поставили себя вне лона Православной Церкви. Спасаете своё старческое тело, поддерживая церковь лукавнующую, а душу свою и других губите. Подражаете Понтию Пилату, который умыл руки и заявил предателям, что он не повинен в смерти праведника, а тростью утвердил смерть.)

От признания благодатными Сергиевских последователей недалеко до логического вывода, заключающегося в признании также благодатными и их соборов и самочинных синодов, которыми они законных архипастырей лишают кафедр, запрещают священнослужителей, извергают из священного сана православных.

Такое признание мы бы могли рассматривать как позор для архипастыря, на которого вся Церковь до сих пор смотрела как на исповедника и столпа православия. Вы бы в таком случае явились не собирателем воедино православных, а как бы вторым Иудой, предателем, прелюбодеем, разлагателем и участником в разрушении церковной законности, чего мы не можем допустить и поверить этому».

В целом письмо представляет собой довольно странную смесь откровенной ругани с попыткой обрести какое-то единомыслие со святителем Кириллом, по отношению к которому допускалась эта ругать. Заканчивалось письмо призывом: «Призываю Вас, Ваше Высокопреосвященство, осознать и оплакивать свои заблуждения, пока не поздно и далеко не ушли ещё, и дело поправимо, ибо в будущей жизни за произведённый соблазн в Церкви нет прощения ни там, ни здесь. Не будем отчаиваться и падать духом, но принесём искреннее покаяние и с помощью Божией вернёмся в лоно Святой Православной Церкви и покажем себя ещё более твёрдыми и стойкими в святом православии»²³¹.

Вероятнее всего, что «убогий Е. М.», обратившийся к святителю Кириллу с таким призывом, – это священномученик Макарий (Кармазин), епископ Уманский, управлявший некоторое время в середине 1920-х годов Киевской епархией. Письмо (вернее, его копия, сделанная сотрудниками ОГПУ) содержится в следственном деле архиепископа Серафима (Самойловича), с которым епископ Макарий, как явствует из его показаний, имел в 1934 году переписку. Глядя на те же показания епископа Макария (ниже ещё будет повод рассмотреть их особо), можно подумать, что с самим священномучеником Кириллом бывший Киевский викарий непосредственной связи не имел²³². Он вполне мог послать своё письмо архиепископу Серафиму с просьбой переотправить его митрополиту Кириллу. Если священномученик Серафим так и сделал, то ответ святителя Кирилла можно прочитать в словах его письма от того же февраля 1934 года, адресованного «возлюбленному о Господе собрату архиепископу»: «Сдаётся мне, что и Вы сами, и Ваш корреспондент не разграничиваете тех действий митрополита Сергия и его единомышленников, кои совершаются ими по надлежащему чину и в силу благодатных прав, полученных через таинство священства, от таких деяний, кои совершаются с превышением свои сакраментальных прав по человеческим ухищрениям в ограждение и поддержание своих самоизмышленных прав в Церкви»²³³.

Разногласия священномученика Кирилла с наиболее активными противниками митрополита Сергия разной оценкой степени отпадения последнего от Церкви не ограничивались. Во многом неодинаковым было и понимание методов практических действий в сложившейся ситуации. Можно говорить, по меньшей мере, о неоднозначности отношения митрополита Кирилла к попыткам создания надъепархиального антисергиевского центра. Так, обращение вятских последователей епископа Виктора (Островидова) за окормлением к епископу Димитрию (Любимову) в Ленинград рассматривалось им как достаточно обоснованное. Однако для казанской паствы подобное обращение к кому-либо из иноепархиальных архиереев, по мысли священномученика Кирилла, «было бы неосторожным повреждением своей канонической связи с Церковью Вселенской». Во всяком случае, для своей епархии весной 1929 года он находил такой порядок преждевременным²³⁴.

При этом святитель Кирилл не сочувствовал и попыткам сделать его самого центром антисергиевской деятельности, особенно в её крайних проявлениях. Так, не позднее ноября 1929 года им было получено письмо от епископа Иоасафа (Удалова), в котором сообщалось о беспорядках, поднятых в Вятке сторонниками епископа Виктора, причём в сообщении об этих беспорядках каким-то образом фигурировало имя митрополита Кирилла. В ответ священномученик Кирилл привёл объёмистую выдержку из написанного им тогда письма Заместителю, заканчивающуюся цитированными выше словами о том, что, приобщая его (митрополита Кирилла) к хульникам на таинства «сергиан», митрополит Сергий говорил «просто неправду». И далее митрополит Кирилл писал епископу Иоасафу: «Я привёл эту длинную выписку, чтобы снять с себя подозрения в сочувствии вятским безобразиям, упоминаемым Вами. В чём там дело, я совершенно не знаю, и при чём я там, тоже не знаю. Ни с кем из упоминаемых м[итрополитом] Сергием противников его²³⁵ у меня не было и нет непосредственных сношений. Но м[итрополит] Сергий опытный делец. Он сделал меня «центральной личностию» в совершенно неведомой мне затее об избрании меня в патриархи, а теперь хочет сделать центром каких-то неведомых мне, но граничащих, по Вашим словам, с уголовщиной, выступлений против него. Sapienti sat²³⁶»²³⁷.

Наряду с митрополитом Сергием особый интерес к развитию темы вступления митрополита Кирилла в некое нелегальное общество проявляли и органы ОГПУ. В декабре 1929 года истекал срок ссылки священномученика Кирилла, однако освобождение авторитетнейшего архипастыря в планы властей, очевидно, не входило. Для вынесения нового приговора, продлевавшего заключение святителя Кирилла, обвинение его в связях с какой-нибудь подпольной организацией было весьма удобным. 8 февраля 1930 года митрополит Кирилл был арестован, и начались поиски соответствующей организации.

На первом же допросе священномученику Кириллу был задан вопрос о его связях с Ленинградом, в частности, с епископом Димитрием (Любимовым). «Дмитрия Гавриловича Гдовского знаю как священника, но ничего общего с ним не имел, переписки с ним за время ссылки не вёл», – ответил митрополит Кирилл²³⁸. После этого развивать ленинградскую тему следователь не стал, переключившись, по не вполне понятным причинам, на розыск следов связи святителя Кирилла с северокавказскими оппозиционерами митрополита Сергия, возглавлявшимися епископом Варлаамом (Лазаренко). И хотя митрополит Кирилл сразу же заявил: «Епископа Варлаама Лазаренко совершенно не знаю»²³⁹, – и никаких доказательств обратного у следствия так и не появилось, в предъявленном 22 февраля обвинении ему инкриминировалась «связь с контрреволюционной монархической организацией, раскрытой на Северн[ом] Кавказе, которая ставила своей задачей свержение Соввласти»²⁴⁰.

Ответ священномученика Кирилла был категоричен: «В предъявленном мне обвинении я совершенно не считаю себя виновным. О существовании какой-то организации, возглавляемой духовенством на Сев[ерном] Кавказе, я не имел понятия и ни от кого не слыхал, связи с таковой никакой не имел»²⁴¹. Очевидно, однако, что запущенный механизм следствия никакие отрицания митрополитом Кириллом своей вины остановить уже не могли²⁴².

Таким образом, несмотря на все заявления святителя Кирилла о том, что ни в каких обществах или организациях, тем более контрреволюционных, он не состоял, избежать именно такого обвинения со стороны ОГПУ ему не удалось. В результате активная церковная деятельность священномученика Кирилла, развернувшаяся в 1929 году, в начале 1930 года была на три года пресечена. Вслед за этим, как уже говорилось, митрополит Кирилл определением Синода при митрополите Сергии был «за поддержку раскола и молитвенное обращение с раскольниками» запрещён в священнослужении.

Здесь необходимо отметить, что, хотя тогда святитель Кирилл и протестовал против обвинения его Заместителем во «вступлении в общение с обществом отделившихся», возможность общения с этими «отделившимися» для себя он в принципе допускал. В упоминавшемся выше письме января 1930 года священнику Евлампию в ответ на сообщение последнего о том, что он после некоторого недоумения вступил в общение с епископом Нектарием (отрицавшим, как было показано, благодатность Сергиевского духовенства), священномученик Кирилл написал: «Думаю, что в Вашем положении и я поступил бы так же». «Пр[еосвященно]му, если не нарушится Ваше общение, – просил митрополит Кирилл в конце письма, – передайте мой братский привет». Не желая давать решение вопроса об общении священника Евлампия с епископом Нектарием, а тем более, делать на этот счёт какое-либо распоряжение, святитель Кирилл высказал своё личное понимание дела и отношение к нему: «Пусть есть некоторая разница в степени, какою определяется воздержание Ваше и его от общения с м[итрополитом] Сергием, но воздержание такое признаётся необходимым и вновь прибывшим поселенцем. По существу, это звук одного и того же клавиша, но у одних с нажимом на педаль, у других без него. Диез, стоящий при ноте И. прекрасного, не может производить какофонию, особенно в виду всё более усиливающейся тугости на ухо Валаамского (он именинник 28 июня²⁴³)»²⁴⁴.

«И. прекрасный», очевидно, не кто иной, как митрополит Иосиф (по наименованию прекрасным ветхозаветного патриарха Иосифа). Как видно, митрополит Кирилл со своей стороны не ставил преград для установления общения с ним и его последователями («иосифлянами»). Впоследствии, благодаря такой позиции святителя Кирилла, братское общение двух митрополитов действительно было установлено. Но для этого и митрополиту Иосифу с его сторонниками необходимо было сделать свои шаги навстречу священномученику Кириллу, не требуя, в свою очередь от него «постановки диеза» и «нажима на педаль».

Подытоживая рассмотренные в данном разделе свидетельства, можно сказать, что изначально отношение митрополита Кирилла к деятельности «правой» оппозиции не было однозначным. С одной стороны, он признавал своё сочувствие архипастырям, заявившим до него протест митрополиту Сергию, отвергал причисление их к раскольникам и указывал на неправомерность наложенных на них прещений. Но при этом священномученик Кирилл последовательно дистанцировался от наиболее резких проявлений деятельности антисергиевского движения, в частности, от заявлений об отпадении Заместителя и его последователей от полноты Христовой Церкви. Также святитель Кирилл весьма сдержанно относился к попыткам придания оппозиционному движению форм общецерковной организации и не оказывал никакой поддержки возможным попыткам поставить его самого во главе такой организации. Реакция на выступление митрополита Кирилла в среде противников митрополита Сергия также была весьма неоднозначной. Наиболее радикально настроенными из них умеренная позиция святителя Кирилла расценивалась чуть ли не как его собственное отпадение от Церкви. Общепризнанным главой «правой» церковной оппозиции митрополит Кирилл к началу 1930-х годов ещё не стал.

Как было отмечено выше, согласно собственным словам митрополита Кирилла, в очень многих местах его выступление 1929 года было встречено церковной оппозицией враждебно, «как якобы примиренчество и потеря православного чутья». Однако одновременно с этим к рубежу 1920–1930-х годов вполне обозначился и круг его последователей. Для лиц этого круга были немыслимы порой допускаемые отдельными крайними представителями «правой» оппозиции разговоры об отпадении самого святителя Кирилла от Церкви. С этими лицами священномученик Кирилл имел, как правило, непосредственную связь (с оппонентами митрополита Сергия, выступившими первыми, – вятскими, ленинградскими, воронежскими и другими – митрополит Кирилл, насколько можно судить, такой связи не имел). В основном к данному круг принадлежали лица, ранее лично общавшиеся с митрополитом Кириллом (преимущественно в ссылках) и глубоко его почитавшие.

Существует свидетельство (правда, весьма пристрастное и не вполне достоверное) о возникновении в Москве в оппозиционной митрополиту Сергию среде группы так называемых «кирилловцев» ещё в 1927 году. Так, некая Наталия Китер в записанных в 1948 году воспоминаниях сообщала: «В течение свыше 10 лет, до самого прихода немцев, я была секретарём двадцатки последовательно нескольких храмов и, в то же время, активным членом одного из многочисленных братств патриаршей Церкви в Петербурге. В 1927 году в нашем братстве произошёл раскол. Часть его, проживавшая в Москве, не согласная с политикой митрополита Сергия, отделилась от патриаршей Церкви, примкнула к так наз[ываемым] «кирилловцам» (именующим себя также «Восходящей Церковью»). Объясняется это, может быть, главным образом тем, что московские члены нашего братства, активнейшие из них, были духовными чадами митрополита Кирилла ещё в бытность его епископом Тамбовским и с тех пор остались под его духовным водительством. Петербургская же часть братства, к которому принадлежала и я, не сочла для себя возможным уйти в раскол»²⁴⁵. Выше Н. Китер, сравнивая «кирилловцев» с другими «отколовшимися группировками», дала им следующую характеристику: «Кирилловцы болели более тонкой, духовной гордыней (вспомним: «Восходящая Церковь») и ко всем остальным относились снисходительно-ласково»²⁴⁶.

Следует заметить, что, хотя воспоминания Н. Китер и заслуживают определённого внимания, относиться к ним как к ценному историческому источнику (как это делает, например, Д. В. Поспеловский²⁴⁷) нельзя. Никаких других свидетельств о том, что последователи святителя Кирилла, «болея тонкой, духовной гордыней», именовали себя «Восходящей Церковью», неизвестно. Возникает подозрение, не придумала ли для них такое наименование сама Н. Китер. Кроме того, встают вопросы, кто именно были те «кирилловцы», о которых она писала, какова была их связь с самим митрополитом Кириллом, как он относился к их деятельности и как, в свою очередь, они восприняли его выступление 1929 года. Ответа на эти вопросы здесь нет.

Сообщения о «кирилловцах» можно встретить и у другого «борца с расколами» – тогда ещё епископа Мануила (Лемешевского). Так, в его показаниях от 23 мая 1939 года говорилось: «Как известно, руководство Православной Церкви в СССР с первых дней существования Советской власти заняло к ней враждебные позиции. Известно также и то, что по вопросу об отношении Церкви к Советской власти в рядах церковников были различные направления-течения. Главные из них – Иосифлянское, Кирилловское, Тихоновское, Сергиевское. На путь создания нелегальных церквей и организации антисоветских элементов против Советской власти с религиозных позиций впервые стали Иосифляне, что относится примерно к 1928 году, затем Кирилловцы – примерно с 1931 года, а в последующие годы на этот путь стали и Тихоновцы. Я сам принадлежу к сторонникам Тихоновцев»²⁴⁸. Однако, как и в случае с воспоминаниями Н. Китер, понять, кто здесь имеется в виду под «кирилловцами», очень трудно (особенно, в свете заявления епископа Мануила, что он не «сергиевец», а «тихоновец»).

В силу этих причин далее в настоящем разделе будут рассматриваться не свидетельства третьих лиц о так называемых «кирилловцах», а свидетельства или лично святителя Кирилла, или самих его последователей. Свидетельства эти будут почерпнуты в основном либо из их переписки, либо из их показаний на следствии. (Здесь, правда, необходимо отметить, что ни сам священномученик Кирилл, ни его последователи, за исключением, быть может, одного священника, – о нём ещё пойдёт речь, – не были расположены давать следствию полные и откровенные показания, поэтому ценность данного источника весьма относительна.) Будут рассмотрены документы, иллюстрирующие связи митрополита Кирилла с церковными деятелями его круга, а также документы, характеризующие церковную позицию этих лиц. В контексте настоящего исследования заострение внимания на их взглядах оправданно потому, что сам священномученик Кирилл их считал своими единомышленниками и уточнение их позиции позволит лучше понять и его собственную позицию по вопросам, волновавшим тогда Русскую Церковь.

Одним из первых (а, может быть, и первым), к кому обратился святитель Кирилл для обсуждения возникшей летом 1927 года новой ситуации в церковной жизни, был архимандрит Неофит («писал Вам после Преображенского Сергиевского яблочка»). С архимандритом Неофитом (Осиповым), бывшим личным секретарём Святейшего Патриарха Тихона, митрополит Кирилл близко сошёлся во время Зырянской ссылки в 1923–1924 годах и с того времени регулярно с ним переписывался.

Помимо цитированного выше письма святителя Кирилла от 13 июля 1928 года²⁴⁹, известен ещё ряд его писем архимандриту Неофиту, датированных апрелем-июнем 1934 года²⁵⁰. Примечательно, что во всех этих письмах священномученик Кирилл обращался к нему не иначе, как «Авва»²⁵¹. Судя по этим письмам Казанского святителя своему Авве, по вопросу об отношении к деятельности митрополита Сергия у них было полное единодушие. Более того, по признанию митрополита Кирилла, объяснения архимандрита Неофита служили руководством при нравственной оценке всего происходящего вокруг них. В частности, святитель Кирилл соглашался с тем, что объяснение Аввы на 1-й стих 1-го псалма²⁵² должно помочь ему «в надлежащем изложении своих мыслей о прокоповичах и в определении правильного к ним отношения»²⁵³. (Речь идёт о важном церковном документе, который митрополит Кирилл готовил в апреле 1934 года, под «прокоповичами» имеются в виду митрополит Сергий и его окружение.)

Сохранились ли какие-нибудь письма архимандрита Неофита митрополиту Кириллу, неизвестно. Но отношение Аввы к политике митрополита Сергия может быть хорошо проиллюстрировано выдержками из его писем к другим людям. Так, одной женщине из Ленинграда, имя которой скрыто под инициалами А. Н. А.²⁵⁴, он писал в январе 1928 года: «Чужой ребёнок (м[итрополит] С[ергий]) много скорби принёс всей родной семье и, что хуже всего, не хочет понять этого. Теперь надо ждать, что семейное положение будет становиться всё хуже и хуже. Верил я крепко его любви к родной семье, его искренности, но теперь не могу не видеть, что и он искал всегда только личного, своего. Он и все его друзья – оппортунисты и, не веря и не ища благ Царствия Божия, предпочитают ему блага временной жизни… И как это тяжело, как страшно за всех нас. О, Господи, помилуй нас и вразуми»²⁵⁵.

Другой пример. Весной 1928 года архимандрит Неофит писал «дорогому Батюшке о. Н.»²⁵⁶: «Никого и ничего я не сужу (кто я, чтобы судить), т. е. не требую ни над чем суда, но совесть моя для себя лично не позволяет сказать аминь, после всего содеянного современными деятелями Церкви <…>». Можно вспомнить, что святитель Кирилл своё отношение к происходящему определял в конце 1920-х годов практически точно так же («никого я не сужу и не осуждаю, но и призывать к участию в чужих грехах я не могу» – слова из его письма начала 1929 года архимандриту Владимиру (Пуссету)²⁵⁷.

«Не сужу и не решаю, кто заместитель, – продолжал архимандрит Неофит в письме к «о. Н.». – Один архиерей писал из Усть-Сысольска в Благовещенск в защиту Заместителя: «законный муж, хотя и прелюбодействует, но остаётся законный муж». Я отвечаю: «законный муж, если прелюбодей, то да извержется», таковы каноны. Моя совесть не принимает прелюбодейства плоти, тем более прелюбодейства по отношению ко Христу и Церкви, а о законности этого прелюбодеяния пусть судит собор, конечно, законный. Моё же право и обязанность в настоящее время воздержаться от общения». Уместно сравнить последнюю фразу со словами священномученика Кирилла из его письма епископу Афанасию (Малинину) от 15 мая 1929 года: «Воздержание от общения с митрополитом Сергием и единомышленными ему архиереями признаю исполнением своего архипастырского долга»²⁵⁸. Видно, что свой долг митрополит Кирилл определял так же, как и его Авва.

Нетрудно убедиться и в том, что видение надлежащего образа действий оппозиции Заместителю у митрополита Кирилла и архимандрита Неофита также совпадало. Последний в своём письме к «о. Н.» писал на этот счёт: «По поводу удаления Ярославцев <последователей митрополита Агафангела> и Ленинградцев <последователей митрополита Иосифа> от современного церковного течения говорят и пишут мне о разделении ревнителей. Я думаю, преждевременны слова о разделении. Для разделения одного не хватает, а именно, нового православного центра, утверждённого Местоблюстителем. Но при теперешнем положении до Местоблюстителя не доскачешь, поэтому мирянин, и пастырь, архипастырь может и должен не сообщаться со злом, не подавать своего голоса в пользу лжи и насилия и даже обязан оставаться верным истине и встать в сторону. Это в пределах своей области и могли сделать Ленинградцы и Ярославцы. Смею думать, что духом веры не запрещается желающему спасения и правды обращаться к подобным ревнителям веры архипастырям за духовным окормлением и ободрением в церковной скорби, постигшей нас. Миряне и пастыри даже должны во имя правды и истины православия искать себе епископов, право правящих слово Христовой истины, и отходить от лживых, неправых. Святители же, подражающие Ярославцам, должны оставаться самостоятельными во взаимных отношениях. Это предусмотрено даже ещё при Патриархе на случай его изоляции и применимо к теперешнему положению. Централизация не предусмотрена; я думаю, от неё убереглись, т. е. не навязывают никому своей власти. Так лучше. Никого не нужно к себе тянуть на аркане, дабы не обвинили после в насилии, и чтобы среди нас не было не наших, чуждых»²⁵⁹.

Как было показано в предыдущих разделах, священномученик Кирилл также не одобрял создание оппозицией «нового православного центра» и последовательно призывал руководствоваться в деле организации церковной жизни патриаршим указом от 20 ноября 1920 года № 362, предусматривавшим самостоятельность епархий. Подобно архимандриту Неофиту, он считал, что «так лучше».

Митрополит Кирилл оказал в 1920–1930-е годы сильное влияние на формирование позиции немалого числа представителей Русской Церкви (об этом ниже). Однако если попытаться определить, к кому в то время в наибольшей степени прислушивался при выработке своей позиции сам святитель Кирилл, то можно со всем основанием сказать, что это был его Авва, архимандрит Неофит.

Со времени Зырянской ссылки в число особо близких священномученику Кириллу лиц входил также священник Евлампий Едемский-Своеземцев, в прошлом офицер царской армии. Он был упомянут митрополитом Кириллом особо на первом же допросе после ареста в феврале 1930 года: «Из ссыльных священников я часто имел переписку с находящимся в Уиле свящ[енником] Едемским-Своеземцевым»²⁶⁰. При аресте отца Евлампия в 1930 году у него были изъяты два письма святителя Кирилла, выдержки из которых уже приводились выше. Эти два письма, однако, представляют лишь незначительную часть их переписки. Её масштаб можно оценить благодаря тому, что священник Евлампий нумеровал свои отправления святителю Кириллу. Так, в январе 1930 года митрополит Кирилл отвечал на письмо священника Евлампия № 59²⁶¹.

Осенью 1933 года недавно освобождённый из заключения священник Евлампий встретился со священномучеником Кириллом в Красноярске и прожил у него около двух месяцев. Об этой встрече митрополит Кирилл писал епископу Афанасию (Сахарову) в письме от 4 ноября 1933 года. Святитель Кирилл извещал святителя Афанасия о получении его письма пятью днями ранее и объяснял свою задержку с ответом следующим образом: «Не мог отвечать сейчас, занятый слушанием подробностей житья-бытья о[тца] Евл[ампия]. <…> Он оч[ень] возмужал и телом и духом, если можно употребить такое выражение о сорокалетнем человеке»²⁶².

В мае 1934 года священник Евлампий вновь был арестован. Согласно протоколу осмотра, при нём были в частности обнаружены антиминс, освящённый и подписанный Афанасием, епископом Ковровским, и несколько писем, одно из которых (от 1/14 апреля 1934 года) описано уполномоченным ОГПУ следующим образом: «Суть письма явно замаскирована неясными выражениями. Упоминаемые в письме собственные имена скрыты под инициалами. Подписано письмо инициалами М. К.»²⁶³. Кто такой «М. К.», следователь сумел догадаться, но в остальном понять содержание письма ему не удавалось, поэтому от священника Евлампия сразу же было потребовано разъяснение: «Расскажите содержание полученного вами от б. Казанского митрополита Кирилла письма, датированного 14/IV–34 г.». Замечателен ответ отца Евлампия: «Расшифровать содержание полученного мной от Казанского митрополита Кирилла письма, датированного 14/IV–34 г., отказываюсь ввиду нежелания причинять ему дополнительные неприятности хотя бы в виде вызова в ОГПУ и т. д.»²⁶⁴. В результате за свою верность святителю Кириллу и нежелание «помочь» следствию священник Евлампий без долгой волокиты 1 июня 1934 года был приговорён к трём годам концлагеря²⁶⁵.

Ещё одним священником, который некоторое время был довольно близок священномученику Кириллу, являлся Николай Дулов, как и отец Евлампий, происходивший из офицеров. Весьма вероятно, что упоминавшееся выше письмо митрополита Кирилла от 7 февраля 1929 года²⁶⁶ было адресовано именно ему. Во всяком случае, факт их переписки устанавливается совершенно точно на основании многих свидетельств. Так, во время допроса 9 ноября 1929 года священник Николай заявил, что посещавшим его он «никогда ничего из переписки по церковным вопросам в виде писем м[итрополита] Кирилла, Антония Храповицкого и др. не давал и сам не имел <…>». И тут же, отчасти противореча самому себе, священник Николай продолжал: «<…> за исключением писем м[итрополита] Кирилла, с которым я находился и нахожусь в личной переписке как с близким мне человеком»²⁶⁷.

Вскоре, вероятно, на основании этих показаний священника Н. Дулова, вопрос об отношениях и о переписке с ним был задан на следствии уже самому митрополиту Кириллу. В ответ на допросе 22 февраля 1930 года святитель Кирилл сказал: «Св[ященника] Дулова знаю с 1922 г. Вместе с ним находились [в] Таганской перес[ыльной] тюрьме, впоследствии позже меня он прибыл в ссылку в У[сть]-Сысольск, где мы оказались вместе. После освобождения Дулова он находился в Москве, и я с ним имел незначительную переписку. <…> Находясь в Москве, Дулов сообщал иногда о текущем положении в церковной жизни и о своих переживаниях общецерковных и особенно личных. <…> Дулов знал о моих взглядах на Сергия, но я ему по этому поводу и вообще никаких указаний не давал. Когда мы находились в ссылке, Дулов был моим духовным сыном и в то же время отцом»²⁶⁸. Как видно, свои близкие отношения и наличие переписки со священником Николаем Дуловым митрополит Кирилл подтверждал.

Будучи хорошо осведомлённым о взглядах святителя Кирилла, священник Н. Дулов подробно их описал в докладной записке на имя начальника 6-го отделения СО ОГПУ от 1 марта 1931 года. О митрополите Кирилле, равно как и о Патриархе Тихоне²⁶⁹, священник Николай отзывался там очень высоко: «Со смертью патриарха Тихона, с моей точки зрения, единственным архиереем, могущим продолжить дело служения Церкви в духе душепастырствования, чуждого политики вообще и тем более враждебности к Советской власти, является митрополит Кирилл, человек безупречной честности и нравственности. Это понимал и патриарх Тихон, оставивший в своём завещании своим первым Местоблюстителем митрополита Кирилла».

Про оппозицию митрополиту Сергию священник Николай писал: «Самочиние м[итрополита] Сергия привело к справедливому протесту и отходу от него верующих как духовенства, так и мирян. Постепенно отошедшие от м[итрополита] Сергия выкристаллизовались в три основные группы

1) митрополита Ленинградского Иосифа, из которой выделилась как особая группировка-филиал группа арх[иепископа] Димитрия. Так как в этой группе нашли приют имяславники: Новосёлов, Лосев и др., то она приняла резкий, нетерпимый, крайний оттенок, со многими признаками имяславческих настроений, говорю о последователях арх[иепископа] Димитрия. Это привело меня к разрыву с московскими Дмитрианами 26 сентября 1929 г. <…>

2) Вторая группа прот[оиерея] Мечёва и близких к ней прот[оиерея] Страхова и др. Эта группа страдает неискренностью и двойственностью в отношении м[итрополита] Сергия, котор[ого] частью признают, частью не признают, одни его распоряжения исполняют, другие не исполняют и т. п. Их грех – лукавство и неискренность.

3) Третья группа – кажется, сравнительно малочисленная – м[итрополита] Кирилла. Чуждая крайностей арх[иепископа] Димитрия и лукавства о[тца] Мечёва, она стремится примирить их и поставить вопрос о м[итрополите] Сергии чисто в область церковного спора. К этой группе и принадлежит архим[андрит] Неофит, арх[иепископ] Серафим Углический, еп[ископ] Серафим Звездинский. Хотя последний, м[ожет] б[ыть], несколько тяготеет к о[тцу] Мечёву. Здесь же нашли приют Гуреев, о[тец] Григорович, Кувшиновы и автор сей записки».

Далее священник Николай попытался изложить, в чём основа разногласий группы митрополита Кирилла с митрополитом Сергием: «Вовсе не во внешних проявлениях его деятельности – декларация и пр. – это вопросы, о которых можно спорить, можно кои координировать, договариваться и пр. Это ставит во главу угла группа арх[иепископа] Димитрия. Мы во главу угла ставим внутреннюю суть, организацию беззаконного «синода» и подмену тем евангельской идеи душепастырствования (Ин.10), идеей чиновничества церковного, идеей Церкви «в мундире и при регалиях».

«Теперь мы можем писать резолюции за столом и в кабинете», – сказал один из иерархов Сергиева «синода», когда появился этот «синод». Да, если идея спасения души в резолюциях, то они правы, но я с этим в корне не согласен и вижу в этом грань к ереси и, пожалуй, ересь «гасителей духа церковного», противников апостола Павла, сказавшего: «духа не угашайте», противников идеи евангельской, сказанной апостолу Петру «паси агнцы Моя», а не «пиши агнцам резолюции».

Когда появился ВЦУ, м[итрополит] Кирилл высказался: «Туда пойдут те, кому дороги номера входящие и исходящие, а нам они не нужны, будем учиться не бумагописанию, а посту, молитве, богомыслию и окормлению душ ко Христу». Вот эта-то разница миросозерцания м[итрополита] Кирилла и Сергиева иерарха и является той основной причиной – пропастью, которая нас разделяет, и лишь перемена м[итрополитом] Сергием направленная в сторону отмены бумажного «синода» может привести его к идее душепастырства, а затем и к примирению с нами.

Всё означенное писал я, чтобы ещё раз попытаться убедить вас, что мы, последователи м[итрополита] Кирилла, не являемся ни в коей мере контрреволюционерами, а лишь искренне верующими людьми, ищущими спасения в будущей жизни, в которую верим. Благодати за м[итрополитом] Сергием мы не отрицаем, т. к. нам не дано судить об этом, но и с ним идти, при его синодальной политике, мы не можем»²⁷⁰.

Как следует из этой же докладной записки, отношения Н. Н. Дулова с ОГПУ не были просто отношениями следствия и обвиняемого. По «предложению» представителей ОГПУ он выполнял определённые поручения органов. Так, им был подан обширный отзыв о книге А. Ф. Лосева «Диалектика мифа». В связи с этим Лосев, по свидетельству его второй жены А. А. Тахо-Годи, прямо называл Дулова «провокатором»²⁷¹. Очевидно, однако, что митрополит Кирилл общался со священником Николаем вовсе не как с «провокатором». Можно ещё раз вспомнить его фразу: «Дулов был моим духовным сыном и в то же время отцом». Конечно, избрание митрополитом Кириллом священника Николая в качестве своего временного «духовного отца» было вызвано, прежде всего, тяжёлыми условиями ссылки (никого более достойного, кому святитель Кирилл мог бы исповедоваться, в тот момент рядом с ним, по-видимому, просто не было). Священник Николай не был для митрополита Кирилла Аввой, подобный архимандриту Неофиту. Тем не менее немного было ещё людей, которым так был открыт внутренний духовный мир священномученика Кирилла, как священнику Николаю. Он имел возможность очень хорошо понять самую суть церковной позиции святителя Кирилла. И, как представляется, он её понял. Трагический парадокс состоял в том, что излагать её подробнейшим образом Н. Н. Дулов стал не кому иному, как начальнику 6-го отделения СО ОГПУ. То есть начальнику того самого органа, который в тот момент и стоял за проведением митрополитом Сергием его «синодальной политики» – политики, столь неприемлемой не только для митрополита Кирилла, но, согласно заверениям автора докладной записки, и для него самого. Отстаивание евангельской идеи душепастырствования священник Николай пытался совместить с выполнением поручений ОГПУ. Противоречие разрешилось следующим образом. Через некоторое время, после своего освобождения из заключения в том же 1931 году, он снял с себя сан, женился второй раз и поступил на государственную службу. Всё это видно из материалов следующего дела, к которому он был привлечён (дела епископа Серафима (Звездинского) 1932 года). В анкете Н. Н. Дулов даже указал точную дату, когда он перестал быть священником – 1 декабря 1931 года²⁷². Показания бывшего священника Н. Дулова 1932 года по своему характеру заметно отличались от того, что он показывал ранее. В них уже и митрополит Кирилл фигурировал не иначе, как составитель «к. р. документов»²⁷³.

Перемены в жизни Н. Н. Дулова не остались неведомы в кругу святителя Кирилла. Позднее, в 1943 году, епископ Афанасий (Сахаров) писал одному близкому человеку (диакону Иосифу Потапову): «Ужели такой подлости можно ждать от Коли? Он жил одно время, в 23–24 гг. в одном месте с дедушкой м. Евдокии. Дедушка был недоволен им»²⁷⁴. «М. Евдокия» – это преподобномученица монахиня Евдокия (Перевозникова), сопровождавшая митрополита Кирилла в его ссылках и именовавшаяся им в письмах близким людям как «Заботница»²⁷⁵; её «дедушка» – сам святитель Кирилл. Видимо, какие-то сомнения относительно «Коли» у священномученика Кирилла возникли ещё в конце 1920-х годов. Это видно из того, что, глубоко посвятив священника Николая Дулова в суть своих взглядов, митрополит Кирилл явно не спешил с извещением его о своих связях. Представления о круге последователей Казанского святителя у него были довольно смутными.

Не исключено, что основанием для причисления к группе митрополита Кирилла двух архиереев по имени Серафим для Н. Н. Дулова послужила просьба Казанского святителя, содержавшаяся в конце его письма от 7 февраля 1929 года: «Много приветствуйте от меня и просите о мне молитв у обоих «пламенных». Просьба одного из них о распоряжении по канцелярии не беспокоить запросами полна силы и достоинства. Спаси и сохрани его, Господи»²⁷⁶. Как известно, имя Серафим в переводе с еврейского и означает «пламенный», употребление подобной иносказательной формы для писем тех лет было делом обычным (выше, например, уже цитировалось письмо митрополита Кирилла, в котором под наименованием «прекрасный» подразумевался митрополит Иосиф). Под просьбой одного из «пламенных» не беспокоить канцелярскими запросами явно имелось в виду послание архиепископа Серафима (Самойловича) от 29 декабря 1926 года, с которым он обратился к архипастырям, пастырям и пасомым Русской Церкви, по поводу своего вступления в должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя²⁷⁷. Во втором же из упомянутых в письме «пламенных» есть все основания усматривать епископа Серафима (Звездинского), что и подтверждается докладной запиской Н. Н. Дулова. Можно видеть, что, прозревая в святителях-«пламенных» людей, близких себе по духу, священномученик Кирилл весьма желал иметь молитвенное общение с ними и просил «много приветствовать» их. Однако была ли в результате в 1929 году между ними установлена какая-то письменная связь, сведений нет.

Действительно, архиепископ Серафим (Самойлович) – в 1928 году один из ведущих деятелей Ярославской оппозиции митрополиту Сергию (о ней подробно речь пойдёт в следующей главе) – придерживался взглядов, во многом сходных со взглядами святителя Кирилла. На духовную близость архиепископа Серафима митрополиту Кириллу указывает, например, то, что он знал и глубоко чтил архимандрита Неофита (Осипова), также называл его Аввой. В письме от 19 мая 1928 года духовной дочери архимандрита Неофита Татьяне Катуар, ездившей к нему в ссылку в Сибирь, священномученик Серафим писал: «Как много пришлось пережить Вам и Авве. Какие подвиги, такое томление духа, от которого я содрогаюсь. Спасибо за адрес. Непременно буду писать ему – но Вы знаете, что не его нам нужно утешать, а от него ждать утешения. Спаси его Христос»²⁷⁸.

Весьма вероятно, что святителю Серафиму удалось тогда наладить переписку с Аввой. Трудно представить, чтобы в этой переписке, если она состоялась, не упоминался святитель Кирилл. Но всё же точного представления о его церковной позиции архиепископ Серафим к началу 1929 года, по-видимому, не получил. По этой ли, или по какой-то ещё причине, в тот момент Угличский святитель предпочёл ориентироваться на другого видного иерарха. В своём «Послании ко всей Церкви» от 20 января 1929 года он в части административной рекомендовал всем верным в крайней нужде обращаться к Высокопреосвященному митрополиту Иосифу Ленинградскому²⁷⁹. Выпуская это послание, святитель Серафим, согласно его собственным показаниям, «вначале предполагал посоветоваться с митрополитом Иосифом Петровых». («Возможно, что в последнем случае документ этот не содержал бы в себе мест двусмысленного в антисоветском отношении характера», – замечал архиепископ Серафим²⁸⁰.) Вскоре после выпуска этого «антисоветского» послания, а именно 2 марта 1929 года, священномученик Серафим был арестован и на некоторое время потерял возможность иметь какую-либо переписку вообще. Наладить сообщение с митрополитом Кириллом он тогда не мог и при всём желании. Затем, в начале 1930 года, уже сам священномученик Кирилл был лишён возможности переписываться с кем-либо. Имеющиеся на данный момент сведения говорят об установлении связи между двумя святителями только на рубеже 1933–1934 годов, об этом ещё пойдёт речь ниже.

Что же касается другого упомянутого Н. Н. Дуловым святителя – епископа Серафима (Звездинского), то и его имя оказалось рядом с именем священномученика Кирилла, конечно, не случайно. Они хорошо знали друг друга со времени Зырянской ссылки и были по-своему близки²⁸¹. Как о стороннике митрополита Кирилла о епископе Серафиме сообщал не только священник Николай Дулов. Другой представитель московских «непоминающих» – протоиерей Александр Гомановский – в 1942 году свидетельствовал (в редакции следователя): «Звездинский, как и я, являлся сторонником реакционного кирилловского направления»²⁸². Надо полагать, что в оценке политики митрополита Сергия два святителя, действительно, мало расходились. Но в то же время по своему характеру епископ Серафим явно отличался от митрополита Кирилла. Не приемля линию Заместителя, священномученик Серафим не стал выступать против него с какими-то обращениями, заявлять о неподчинении или отделении от него. Он просто подал ему прошение об увольнении на покой (в октябре 1927 года)²⁸³ и удалился от активной церковно-общественной деятельности, полностью сосредоточившись на внутреннем молитвенном делании²⁸⁴. Для святителя Кирилла и целого ряда других его последователей такой образ действий был невозможен.

Первым из архиереев, с кем священномученик Кирилл смог с глазу на глаз обсудить произошедшие в 1927 году перемены в жизни Русской Церкви и найти взаимопонимание, по всей видимости, был епископ Дамаскин (Цедрик). Первая встреча двух святителей произошла зимой 1927/1928 года в посёлке Полой Туруханского края, где находился в ссылке священномученик Дамаскин и через который ещё далее на север следовал в станок Хантайка митрополит Кирилл²⁸⁵. Информация о происходивших в церковной жизни событиях, которой они к тому времени располагали, была ещё крайне скудна; о чём конкретно шёл их разговор, сказать сейчас точно нельзя. Однако очевидно, что общение со святителем Кириллом сильно подействовало на епископа Дамаскина, и с того времени он старался, как только появлялась возможность, налаживать связь с ним.

Ещё находясь в Полое, священномученик Дамаскин приступил к написанию многочисленных писем²⁸⁶ по поводу печальных перемен в жизни Церкви, адресованных разным людям в Москве, на Украине и других местах. В одном таком письме, датируемом Пасхой 1928 года, он писал: «Христос Воскресе, друзья мои. Вместе с пасхальным приветом шлю Вам молитвенное благословение – хочу ещё раз поделиться своей постоянной скорбию – получил я много личных документов, уяснивших мне положение нов[ой] цер[ковной] организации. Для меня стало ясно, что перешагнули через черту допустимого. А ныне, м[ожет] б[ыть], сами зарвались и, забывши свою «временность», предвосхитили себе право Собора. Это лишает всякого авторитета и доверия. Напр[имер], новая формула отменяет таковую, установленную Собором – приемлема ли она? Замалчивание вопроса о Патриархе на буд[ущем] Соборе – что это, продиктовано или незаметный поворот в сторону? Назначение иерарх[ов] на занятые кафедры, самонаграждения, перетасовка иерархов… требование «уйти» тем, кто не с ними… Да сами-то с кем? Нет, дорогие мои, не по пути нам с ними»²⁸⁷.

Осенью 1928 года полойская ссылка епископа Дамаскина закончилась, и он проездом через Москву отправился в город Стародуб (ранее Черниговской губернии, тогда Западной, а ныне Брянской области). Задержавшись в Москве более недели (из-за болезни), епископ Дамаскин 11 декабря посетил митрополита Сергия и имел с ним продолжительную беседу. Позднее священномученик Дамаскин писал о том, какие вопросы им были поставлены перед Заместителем во время их встречи: «1. Считаете ли Вы, Ваше Высокопреосвященство, что решение Ваше является голосом соборного иерархического сознания Российской Церкви? 2. Имеете ли Вы основания считать Ваш личный авторитет достаточным, чтобы противопоставить его сонму маститых иерархов, совершенно не разделяющих Вашу точку зрения?» Ответа на эти вопросы епископ Дамаскин не получил, чем, по его словам, был приведён в крайнее смущение²⁸⁸.

Беседа с митрополитом Сергием имела весьма большое значение для оформления позиции священномученика Дамаскина. «О результатах беседы, – писал он уже из Стародуба, – скажу следующее: если издали я ещё предполагал возможность данных, коими бы оправдывалось поведение его, то теперь и эти предположения рушились – теперь никаких оправданий у меня для митрополита Сергия и компании нет»²⁸⁹.

Прибыв в Стародуб, епископ Дамаскин увидел на месте последствия деятельности Заместителя и ещё более утвердился в своём негативном отношении к ней. Однако надежда на обращение митрополита Сергия им ещё не была потеряна окончательно. На Пасху 1929 года священномученик Дамаскин отправил митрополиту Сергию письмо, в котором призывал его исправить причинённое Церкви зло путём отказа от ошибочных актов. «Если бы Вы, Ваше Высокопреосвященство, взяли на себя труд ближе присмотреться к широкой церковной жизни, вдуматься в содержание направляемых Вам со стороны массы мирян и рядовых пастырей протестов, – Вы ужаснулись бы последствий принятого Вами курса и отказались бы любоваться делом рук своих», – писал епископ Дамаскин.

Подобно митрополиту Кириллу, священномученик Дамаскин особо касался канонического аспекта деятельности Заместителя, но не останавливался только на нём. «Грустно думать, – писал он в пасхальном письме митрополиту Сергию, – о том, что мудрость Ваша попустила Вам не только переоценить себя и свои полномочия, но и решиться действовать вопреки такому основному иерархическому принципу Церкви, который выражен в 34 правиле Св. Апостолов. Но ещё больше грех Ваш против внутренней правды церковной, против евангельского завета безбоязненно исповедывать Истину, против долга Вашего, как Предстоятеля Церкви, бдительно стоять на страже Её. Вы же отказались от одной из главнейших сущностей Церкви – Её свободы, поступились Её достоинством. И всё это из-за убогих человеческих соображений, из-за призрачных льгот от врагов Церкви и то лишь для сторонников навязанной Вам и весьма подозрительной по существу «легализации». <…> Вы дерзнули от лица всей Церкви предложить свой унизительный акт, – Вы же обязаны от лица Церкви отказаться от него, ибо поистине Вы действовали вопреки церковному сознанию, превысив свои полномочия и вразрез с мнением епископата Российской Церкви. Это Вы сами должны сознать и сами открыто заявить об ошибочности своего шага. Ваша мудрость, осенённая благодатию Божией, подскажет Вам, в каких формах достоит сие совершить».

Наконец, говоря о том, что ожидала Церковь со стороны своего Предстоятеля, священномученик Дамаскин обращался к митрополиту Сергию с требованием, на которое в то время мало кто из Российских епископов отваживался: «Я, убогий, считаю, что Церковь не выполнила бы своего назначения в жизни, как хранительница Евангельской Правды, Истины и Любви, если бы не выступила со своим предостерегающим голосом против тех проводимых новой культурой идей, кои насильственно внедряются в жизнь и ведут народ к аморализации. Церковь может и должна сказать, что все мероприятия соввласти, направленные, по-видимому, ко благу народа, но строящиеся на основе полного вытравления из души народа нравственных принципов, – являются постройкой на песке, ибо единственным зиждущим началом является широкая любовь, а никак не насилие, злоба и ненависть, ведущие народ к одичанию, к разложению. Идея устройства рая земного без Бога в небе и без совести в душе – больше похожа на гримасу сатаны. Церковь повелительным долгом своим почитает не отказываться от попыток возвратить извращённое течение жизни к нормальному руслу. Опять-таки это может быть сделано в формах совершенно приемлемых и потому не могущих быть рассматриваемыми правительством как акт контрреволюции».

Заканчивал своё письмо епископ Дамаскин призывом и предупреждением: «Мы умоляем, зовём Вас, Владыко, мы всё ещё возле Вас и готовы подать Вам руки… Если Вы всё же не внемлете, не возвратитесь, – то пойдёте Вашим уклоном дальше, но без нас»²⁹⁰.

Незадолго до написания этого письма митрополиту Сергию священномученик Дамаскин направил письмо митрополиту Кириллу, в котором описал свои переживания по поводу событий, волновавших жизнь Русской Церкви. В ответном письме от 19 июня 1929 года священномученик Кирилл с первых же строк свидетельствовал о близости взглядов епископа Дамаскина его собственным: «Христос среди нас, возлюбленный о Господе собрат, дорогой Владыка, Преосвященный Епископ. Многосодержательное письмо Ваше от 1/3 получил в отдание Пасхи: Воистину воскресе Христос! Писанное Вами отцу Иоанну²⁹¹ я читал <…>. И сказанное Вами отцу Иоанну и мартовское письмо Ваше меня утешило – не содержанием своим скорбным, а обнаружившимся здесь единодушием и единомыслием нашим в суждении о происходящем церковном соблазне»²⁹². Далее святитель Кирилл подробно излагал свою позицию, в основном повторяя содержание своего письма епископу Афанасию (Малинину) от 15 мая 1929 года (письма, отправленного затем и митрополиту Сергию).

Развитую митрополитом Кириллом каноническую аргументацию епископ Дамаскин целиком принял, но посчитал необходимым её дополнить. В одном из своих посланий того времени он писал: «Основу неправедной деятельности митрополита Сергия вскрывает митрополит Кирилл, указывая на узурпацию митрополитом Сергием не принадлежащей ему церковной власти. К сему необходимо прибавить ещё то упорство, с каким от начала своей деятельности и до сих пор он продолжает игнорировать мнение подавляющего числа иерархов, не согласных с его «курсом», как и голос возмущения верующих масс. Трудно сказать, что служит источником такого отношения – самообольщение ли «московского папы», или нечто более страшное. Одно несомненно, что такого рода деятельность митрополита Сергия, всё более развивающаяся, служит к разрушению Церкви, к принижению её достоинства и авторитета, к подрыванию веры в мироспасительное дело её»²⁹³.

Примерно в это же время (весна–лето 1929 года) священномученик Дамаскин разорвал молитвенное общение с митрополитом Сергием²⁹⁴ и организовал отправление гонца в заполярный посёлок Хэ к Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру. Местоблюстителю были доставлены важнейшие церковные документы конца 1920-х годов (в том числе и письма митрополита Кирилла), а также письмо с вопросами самого епископа Дамаскина (всего 22 документа)²⁹⁵. Это действие священномученика Дамаскина имело весьма важные последствия. О реакции святителя Петра на полученные известия речь пойдёт в соответствующей главе.

Митрополит Сергий также по-своему прореагировал на действия святителя Дамаскина. Своеобразным ответом Заместителя стала передача епископу Дамаскину через архиепископа Черниговского Пахомия (Кедрова) копии письма митрополиту Кириллу от 18 сентября 1929 года, заканчивавшегося угрозой митрополита Сергия перейти к соответствующим действиям по вверенной ему власти²⁹⁶. Священномучеником Дамаскином это было истолковано так: «Я понял, что, посылая мне копию своего письма м[итрополиту] К[ириллу], В[аше] В[ысокопреосвященст]во, то же обвинение направляете и в мою сторону».

Эти слова были им написаны во втором письме митрополиту Сергию, датированном 14 октября 1929 года. Однако главным побуждением к написанию нового письма Заместителю для епископа Дамаскина, по его собственному признанию, было не беспокойство о возможности наложения прещения на него самого, а то, что ему показался опасно малым срок, отведённый митрополитом Сергием для ответа на его «братский призыв» митрополиту Кириллу (до 1 декабря 1929 года). «Слишком серьёзное значение, – писал священномученик Дамаскин митрополиту Сергию, – придаю я возможному обострению неполезных для Ц[ерк]ви разногласий между Вами и м[итрополитом] К[ириллом], поэтому-то, в предупреждение возможного со стороны В[ашего] В[ысокопреосвященст]ва резкого шага прежде времени, я обращаю Ваше внимание на сл[едующее] обстоятельство. <…> Ваш резкий шаг может совершиться прежде ознакомления м[итрополита] К[ирилла] с Вашими возражениями».

Высказав такое опасение (в действительности не оправдавшееся), епископ Дамаскин вновь обратился к теме полномочий митрополита Сергия. Сравнивая аргументацию канонического характера, приводившуюся в полемике с Заместителем митрополитом Кириллом, с подобной же аргументацией епископа Дамаскина, можно ещё раз отметить, что акценты двумя святителями расставлялись по-разному. Священномученик Дамаскин почти не касался вопроса о Синоде, а в отношении вопроса о недолжном отношении Заместителя к митрополиту Петру коротко замечал митрополиту Сергию, что факт несогласия Патриаршего Местоблюстителя с принятым им курсом церковной политики общеизвестен. Больше внимания епископ Дамаскин уделял теме ограничения полномочий Заместителя не существованием Местоблюстителя, а недостатком соборной санкции со стороны епископата. «Вряд ли, В[аше] В[высокопреосвященст]во, – писал он, – станете возражать против того, что свои полномочия Патриарший Местоблюститель получил не по завещанию Св[ятейшего] Патриарха, а в силу наделения ими м[итрополита] П[ет]ра епископатом Росс[ийской] Ц[ерк]ви. Претендуя на подобную же широту своих полномочий, Вы вряд ли сможете указать такой же источник их, ибо если бы Местоблюститель сложил с себя свои полномочия, то только тот же епископат Ц[ерк]ви мог бы вновь наделить ими др. лица. В сём соображении новое основание для сомневающихся в объёме Ваших полномочий».

В своём октябрьском письме епископ Дамаскин затрагивал и вопрос о благодатности священнодействий, совершаемых митрополитом Сергием и его последователями, высказываясь по этому поводу практически так же, как и священномученик Кирилл: «Раз я признаю благодатность Вашего священноначалия и священнодействий, то не м[ожет] б[ыть] речи о навязываемой Вами нам солидарности с крайними течениями, перечисляемыми Вами»²⁹⁷.

Не будучи во всём солидарным с представителями течений, относимых к крайним, святитель Дамаскин тем не менее имел с ними контакты, причём более тесные, чем митрополит Кирилл. Осуществлялись они в первую очередь через священника Григория Селецкого, непосредственно сообщавшегося с ленинградскими «иосифлянами». Епископ Димитрий (Любимов) по этому поводу на допросе 4 марта 1931 год дал следующие показания: «Священник Селецкий, участник нашей организации, приезжал ко мне из Харькова два раза. Один раз привёз мне письмо от епископа Дамаскина. Дамаскин выражал мне сочувствие как мой единомышленник»²⁹⁸. Через священника Григория святитель Дамаскин известил ленинградцев об отношении митрополита Петра к текущим событиям (об этом также будет сказано в соответствующей главе). Однако, несмотря на сочувствие, к «иосифлянам» священномученик Дамаскин не присоединился (хотя попытки склонить его к этому предпринимались), и, перечисляя епископов, принадлежащих в разное время к их течению, епископ Димитрий не упоминал его среди них²⁹⁹.

27 ноября 1929 года епископ Дамаскин был арестован, о чём митрополит Кирилл был специально извещён следующим иносказательным письмом (письмо написано Н. В. Лашкевич – духовной дочерью Владыки Дамаскина из Чернигова): «Ваше Высокопреосвященство. Глубокочтимый Владыко! С великой скорбью сообщаю Вам, что письма Вашего дядя Д. уже не смог прочитать, так как опасно заболел и с 14 XI <ст. ст.> в больнице, эпидемия повальная, кризиса болезни ещё не было, но положение опасное. Вручая себя Вашим святым молитвами, прошу молиться и за нашего страдальца. Глубокочтущая и преданная сестра»³⁰⁰.

Проведя почти три года в Соловецком лагере, священномученик Дамаскин был освобожден в конце 1933 года. По освобождении епископ Дамаскин восстановил связь с митрополитом Кириллом и даже посетил его лично в феврале 1934 года. Сведения об этом посещении содержатся в протоколе допроса епископа Дамаскина от 1 сентября 1934 года: «Имея необходимость побывать в Москве по своим личным делам, я по дороге заехал в г. Гжатск и был у митр[ополита] Кир[илла] Смирнова. К нему я заехал просто с визитом, повидаться. Каких-либо вопросов политического характера или вопросов, связанных с положением православной церкви, я со Смирновым не обсуждал. В Гжатске у Смирнова я пробыл всего один день. Больше со Смирновым я не встречался»³⁰¹. Дата этой встречи двух святителей – февраль 1934 года – уточнялась (по-видимому, на основании агентурных данных) в обвинительном заключении по делу священномученика Дамаскина 1934 года³⁰². Сам священномученик Кирилл факт посещения его святителем Дамаскином от следствия пытался скрыть. На допросе 16 июля 1934 года святитель Кирилл показал, что с епископом Дамаскином он связался сам и отношения с ним поддерживал письменные³⁰³.

Взгляды священномученика Дамаскина в этот период нашли своё яркое выражение в письме архиепископу Серафиму (Самойловичу) от 15 апреля 1934 года, имевшем подзаголовок «Вопрос о благодатности сергианства». Само сергианство епископ Дамаксин определял в этом письме как «сознательное попрание идеала Св. Церкви ради сохранения внешнего декорума и личного благополучия, которое необходимо является в результате так наз. легализации».

«Путь митрополита Сергия, – писал епископ Дамаскин, – путь несомненной апостасии. Отсюда и отщепение благодати у него несомненно. Несомненен отход от благодати и всякого сознательно внедряющего в жизнь план «мудрейшего»».

Такое начало, однако, не означало, что священномученик Дамаскин считал безблагодатной всю ту часть Русской Церкви, которая возглавлялась митрополитом Сергием. «Здесь встаёт вопрос о том, – продолжал он, – насколько повинны в этом грехе те массы верующих и рядового духовенства (епископам оправдания никакого быть не может), кои не в состоянии разобраться в тонком лукавстве сергиевского «курса». <…>

Встаёт и другой вопрос – имеет ли право кто-либо называть безблагодатными таинства, совершаемые в сергианских храмах, раньше, чем Церковь соборным решением отсечёт согрешивших, предварительно призвавши их к покаянию и исправлению?

Отщетились благодати митрополит Сергий, X, Y, Z, но пока они не отсечены – не действует ли в Церкви то положение, исповедуемое Церковью, что «вместо недостойных служителей алтаря Господь ангелов своих невидимо для совершения божественного таинства посылает». Если такое положение существует (я верую, что такое есть), то не благоразумнее ли потерпеть, не обвинять в беззакониях сознательного сергианства массы тех, кои страдают в душе от творимой беззаконниками неправды, кои нисколько не разделяют их мнений, но, не будучи в состоянии уяснить себе сущность наших расхождений, боятся ошибиться при самостоятельном выборе пути, находя же единственную отраду и утешение среди окружающего мрака и скорби в церковных службах, и посещают сергианские храмы?»

Можно видеть, что позиция епископа Дамаскина в вопросе о благодатности «сергианских» таинств мало чем отличалась от позиции митрополита Кирилла.

Суть происходящего в тот момент священномученик Дамаскин выразил в следующих словах: «Совершается суд Божий над Церковью и народом русским. Ныне отняты пастыри от пасомых именно для того, чтобы перед лицом суда каждый соверш[енно] самостоятельно избрал путь свой – ко Христу или от Христа, причём и пастыри судятся, как рабы. Совершается отбор тех истинных воинов Христовых, кои только смогут быть строителями нового здания Церкви, кои только и будут в состоянии противостоять самому «зверю», времена же приблизились, несомненно, апокалиптические»³⁰⁴.

Копия данного письма епископом Дамаскином была направлена митрополиту Кириллу. Во время допроса 16 августа 1934 года на вопрос следователя, кто является его автором, священномученик Кирилл ответил: «Автором этого письма является епископ Дамаскин, мой единомышленник». Святитель Кирилл указал далее, что взгляды, изложенные в письме, он сам высказывал епископам Дамаскину и Афанасию, и с ним они были по этому поводу солидарны³⁰⁵.

К этому времени священномученик Дамаскин уже был в очередной раз арестован (1 августа 1934 года в городе Нежине Черниговской области). Одним из главных пунктов обвинения епископа Дамаскина было то, что «он является представителем СМИРНОВА и прибыл на Черниговщину проводить работу среди церковников по вовлечению их в новую церковную организацию»³⁰⁶.

После полугодового следствия священномученик Дамаскин был сослан в феврале 1935 года в Архангельск³⁰⁷. В своей новой ссылке святитель Дамаскин не прекратил церковной деятельности. Он вновь смог восстановить связь с митрополитом Кириллом посредством переписки. В ней епископом Дамаскином был, в частности, поставлен вопрос о возможности замены миропомазания возложением рук архиерея (что соответствовало древнейшей практике Церкви). Сведения об этом содержатся в протоколе допроса священномученика Кирилла от 20 августа 1937 года. На том допросе митрополит Кирилл ещё раз засвидетельствовал о епископе Дамаскине: «Отношение его к сергианству одинаковое со мной было»³⁰⁸.

В марте 1936 года священномученик Дамаскин был арестован в Архангельске и в апреле переправлен в распоряжение УНКВД по Кировскому краю³⁰⁹. Вновь последовало более чем полугодовое следствие, в результате которого святитель Дамаскин был приговорён к заключению в Карагандинский лагерь, где в сентябре 1937 года он и был расстрелян³¹⁰.

Для священномученика Дамаскина, как и для святителя Кирилла, вопрос о выходе митрополита Сергия за рамки переданных ему полномочий имел особую важность. К этой теме он многократно возвращался и в своих письмах, и в показаниях на допросах. Так, во время допроса 7 сентября 1936 года он разъяснял следователю: «Декларация м[итрополита] Сергия категорически нами отвергается не из-за установления ею некоторого как бы контакта с гражданской властью, а из-за нарушения м[итрополитом] Сергием церковно-канонических отношений его и из-за узурпации им церковной власти, которая ему не была передана Местоблюстителем»³¹¹. Однако, как и для митрополита Кирилла, для епископа Дамаскина главная причина расхождения с Заместителем лежала глубже. Этой причиной было различное понимание природы Церкви. «Обычно принято в понятии – Церковь, – писал заключённый святитель Дамаскин в сентябре 1936 года, – видеть наличие синодального управления, указов, циркуляров, пышного представительства и т. п. Закрытие храмов рассматривается как «ликвидация Ц[ерк]ви». Это глубоко ошибочный взгляд»³¹². Путь митрополита Сергия, стремившегося во что бы то ни стало сохранить именно видимую структуру Церкви, рассматривался епископом Дамаскином как «путь несомненной апостасии». Святитель Кирилл, воздерживаясь от использования терминов «апостасия» или «отступничество», в целом со священномучеником Дамаскином был солидарен.

Ещё одним очень близким митрополиту Кириллу архиереем был священномученик епископ Ковровский Афанасий (Сахаров). Со священномучеником Кириллом святитель Афанасий близко познакомился во время Зырянской ссылки в 1923–1924 годах. В январе 1927 года епископ Афанасий был арестован за участие в тайных выборах Патриарха (по одному делу с митрополитом Сергием). На вопрос следователя: «каково ваше личное мнение об избрании митр[ополита] Кирилла в патриархи?» – святитель Афанасий ответил: «Я считаю его наиболее достойным кандидатом»³¹³. В итоге святитель Афанасий за «принадлежность к группе архиереев, возглавляемой митрополитом Сергием Страгородским», был приговорён к трём годам лагерей (в то время как сам «глава группы» был освобождён).

Находясь с июня 1927 по февраль 1930 года в Соловецком лагере, епископ Афанасий с митрополитом Кириллом во время событий 1929 года какой-то связи, скорее всего, не имел и не знал о разрыве его общения с Заместителем. Однако в апреле 1930 года два святителя неожиданно встретились во внутренней тюрьме города Красноярска. По-видимому, недолгого общения в камере было достаточно для обнаружения их полного единомыслия по острым вопросам, волновавшим тогда церковную жизнь. Впоследствии, в феврале-июне 1932 года святитель Афанасий даже жил у священномученика Кирилла в станке Селиваниха во время Туруханской ссылки³¹⁴. Конечно, одной из главных тем бесед двух святителей в то время была именно тема отхода от митрополита Сергия. Это засвидетельствовал и сам епископ Афанасий в своих показаниях, данных на следствии в ноябре 1943 года³¹⁵.

Гласное объявление о своём отходе от Заместителя святитель Афанасий сделал уже после своего освобождения из ссылки в 1933 году. К этому его побудило столкновение с назначенным митрополитом Сергием на Владимирскую кафедру епископом Иннокентием (Летяевым). В показаниях святителя Афанасия от 18 февраля 1944 года по этому поводу сообщалось следующее: «После отбытия ссылки в Туруханском крае я в 1933 году приехал на жительство в г. Владимир. Через некоторое время я получил письмо от Иннокентия, где он писал, почему я не являюсь к нему и произвожу церковную смуту во Владимире. <…> Он меня обвинял в том, что я не хочу подчиниться митрополиту Сергию, которого я обвинял в незаконном захвате церковной власти. <…> Я не пошёл к Иннокентию потому, что он был сторонником митрополита Сергия, которого поминали в церквях, где служил Иннокентий. С тем, чтобы не было никакой смуты, я из г. Владимира вскорости уехал в г. Старая Русса. <…> Это было в сентябре м[еся]це 1933 года»³¹⁶.

Важные подробности о владимирском инциденте и его последствиях сообщаются в опубликованной Л. Регельсоном книге «Трагедия Русской Церкви». В ней говорится, что епископ Афанасий в сентябре 1933 года трижды получил приглашение от епископа Иннокентия нанести ему визит в знак выражения канонического единства. В ответ святитель Афанасий направил ему письмо «с обвинением митрополита Сергия в присвоении прав Первоиерарха и с сообщением о своём отделении от митрополита Сергия, в соответствии с патриаршим указом от 7/20 ноября 1920 г.». На последовавшие затем угрозы запрещения в служении епископ Афанасий ответил 21 декабря 1933 года письмом уже самому митрополиту Сергию, в котором разъяснил свою позицию по отношению к нему и его Синоду³¹⁷. Что именно писал тогда святитель Афанасий Заместителю, исследователям на данный момент не известно. Известно, однако, что 4 сентября 1934 года было принято синодальное определение № 86, в котором говорилось об увольнении епископа Афанасия на покой, как «до сих пор не возвращающегося к своей кафедре несмотря на возможность к тому»³¹⁸.

Позднее (на допросе 20 ноября 1943 года) святитель Афанасий дал следующие показания о том, как произошёл его отход от митрополита Сергия: «В 1930 году я узнал, что Сергий, превысив свои полномочия, объявил себя митрополитом Московским и Коломенским (епархии, которыми мог управлять только патриарх) и заявил, что он не обязан отчитываться в своих действиях перед митрополитом Петром Крутицким. Вернее, он объявил себя главой православной церкви. Я не признал законной власть митрополита Сергия и, возвратившись из ссылки в 1933 г., я написал Сергию о своём отходе от него и о том, что я под его руководством управлять епархией не буду»³¹⁹.

Здесь важны указанные причины отхода от Заместителя, бросающийся же в глаза допущенный святителем Афанасием анахронизм (в 1930 году узнать о том, что Сергий объявил себя митрополитом Московским и Коломенским, было невозможно, это произошло только в 1934 году) малосущественен и объясняется спецификой следственной атмосферы того времени. В более спокойной обстановке, в июне 1955 года, епископ Афанасий в своём известном письме духовным детям (в частности, монахине Варваре Адамсон) писал о мотивах своих действий следующим образом: «Когда м[итрополит] Сергий заявлял, что его полномочий вытекают из полномочий м[итрополита] Петра и что он, м[итрополит] Сергий, всецело зависит от м[итрополита] Петра, – мы все признавали мит[рополита] Сергия, как законного руководителя церковной жизни Прав[ославной] Русск[ой] Церкви, Первоиерархом которой остаётся мит[рополит] Пётр.

Когда же м[итрополит] С[ергий], не удовлетворившись тем, что было дано ему и что он мог иметь при жизни законного Первоиерарха Рус[ской] Церкви, – рядом действий выявил себя как захватчик прав Первоиерарха, когда в своём журнале он всенародно объявил, что ему, м[итрополиту] С[ергию], не только принадлежат все права Местоблюстителя, но что он, «заместитель, облечён патриаршей властью» <…> и что сам наш законный Первоиерарх, митр[ополит] Пётр, не имеет права «вмешиваться в управление и своими распоряжениями исправлять даже ошибки своего заместителя», – тогда ряд архипастырей, в том числе и я, признали, что такое присвоение м[итрополитом] Сергием всех прав Первоиерарха при жизни нашего законного канонического Первоиерарха м[итрополита] Петра, – лишает захватчика и тех прав по ведению дел церковных, какие в своё время даны были ему, и освобождает православных от подчинения м[итрополиту] Сергию и образованному им Синоду. Об этом я откровенно в письменной форме заявил митр[ополиту] Сергию по возвращении моём из ссылки в декабре [19]33 г.»³²⁰.

Очевидно, что упомянутый здесь епископом Афанасием ряд архипастырей, с ним единомысленных, возглавлялся не кем иным, как митрополитом Кириллом. Этого, собственно, святитель Афанасий, как было показано, и не скрывал.

Освобождение святителя Кирилла в 1933 году дало возможность епископу Афанасию сначала обменяться с ним рядом писем, а затем, весной–летом 1934 года, лично посетить его в городе Гжатске. Сведения об этом посещении содержатся в протоколе допроса митрополита Кирилла от 16 июля 1934 года³²¹. Святитель Афанасий на допросе 15 мая 1936 года подтвердил, что посещал священномученика Кирилла. На вопрос: «Когда Вы встречались последний раз с митрополитом Кириллом Смирновым и в чём выражалась связь с ним за последнее время?» – епископ Афанасий ответил: «Последний раз я был у митрополита Кирилла Смирнова в г. Гжатске летом 1934 года, последующее время связь поддерживалась через переписку»³²². Из показаний епископа Афанасия от 21 марта 1944 года следует, что его посещение митрополита Кирилла было неоднократным. На вопрос следователя: «В период 1933–1936 г. с митрополитом Кириллом Смирновым часто встречались?» – святитель Афанасий ответил: «С митрополитом Кириллом Смирновым я виделся всего раза два-три»³²³. Эти две-три встречи в этот период, очевидно, могли произойти только в Гжатске. Последовавшие вслед за этим летом 1934 года новые аресты на время прервали возможность общения двух святителей.

Впоследствии связь (через переписку) епископа Афанасия с митрополитом Кириллом была восстановлена. Известно, что священномученик Кирилл запрашивал в письме мнение епископа Афанасия по поводу поднятого епископом Дамаскином вопроса о святом мире³²⁴. Святитель Афанасий, согласно его показаниям 1943 года, последний раз писал митрополиту Кириллу в 1937 году из заключения³²⁵.

Весть о кончине священномученика Кирилла достигла епископа Афанасия не сразу. В декабре 1944 года он писал из лагеря: «Пр[еосвященный] Прокопий и м[итрополит] Иосиф, говорят, здравствуют, а мит[рополит] Кир[илл] скончался, но нам как-то не хочется поминать его за упокой»³²⁶.

Сопоставляя документы, свидетельствующие о взглядах святителей Кирилла и Афанасия, нетрудно убедиться в том, что они (взгляды) во многом совпадали (хотя и не были полностью тождественными). И тот и другой в полемике с митрополитом Сергием выдвигали на первый план тему превышения данных ему полномочий и узурпации им церковной власти. Развивая каноническую аргументацию, епископ Афанасий в некоторых аспектах смог продвинуться даже далее митрополита Кирилла, найдя среди канонов Православной Церкви правило, позволявшее им обосновать свой отход от Заместителя без отрицания благодатности возглавляемой последним части Русской Церкви.

Позднее святитель Афанасий писал на этот счёт: «Среди правил поместного Карфагенского Собора есть одно (не помню 143 или 148, в разных Кодексах правила Карф[агенского] Собора имеют разную нумерацию³²⁷), содержание которого приблизительно такое: если православный епископ не ревнует о возвращении православным захваченного донатистами церковного имущества, то все епископы поместной церкви прерывают с ним общение и он должен довольствоваться общением только с своей паствой. Таким образом устанавливается возможность такого положения, когда православному, благодатному, не отлучённому и не запрещённому епископу, недостаточно энергично действующему в защиту интересов церкви, применяется как бы своеобразный церковный бойкот со стороны других епископов и их паств. На этом правиле в начале [19]30-х годов я и м[итрополит] Кирилл основывали нашу тогдашнюю позицию»³²⁸.

В соответствии с этим правилом святитель Афанасий считал, что объявление церковного бойкота митрополиту Сергию – это дело епископов. В этом он, согласно его собственным показаниям от 21 марта 1944 года, не вполне сходился со святителем Кириллом. «В отношении митрополита Сергия <митрополит Кирилл> говорил, что он самочинно захватил церковную власть, объявив себя местоблюстителем патриаршего престола, а также стал впоследствии митрополитом Московским. В связи с чем Кирилл заявлял, что надо по этому вопросу протестовать и привлечь к протесту всех служителей церкви и верующих. Я же лично был другого взгляда и говорил, что заявлять протест – дело епископов. Священники, другие лица из числа служителей религиозного культа, а также верующие к этому не должны иметь никакого отношения. В качестве протеста служители религиозного культа и верующие, как говорил митрополит Кирилл, не должны ходить в церковь, где поминается митрополит Сергий и религиозные обряды совершать на дому. Такого взгляда Кирилла я не разделял»³²⁹.

Более того, и лично для себя епископ Афанасий, в отличие от митрополита Кирилла, посещение храмов, в которых поминался Заместитель, допускал. В упоминавшемся уже письме 1955 года духовным детям он писал: «Отказавшись от какого-либо участия в церковной работе под руководством мит[рополита] Сергия, я не уклонялся от посещения храмов, где богослужение совершалось священнослужителями, признававшими митр[ополита] Сергия». Мысль о безблагодатности возглавлявшейся митрополитом Сергием части Русской Церкви епископом Афанасием отвергалась ещё более решительно, чем священномучеником Кириллом. «Резкие, ругательные отзывы о так называемых сергианских храмах и о совершаемом там богослужении я считал и считаю «хулою на Духа Святаго»», – писал он далее в том же письме³³⁰.

В протоколах допросов епископа Афанасия можно даже найти слова осуждения других, более радикально настроенных, представителей «правой» церковной оппозиции (правда, не следует забывать, что все эти протоколы в первую очередь представляют собой результат труда следователя, а не желания святителя выразить свою позицию). В его показаниях от 3 апреля 1944 года, например, говорилось: «Мне было известно, что Ярославская группа духовенства, епископ Виктор Вятский, епископ Алексий Буй, Воронежский, митрополит Ленинградский Иосиф Петровых с момента, когда митрополит Сергия стал в управлении православной церкви, т. е. заместителем патриаршего престола <так в протоколе>, – отнеслись к нему крайне реакционно и отделились от православной церкви. Объявили резкий протест Сергию и прекратили молитвенное общение. Об этом я и говорил своим знакомым и заявлял, что их такое поведение осуждаю»³³¹. Причиной выраженного здесь осуждения, вероятно, были именно «резкие, ругательные отзывы о так называемых сергианских храмах», допускавшиеся, по слухам, некоторыми из перечисленных лиц.

Вообще же на допросах святитель Афанасий держался тактики, подобной тактике святителя Кирилла, указывая на свою приверженность аполитичности Церкви и подчёркивая, что не июльская Декларация 1927 года стала причиной его отхода от Заместителя. Так, 21 апреля 1944 года в ответ на постоянно повторяемый следователем вопрос, касающийся призыва митрополита Сергия к гражданской лояльности, епископ Афанасий сказал: «Призыв Сергия я воспринял положительно и был в этой части его сторонником. <…> До 1930 г. все действия митрополита Сергия, которые были направлены им на укрепление церкви, – я разделял, а после 1930 года – я стал его противником, но противником не на политической почве, а по церковным вопросам, о чём я уже говорил на предыдущих допросах»³³². Как и священномученик Кирилл, святитель Афанасий, признавая свою оппозиционность митрополиту Сергию, категорически отвергал своё участие в каких-либо антисергиевских организациях. Так, на допросе 23 января 1957 года епископ Афанасий, в очередной раз изложив причины перемены его отношения к митрополиту Сергию в 1930 году, подчеркнул: «Но никакой организации, противопоставляющей ему, я не организовывал и о существовании её не слышал»³³³.

Как известно, священноисповедник Афанасий – один из немногих оппозиционных митрополиту Сергию епископов, переживших 1930–1940-е годы. Проведя почти тридцать лет в ссылках и лагерях, он скончался в 1962 году, примирившись с Московской Патриархией. В письме 1955 года духовным детям святитель Афанасий так объяснял свою позицию: «В настоящее время положение церковных дел совершенно не похоже на то, что было при м[итрополите] Сергии. Митр[ополита] Петра, конечно, нет в живых. Помимо Первоиерарха Поместной Русской Церкви, никто из нас, ни миряне, ни священники, ни епископы, не можем быть в общении со Вселенской Церковью. Не признающие своего Первоиерарха остаются вне Церкви, от чего да избавит нас Господь!

Иного Первоиерарха, кроме Патр[иарха] Алексия, в Русской Церкви нет. Его признали таковым все Восточные Патриархи. Его признали все русские иерархи. Не дерзаю уклониться от него и я. <…> Поэтому, когда в [19]45 г., будучи в заключении, я и бывшие со мною иереи, не поминавшие м[итрополита] С[ергия], узнали об избрании и настоловании П[атрирха] Алексия, мы, обсудивши создавшееся положение, согласно решили, что так как, кроме П[атриаха] А[лексия], признанного всеми Вселенскими Патриархами, теперь нет иного законного Первоиерарха Русской поместной Церкви, то нам должно возносить на наших молитвах имя Патр[иарха] А[лексия] – как Патриарха нашего, что я и делаю неопустительно с того дня»³³⁴.

М. Е. Губонин, близко знавший святителя Афанасия и посвятивший его памяти свой труд «Акты Святейшего Патриарха Тихона», приведя данное письмо вместе с другим, сходным с ним по содержанию, писал: «Поскольку Преосвященного Афанасия можно считать верным и последовательным продолжателем взглядов покойного митрополита Кирилла, хочется думать, что если бы последний оставался в живых и в [19]50-х гг., то соображения и высказывания, изложенные в этих двух документах, очевидно, разделялись бы и покойным митрополитом Казанским»³³⁵.

Наряду со святителями Дамаскином и Афанасием в круг ближайших последователей митрополита Кирилла входило ещё несколько архиереев. Среди них может быть назван священноисповедник епископ Кинешемский Василий (Преображенский), как и епископ Афанасий близко сошедшийся с митрополитом Кириллом в Зырянской ссылке в 1923 году.

В следственном деле епископа Василия 1943–1944 годов содержатся довольно подробные показания о его связях со священномучеником Кириллом. К этой теме следствие возвращалось неоднократно. В качестве примера можно привести выдержку из показаний святителя Василия от 7 апреля 1944 года (сразу следует оговориться, что в документе явно просматривается редакторская работа следователя):

«Вопрос: Кто являлся вашим вдохновителем в деле проводившейся вами антисоветской работы?

Ответ: Первое время, т. е. в период с 1918 по 1923 год, антисоветскую работу я проводил совершенно самостоятельно³³⁶. <…>

В 1923 году, находясь в ссылке в Усть-Куломе, я познакомился с митрополитом Казанским Кириллом и с тех пор срал придерживаться его антисоветских и церковных взглядов.

В момент возникшего расхождения между митрополитами Сергием и Кириллом по вопросу об отношении церкви и церковников к советской власти, в 1928 году, я стал на сторону Кирилла и в своей работе я руководствовался его указаниями.

Вопрос: Какие же указания вами были получены от митрополита Кирилла?

Ответ: Вернее, указаний я от него не получал, а выслушивая высказывавшиеся им взгляды по вопросам отношения церковников к советской власти к митрополиту Сергию, я соглашался с ним и руководствовался его взглядами в проводившейся мною антисоветской работе. О содержании его взглядов я уже показывал»³³⁷.

Здесь, по-видимому, епископ Василий ссылался на свои показания от 9 марта 1944 года, записанные в следующем виде: «Владыка Кирилл, касаясь вопросов поднятия церковной жизни, говорил о необходимости увеличения числа духовенства путём массового посвящения в священный сан не только из числа лиц, имеющих духовное образование, а и из числа лиц, не имеющих этого образования, лишь бы они были благочестиво настроены. Говорил о необходимости сближения духовенства с паствой. Духовенство, говорил он, наряду с профессиональной службой должно взять на себя обязанность действовать в обыденной жизни – внедряться на работу на фабрики и заводы, в учреждения и там, среди рабочих и служащих, проводить активную работу в направлении противодействия антирелигиозной пропаганды»³³⁸.

Несмотря на то, что показания святителя Василия дошли до нас в препарированном следователем виде, серьёзных оснований для сомнения в том, что взгляды священномученика Кирилла в них переданы правильно, нет. Равно как и нет оснований полагать, что были фальсифицированы показания епископа Василия о том, что он с митрополитом Кириллом соглашался и руководствовался его взглядами по вопросам отношения к советской власти и митрополиту Сергию.

В следственном деле священномученика Кирилла 1930 года сохранилось адресованное ему письмо епископа Василия от 19 ноября 1929 года. В нём святитель Василий в частности писал: «Сейчас получил 2 письма. Софистика зам’а прямо неподражаема. Зам[еститель] не зам[еститель], Местобл[юститель] не местобл[юститель], синод не синод… А в результате этой неразберихи – прещения. Хорошо также уравнение: зам[еститель] = и[сполняющий] об[язанности] Мест[облюстителя] = и[сполняющий] об[язанности] Патриарха… Так можно продолжить и дальше… И почему он так упрямо считает себя 1-м? Кто же тогда м[итрополит] Пётр?.. Сколько скорби…»³³⁹ Видно, что своё недоумение по поводу деятельности митрополита Сергия епископ Василий высказывал в том же ключе, что и митрополит Кирилл.

Письменная связь святителей Кирилла и Василия сохранялась вплоть до 1937 года (об этом независимо друг от друга свидетельствовали они оба³⁴⁰). В 1937 году к священномученику Кириллу ездил келейник епископа Василия А. П. Чумаков. На этот счёт епископом Василием 30 декабря 1943 года были даны следующие показания: «В 1937 году, точно время не помню, но как будто бы в конце года, он <Чумаков> приезжал ко мне на свидание в Рыбинскую исправительно-трудовую колонию, где я тогда отбывал наказание, и рассказал здесь о своём намерении поехать в Среднюю Азию в гор. Кзыл-Орда к проживающему там митрополиту Кириллу Казанскому.

С Чумаковым я хотел направить для митрополита Кирилла письмо, но этого сделать по тюремным условиям мне в то время не удалось, так как свидание с Чумаковым было очень кратковременным, и я ограничился только одной просьбой к нему – передать от меня Кириллу привет.

Пробыв в Средней Азии более года, Чумаков в 1939 году приехал в гор. Рыбинск, зашёл ко мне на квартиру и в беседе рассказал, что в гор. Кзыл-Орда он встречался с митрополитом Кириллом, несколько дней жил у него на квартире, а затем уехал в гор. Ташкент. <…> В эту же встречу я узнал от Чумакова об аресте митрополита Кирилла в гор. Кзыл-Орда»³⁴¹.

На допросе 7 апреля 1944 года епископ Василий добавил: «Как я уже показывал, в 1939 <так в протоколе> году мой келейник Чумаков Александр Павлович ездил к митрополиту Кириллу в Среднюю Азию и по возвращении говорил мне, что он остаётся при своих взглядах»³⁴².

Как и святитель Афанасий, епископ Василий каким-то чудом пережил 1937 год и в 1943 году был привлечён с ним по одному делу (делу «антисоветского церковного подполья»). Следствию было очень важно доказать, что они составляли единую антисоветскую организацию, и поэтому об их связях оно допытывалось с особой тщательностью. В конце концов, 21 февраля 1944 года епископ Василий показал: «Я и Афанасий Сахаров являемся почитателями митрополита Кирилла, который является антисоветского направления. В этом общее между мною и Афанасием Сахаровым, а следовательно, и митрополитом Кириллом Смирновым»³⁴³.

Как видно, и спустя шесть с половиной лет после расстрела митрополита Кирилла он казался советским карательным органам опасным врагом. Принадлежность к числу его почитателей для них заведомо означала принадлежность к антисоветскому направлению. Святитель Василий знал, как в глазах Госбезопасности выглядел священномученик Кирилл, но не отрекался от него и оставался верным его памяти.

Из Казанских викариев митрополиту Кириллу был наиболее близок епископ Чистопольский Иоасаф (Удалов). По вопросу о связях со святителем Кириллом самим епископом Иоасафом 1 декабря 1930 года были даны следующие собственноручные показания: «Моё знакомство с митр[ополитом] Кириллом началось с июля 1920 г., когда он приехал в Казань в качестве епархиального архиерея, а я был сделан викарием Казанской епархии. <…> Иногда мы с ним переписывались, когда он был в ссылке в Зырянской области, а я жил в Москве. Во время моего заключения <в 1926 году> и первого года моей ссылки, совпавшего и с его заключением, наша переписка прекратилась и возобновилась с приездом его в августе 1927 г. в Туруханский край, по соседству со мной»³⁴⁴. Весьма вероятно, что именно епископ Иоасаф был первым среди архиереев, с кем письменно священномучеником Кириллом был произведён обмен мнениями по поводу учреждения митрополитом Сергием Синода и издания им июльской Декларации (по всей видимости, материалы этой переписки 1927–1928 года утрачены).

Переписка двух святителей не прекратилась и после того, как епископ Иоасаф в 1929 году был освобождён из Туруханской ссылки и поселился в городе Козмодемьянске Марийской АО. На допросе 22 февраля 1930 года митрополит Кирилл по поводу данной переписки сказал: «С находящимся в Козмодемьянске еп[ископом] Ио[а]сафом Удаловым я имел переписку, главным образом писал я, от него же почему-то писем не получал, в телеграммах же Ио[а]саф указывал мне, что им пишутся мне письма»³⁴⁵.

О своей переписке с митрополитом Кириллом епископ Иоасаф писал епископу Дамаскину (вместе с которым в 1926 году был осуждён по одному делу). Их обоих очень взволновали обвинения, выдвинутые против святителя Кирилла митрополитом Сергием, в том, что он якобы солидарен с крайними течениями оппозиции, отрицавшими благодатность таинств «сергиан». В письме от 20 ноября 1929 года (по всей видимости, священномучеником Дамаскином уже не полученном и перехваченном ОГПУ после его ареста) епископ Иоасаф писал: «Сегодня получил интересное письмо от Фефеловского³⁴⁶, разъясняющее те ложные обвинения, которые так облыжно, но не без заднего умысла, были на него возведены и смутили многих. Умысел хитреца, как оказывается, старцем раскрыт, и теперь можно надеяться, что он избегнет расставленных сетей».

Далее епископ Иоасаф приводил весьма пространную выдержку из письма митрополита Кирилла. Содержащаяся в нём фраза со словами священномученика Кирилла о митрополите Сергии как об «опытном дельце» уже цитировалась в данной главе. «Из приведённого здесь письма, – продолжал епископ Иоасаф, – я лично обратил внимание на место слов «опытный делец»: какой-то намёк на неизвестную гадость. Этот намёк открывает глаза и на тон и содержание всего «обличения». Сначала я недоумевал, как возможно опытному в дипломатии человеку выступать с обвинениями на основании каких-то слухов, неизвестно кому написанных писем, когда есть полная возможность непосредственно узнать о взглядах и настроении человека… Следует отметить, что м[итрополит] С[ергий] в своём «обличении» даже не спрашивает, верны ли эти слухи или нет, а сразу же принимается обличать и угрожать. Интересно бы услышать, какие каноны дают такие права даже полноправному, «настоящему» Первоиерарху?! Видно, м[итроплиту] С[ергию] хотелось сразу же обезвредить, скомпрометировать и м[итрополита] К[ирилла], как он сделал это с м[итрополитом] Аг[афангелом], не щадя их подвигов, а ведь это какая ценность в идеологической сокровищнице Ц[ерк]ви и особенно в наше время! Но зато, подмочив престиж последнего патриаршего преемника, он оставался бы один – «незаменимый». Ход Бисмарковский!»³⁴⁷

Весьма эмоциональное, данное письмо иллюстрирует позицию епископа Иоасафа очень ярки: и то, какой авторитет в его глазах имел святитель Кирилл, и то, каким было его отношение к митрополиту Сергию. В вышеупомянутых показаниях от 1 декабря 1930 года епископ Иоасаф счёл необходимым особо остановиться на вопросе своего отношения к спору митрополитов Кирилла и Сергия: «Моё отношение к разногласиям между митр[ополитом] Кириллом и митр[ополитом] Сергием по вопросу о создании последним около себя синода таково: митр[ополит] Кирилл вправе, как один из старейших архиереев, притом указанный Патр[иархом] Тихоном первым своим после своей смерти заместителем, – требовать от митр[ополита] Сергия его документальных полномочий на созыв такого синода и, при отсутствии таковых, подвергнуть сомнению компетенцию этого синода; он вправе требовать передачи этого спора на рассмотрение митр[ополита] Петра, как ещё живущего и сохраняющего свои полномочия – патриаршего местоблюстителя, – это право апелляции к главе Церкви гарантировано многими канонами. В силу этого решение митр[ополита] Сергия единолично возникшего между ними конфликта, отказ в передаче этого спора м[итрополиту] Петру и наложение на м[итрополита] Кирилла репрессии в виде увольнения на покой, по моему мнению канонически неправильно и подлежит отмене».

При этом, подобно священномученику Кириллу, епископ Иоасаф указывал на то, что не считал возглавляемую митрополитом Сергием часть Русской Церкви безблагодатной. «Помню, – писал он в своих показаниях, – обращался ко мне за советом Н. Я. Галахов по двум основным вопросам: 1) есть ли благодать в Церкви, управляемой без надлежащих полномочий м[итрополитом] Сергием, и можно ли в ней причащаться и исповедоваться. <…> Я ему ответил: 1) благодать в Церкви, возглавляемой м[итрополитом] С[ергием], есть, а потому причащаться и исповедоваться в ней можно спокойно, с полным спокойствием совести»³⁴⁸.

Как и с другими близкими ему по духу святителями, с епископом Иоасафом митрополит Кирилл до последней возможности пытался сохранять связь. К 1934 году относится упоминание о нём в письме от 25 апреля святителя Кирилла своему «Авве» – архимандриту Неофиту (Осипову): «О преосвященном Иоасафе слышал снова, будто жив, но определённого ничего. Посылал ответные открытки ещё другим терпеливцам, но нет ответа ни от епископа Амфилохия, ни от епископа Василия, ни от чада его Александра Павловича <Чумакова>. Лагерное существование, видимо, превращается во временно-могильное»³⁴⁹. Последняя фраза довольно точно характеризовала положение дел. В январе 1934 года епископ Иоасаф и упомянутый вместе с ним епископ Амфилохий (о нём речь чуть ниже) были осуждены в Сиблаге по одному делу и получили дополнительные сроки³⁵⁰.

Однако после того как в 1936 году епископ Иоасаф был, наконец, освобождён из лагеря, переписка между ним и митрополитом Кириллом возобновилась. В сентябре 1936 года святитель Кирилл писал своему бывшему викарию: «Прочёл письмо Ваше, с которым Вы дали между прочим статью Е. М. Ярославского, собственноручно переписанную Вами. Прочитал я её за один раз, черпая в Ваших предшествовавших рассуждениях нравственное удовлетворение от того, что среди нас не утрачивается правильно-осторожное отношение к грядущим судьбам нашей Матери-Церкви»³⁵¹. Как видно, в епископе Иоасафе митрополит Кирилл до последнего видел единомышленника.

В показаниях святителя Кирилла от 20 августа 1937 года епископ Иоасаф упоминался в числе иерархов, с которыми он переписывался по церковным вопросам. Правда, священномученик Кирилл сказал тогда, что «от него ответа не получил»³⁵². Такие показания, однако, объясняются тем, что святитель Кирилл просто не желал давать следствию дополнительный обвинительный материал на других. В действительности, он не только сам писал епископу Иоасафу, но и от него получал письма, в чём нетрудно убедиться, глядя на вышеприведённую цитату из письма 1936 года.

Уклончивый ответ следствию митрополита Кирилла не уберёг епископа Иоасафа от репрессий. В ноябре 1937 года он был последний раз арестован. Одним из обвинений против него была его связь со священномучеником Кириллом³⁵³.

Ещё один иерарх, о котором, наверное, можно говорить как о последователе святителя Кирилла, – упомянутый в его письме архимандриту Неофиту священномученик епископ Амфилохий (Скворцов). О нём митрополиты Мануил (Лемешевский) и Иоанн (Снычев) писали как о единственном известном им иерархе, вступившем на путь оппозиции митрополиту Сергию под влиянием митрополита Кирилла³⁵⁴. В свете всего вышесказано о последователях святителя Кирилла, нетрудно понять, что информация, которой располагали указанные Высокопреосвященные историки, была существенно не полна.

По сообщению игумена Дамаскина (Орловского), в 1928 году епископ Амфилохий, считая, что введённая митрополитом Сергием формула поминовения властей является лицемерием по отношению к гонителям Церкви, предложил при личной встрече с Заместителем иную формулу: «Еще молимся о стране нашей и о властех ея, да обратит Господь их к истинному познанию святыя веры и обратит их на путь покаяния». Митрополит Сергий на такое изменение формулы поминовения властей, конечно же, не пошёл и в качестве выхода из положения предложил священномученику Амфилохию подать прошение об увольнении за штат «по состоянию здоровья». С такой формулировкой епископ Амфилохий и был уволен на покой³⁵⁵.

Согласно же митрополиту Иоанну (Снычеву), епископ Амфилохий ещё в 1929 году занимал Енисейскую кафедру: как раз в то время, когда в Енисейске временно поселился митрополит Кирилл. Под влиянием святителя Кирилла священномученик Амфилохий отказался от дальнейшего пребывания на кафедре и перешёл в оппозицию митрополиту Сергию и его Синоду³⁵⁶. Это своё сообщение о епископе Амфилохии митрополит Иоанн никакими документальными материалами не подкреплял. В связи с этим сведения игумена Дамаскина представляются более точными.

Весьма вероятно, что уход епископа Амфилохия за штат произошёл и без непосредственного влияния на него митрополита Кирилла. Ясно, однако, что взгляды двух святителей на современное им положение Русской Церкви были близки. Оба иерарха принадлежали примерно одному и тому же кругу, и поэтому попытка установления между ними письменных контактов в 1930-е годы, о которой писал митрополит Кирилл в письме архимандриту Неофиту, была совершенно закономерна.

С лета 1932 года епископ Амфилохий находился в Осиновском отделении Сиблага, где встретился с епископом Иоасафом (Удаловым) – своим давним товарищем ещё со времён учёбы в Казанской Духовной Академии и последующего преподавания на пастырских курсах в Казани³⁵⁷. В свободное время два епископа часто имели беседы. О характере этих бесед епископ Амфилохий дал впоследствии такие показания: «При встречах с ним у нас были разговоры на философские религиозные темы, а когда прочитывали газеты, то касались политических вопросов. И ясно, что, как я лично октябрьскую революцию встретил не сочувственно, а пассивно-враждебно, отсюда и наши разговоры с ним, Удаловым, были также не сочувственны Соввласти»³⁵⁸. Трудно представить, что во время этих разговоров «на философские религиозные темы» не упоминался митрополит Кирилл. Однако в материалах дела, к которому два епископа были привлечены в 1933 году, имя святителя Кирилл не встречается. (Следователь, очевидно, о нём не спрашивал, а подследственные сами дополнительные имена старались не называть.) Зато в нём неоднократно можно встретить имя митрополита Иосифа (Петровых). Так, например, епископ Амфилохий признал на допросе, что он безуспешно пытался склонить к переходу на сторону митрополита Иосифа известного ленинградского архимандита Льва (Егорова), отбывавшего срок в том же отделении Сиблага. Когда летом 1932 года в лагерь к ещё одному заключённому архимандриту из Ленинграда – Клавдию (Савинскому) – приезжала «иосифлянская» монахиня Гурия (Высотская), святитель Амфилохий спрашивал её, «где находится митрополит Иосиф». «Она сказала, – записано в протоколе допроса епископа Амфилохия от 1 августа 1933 года, – что митрополит Иосиф находится в ссылке в Туркестане (кажется, в г. Ташкенте), а затем добавила, что она собирается ехать лично к нему. Узнав об этом, я лично дал Высотской следующее поручение: передать ему от меня привет, сказать ему, что я одной с ним ориентации, а также рассказать ему о нашем житье»³⁵⁹. Едва ли было бы правильно на основании этих показаний зачислять священномученика Амфилохия в «иосифляне». Скорее, на его примере можно увидеть, что деление «правой» церковной оппозиции на течения в 1930-е годы становилось всё более и более условным.

В последнем («расстрельном») следственном деле святителя Амфилохия, заведённом на него в Сиблаге летом 1937 года, о нём содержатся такие свидетельские показания (даны одним заключённым священником): «Скворцов также рассказывал, что он архиерей и уже 2 раза осуждён. Он говорил, что когда митрополит Москвы Сергий написал, что нужно уважать Соввласть («Ваша радость – наша радость»), после этого Скворцов с ним разошёлся и стал в оппозиции и никогда совецким <так> не будет. Аналогичные разговоры со Скворцовым рассказывают и другие лагерники. Скворцов ещё говорил, что теперь нужно каждому быть готовым, чтобы быть мучеником за веру»³⁶⁰. Эти показания, в отличие от большинства других свидетельских показаний, содержащихся в наспех сфабрикованных лагерных делах 1937 года, не выглядят как чистая фальсификация. Обычно в таких случаях обвиняемым приписывали критические отзывы о сталинской конституции, восхваление фашистов, разговоры о поражении СССР в будущей войне или что-нибудь в этом роде (в тех же показаниях свидетеля по делу епископа Амфилохия, немногим выше процитированного отрывка, подобные обвинения можно увидеть). Вопросы, связанные с внутрицерковной полемикой, в 1937 году лагерным следователям, как правило, были мало понятны. Соответственно, они и не поднимались в фабрикуемых ими свидетельских показаниях. Священномученик Амфилохий действительно разошёлся с митрополитом Сергием и «совецким» архиереем не стал. Этот факт устанавливается совершенно точно. Вопрос же о его связях со святителем Кириллом ещё до конца не выяснен.

Весьма вероятно, что к кругу последователей митрополита Кирилла с конца 1920-х годов был близок ещё один священномученик – архиепископ Херсонский Прокопий (Титов).

События 1927 года застали святителя Прокопия в Соловецком лагере. Известно свидетельство бывшего соловчанина протоиерея Иоанна Шастова, в котором архиепископу Прокопию (вместе с архиепископом Иларионом (Троицким)) приписываются такие слова по поводу июльской Декларации и октябрьского указа о поминовении за богослужением: «Что бы ни стали нам говорить и кто бы ни был, мы должны на это смотреть как на провокацию, желающую нас разделить с митрополитом Сергием и его Синодом. А потому мы должны держаться единства»³⁶¹. Хотя в кругах «правой» церковной оппозиции свидетельство протоиерея И. Шастова трактовалось как подложное³⁶², несомненно то, что святитель Прокопий действительно скорбел о произошедшем в Церкви разделении. Он хорошо понимал, кто являлся главным возбудителем церковных нестроений. Так, епископ Нектарий (Трезвинский), который также во второй половине 1920-х годов провел некоторое время в заключении на Соловках, сообщая в своих показаниях от 12 июня 1931 года: «Про копий Херсонский как-то даже говорил: как этому каналье Тучкову удалось поссорить между собой епископов»³⁶³.

Действительность, однако, вынуждала определить свое отношение не только к Тучкову и его провокациям (это сделать было несложно), но и к политике митрополита Сергия, через которого ОГПУ пыталось осуществлять эти провокации. Как сохранявший свою кафедру епископ, священномученик Прокопий не мог уклониться от ответа на обращаемые к нему из его епархии вопросы на эту тему. И ответ им был дан несколько в ином ключе, нежели представляя протоиерей И. Шастов. Так, херсонскому протоиерею Григорию Синицкому в ответ на недоуменный вопрос о том, как поступать в сложившейся обстановке, святитель Прокопий написал: «Молитвенного общения порывать не надо, ибо как ни прискорбно случившееся, нужно надеяться, что митрополит Сергий реабилитирует себя..., но распоряжений, противных совести, не исполнять и, по мере сил, противодействовать им...»³⁶⁴

Существуют сведения о том, что архиепископ Прокопий обращался с письменным протестом и к самому митрополиту Сергию, причем не позднее начала 1929 года (к тому времени он уже был освобожден из Соловецкого лагеря и отправлен в ссылку сперва в Тюменский, а затем в Тобольский округ Уральской области³⁶⁵). Епископ Дамаскин (Цедрик) на Пасху 1929 года писал архиепископу Николаю (Добронравову): «Обращение Прокопия и Амвросия я имею давно и даже хотел В[ам] выслать копию. Меня поразило то обстоятельство, что мои убогие мысли и начинания вполне совпадали с мыслями и настроениями тех, хотя мы и были совершенно разобщены. Еще удивительнее то, что мы, точно сговорившись, почти одновременно послали свои протесты митрополиту Сергию»³⁶⁶.

Подобные обращения к Заместителю в то время для протестующих практически всегда оканчивались одним и тем же – арестом и новым осуждением. Архиепископ Прокопий и выступивший вместе с ним священно-исповедник епископ Каменец-Подольский Амвросий (Полянский) не стали исключением и летом 1931 года были арестованы. Своего неприятия деятельности митрополита Сергия святитель Прокопий не стал скрывать и от следствия. На допросе 31 июля 1931 года он прямо заявил: «Выпущенная им <3аместителем> декларация всех церковных деятелей, несогласных с ним, характеризует как заядлых контрреволюционеров, сторонников самодержавия. Такое его заявление я и др. рассматривают как нечестный донос и неверное зачисление в к/p., т. к. люди могут быть с ним не согласны, но могут не быть к/революционерами. В той же декларации имеется выражение, что «радости Советского Союза есть наши радости (радости Церкви), их горести – наши горести». Радости и горести государства не могут совпадать с радостями и горестями Церкви. Например, советское государство ведет борьбу с религией, является антирелигиозным государством, мы, церковные деятели, не можем сочувствовать антирелигиозной пропаганде и борьбе против религии. Он сам в это не верит, хитрит, лжет и вводит в заблуждение верующих. Вот благодаря чему и создаются группы верующих, недовольных им, как, например, в Херсоне. Я лично взгляды, мнения херсонской группы также разделял и о ней знал давно. Эта группа связи с Сергием не имеет, она находится в связи со мной, поскольку я разделяю их точку зрения, постольку я их и не отталкиваю»³⁶⁷.

Таким образом, архиепископ Прокопий, хотя прямо в начале 1930-х годов и не заявлял о своем отделении от Заместителя, знал (причем давно), что в его епархии существует группа верующих, отошедших от митрополита Сергия, разделял их точку зрения и имел с ними связь. Однако, одновременно с этим, священномученик Прокопий, узнав, что в ряде мест его епархии противники курса митрополита Сергия признали своим митрополитом Иосифа Ленинградскою, «дал совет к Иосифу не примыкать»³⁶⁸. Более того, на том же допросе священномученик Прокопий свидетельствовал, что «никогда не давал херсонцам совета: «не иметь общения с Сергием», напротив, сдерживая их в этом отношении»³⁶⁹.

Как отмечалось, митрополит Кирилл также довольно сдержанно тогда относился к обращениям за руководством к ленинградскому «иосифлянскому» центру отдельных представителей «правой» церковной оппозиции из его собственной епархии. Хотя святитель Кирилл и не удерживал никого от отделения от Заместителя (что, как кажется, делал Херсонский архиепископ), его взгляды во многом явно были близки взглядам святителя Прокопия (митрополит Кирилл заявление о контрреволюционности духовенства, содержавшееся в июльской Декларации, считал клеветой, архиепископ Прокопий – нечестным доносом: суть оценки одинакова).

Есть основания предполагать, что после первого обращения святителя Прокопия к митрополиту Сергию, написанною им совместно с епископом Амвросием, им был составлен еще один протест уже от себя лично. В следственном деле епископа Дамаскина 1934 года содержатся такие показания херсонского диакона Михаила Захарова: «Во время одной из наших бесед Дамаскин Цедрик зачитал нам протест еп[ископа] Прокопия м[итрополиту] Сергию и объяснил нам содержание его»³⁷⁰. Епископ Ананьевский Парфений (Брянских), в прошлой секретарь, а затем викарий святителя Прокопия, на допросе 25 декабря 1934 года привел ряд выдержек из его письма Заместителю (вероятно, того же самого, которое разъясняя священномученик Дамаскин): «Ваше в церковной жизни руководство, как ведущее в пропасть антихристову, не могу признавать... Каковы же для Церкви Божией результаты Вашей деятельности и реформы? Самые прискорбные... Через советских архиереев Церковь Русская лишилась своей внутренней свободы и оказалась в порабощении у антирелигиозного государства»³⁷¹. На факт написания архиепископом Прокопием послания против декларации митрополита Сергия указывая и протопресвитер Михаил Польский, но текст послания им приведен не был³⁷².

Была ли к концу 1920-х годов установлена связь между святителями Кириллом и Прокопием, на данный момент неизвестно. Есть все основания полагать, что уже тогда они бы в целом нашли взаимопонимание по острейшим вопросам церковной жизни. В дальнейшем, в середине 1930-х годов, связь между ними уже определенно была налажена. В упоминавшемся уже несколько раз протоколе допроса священномученика Кирилла от 20 августа 1937 года имя архиепископа Прокопия содержится среди имен иерархов, к которым он обращался по вопросу о замене помазания миром на возложение рук. Тогда, согласно протоколу, «Прокопий Титов ответил, что принципиально считает разрешение вопроса в положительном смысле возможным, но окончательное его решение принадлежит собору. Такой же почти ответ был получен и от других»³⁷³.

Здесь можно отметить один момент. Говоря, например, о епископе Дамаскине, святитель Кирилл не скрывал одинаковости их отношения к «сергианству» (что, собственно, не было открытием для следствия). В показаниях об архиепископе Прокопии митрополит Кирилл вопрос о его отношении к «сергианству» обошел стороной, хорошо понимая, чем здесь может обернуться любое лишнее слово. Несмотря на это умолчание, есть все основания думать, что принципиальных расхождений между двумя святителями в этом вопросе не было (иначе священномученик Кирилл и не стал бы писать архиепископу Прокопию). Однако вопрос о том, в какой мере священномученик Прокопий был единомышленником митрополита Кирилла, требует дальнейшей проработки³⁷⁴.

Завершая данный раздел, можно сказать, что к началу 1930-х годов круг последователей священномученика Кирилла оформился вполне отчетливо. К нему могут быть отнесены такие святители, как епископы Дамаскин (Цедрик), Афанасий (Сахаров), Василий (Преображенский), Иоасаф (Удалов). Сюда же, вероятно, следует добавить имена священномучеников Амфилохия (Скворцова) и Прокопия (Титова). Возможно, в дальнейшем, по мере обнаружения новых документов, иллюстрирующих связи митрополита Кирилла, этот список будет продолжен³⁷⁵. Вместе с тем следует отметить, что последователи святителя Кирилла не составляли тогда какой-то особой юрисдикции в Русской Православной Церкви. Как и сам митрополит Кирилл, они признавали своим законный Первоиерархом митрополита Петра. Однако то обстоятельство, что круг иерархов, ориентировавшихся на святителя Кирилла, существовал, причем, как будет далее показано, этот круг постепенно расширялся, – это обстоятельство готовило в среде «правой» церковной оппозиции почву для признания его после кончины священномученика Петра главой Русской Церкви.

С самого начала активизации своей церковной деятельности в 1929 году святитель Кирилл пытался примирить представителей различных течений, возникших внутри «правой» церковной оппозиции, между которыми порой обнаруживалось очень сильное взаимное непонимание. Об этом писал в уже цитированной докладной записке священник Николай Дулов («Чуждая крайностей архиепископа Димитрия и лукавства отца Мечева, она <группа митрополита Кирилла> стремится примирить их и поставить вопрос о митрополите Сергии чисто в область церковного спора»³⁷⁶). Об этом свидетельствуют и документы, восходящие к самому священномученику Кириллу. В письме от 7 февраля 1929 года он призывал «с усердием противодействовать раздуванию взаимного неудовольствия между единомысленными людьми». «Наш долг, – писал он далее, – всячески обезвреживать вражии усилия – сеять на церковной ниве плевелы вражды, озлобления и ненавистничества. Если у одних есть «целостность» (м. И.), а у других «мудрость», то не станем эту мудрость низводить на степень только хитрости, но будем звать и тех и других и Господу молиться, чтобы привел их (и м. И. и серединных, типа о. С. М.) к единому целомудрствованию»³⁷⁷. Очевидно, что «м. И.» – это митрополит Иосиф (и его последователи); представитель «серединных», «о. С. М.», – отец Сергий Мечев и его община. И тех и других митрополит Кирилл звал к единству, называя их «единомысленными людьми».

Этот призыв к единству был услышан не сразу, и выступление самого святителя Кирилла в 1929 году, как было выше показано, вызвало в кругах «правой» церковной оппозиции самую разную реакцию. Однако постепенно взоры противников курса митрополита Сергия все больше обращались к митрополиту Кириллу. Становилось ясно, что если кто-то и способен объединить оппозицию, то это он. (Можно, например, вспомнить, как еще в конце 1920-х годов епископ Нектарий (Трезвинский) запрашивал фактическою руководителя «иосифлян» епископа Димитрия (Любимова), «не пора ли поминать Патриаршим Местоблюстителем митр[ополита] Кирилла»³⁷⁸.)

Освобождение священномученика Кирилла из заключения в 1933 году и его последующее поселение в сравнительно легко доступной городе Гжатске способствовало тому, что все новые группы «правой» церковной оппозиции стали искать общения с ним. Святитель Кирилл не отталкивая их. Об этом периоде сохранились весьма интересные воспоминания Марии Тепниной – духовной дочери архимандрита Серафима (Битюкова³⁷⁹) и иеромонаха Иеракса (Бочарова) – «непоминающих», нелегально служивших в Подмосковье. В 1934 году М. В. Тепнина ездила к священномученику Кириллу в Гжатск, а еще раньше, в конце 1920-х годов, жила в Ленинграде у родной сестры покойной жены митрополита Кирилла (как уже отмечалось, со своей свояченицей А. Н. Азиатской святитель находился в довольно близких отношениях и регулярно с ней переписывался). Образ священномученика Кирилла изображен в воспоминаниях М. В. Тепниной очень ярко: «Когда появилась «Катакомбная церковь», митрополит Кирилл прислал из одной из своих ссылок послание, в котором писал, что «если эту Церковь, т. е. находящиеся в оппозиции отдельные (приходы), некому возглавить, то он их возглавляет». Все три месяца в Гжатске он каждому желающему – будь он епископ, священник, мирянин, кто угодно – каждому, кто болел этим вопросом, готов был письменно или непосредственно разъяснить суть всего этого происходящего»³⁸⁰.

Не совсем понятно, о каком послании к «Катакомбной церкви» здесь идет речь, но то, что отношение митрополита Кирилла к обращавшимся к нему за разъяснениями в воспоминаниях М. В. Тепниной изображено верно, полностью подтверждается его собственными показаниями. Так, на допросе 16 августа 1934 года в ответ на предъявленное митрополиту Кириллу обвинение в «попытке воссоздать к.-р. организацию «Истинно-православная церковь» он сказал: «Я назначен был в завещании патриарха Тихона первым кандидатом на место патриаршего местоблюстителя, и поэтому, вероятно, в сознании многих церковников за мной мыслилась обязанность давать известные разъяснения на me недоуменные вопросы, которые у них возникают в связи с курсом церковной жизни, принятыя официальной церковью. <... >

Само собой разумеется, что эти, обращающиеся ко мне лица, рассматривали меня, как их руководителя, и я им не отказывал в возглавлении их, т. е. в руководстве ими. Никого сам к себе не звал и никаких организационных указаний не делал³⁸¹».

Примером тех, кто обращался тогда к святителю Кириллу и получил от него ответ, как раз и могут служить архимандрит Серафим и иеромонах Иеракс. Связь была осуществлена через ту же М. В. Тепнину. Иеромонахом Иераксом на этот счет в 1946 году были даны довольно подробные показания. Из них можно понять, как в 1934 году священномученик Кирилл мыслил существование общин, не признающих митрополита Сергия. Выглядят эти показания так:

«Вопрос: Вы давали поручение Тетиной Марии к митрополиту Кириллу?

Ответ: Не помню, вполне возможно, я о чем-нибудь спрашивая мнение Кирилла.

Вопрос: Вы информировали митрополита Кирилла о существовании в Москве созданнаго вами антисоветского церковного подполья ?

Ответ: Не помню, возможно, просил Марию Тепнину об этом и спрашивая его мнение по этому вопросу.

Вопрос: Какой же ответ вы получили от него ?

Ответ: Помню, Тетина привезла от Кирилла письменное указание о том, что он одобряет создание нами подпольньіх церквей и дает нам указание вербовать, вернее принимать в церковное подполье группы хорошо проверенных и преданных нам людей, то есть он рекомендовал нам, нелегалам-священникам, каждого вновь привлекаемаго в подполье из верующих сначала проверять и только тогда, когда убедимся в его искренности с нами, приглашать на наши подпольные богослужения.

В этом же письменном указании митрополит Кирилл предлагая производить рукоположение в сан священника лиц, доказавших себя в преданности нашему подполью, и после их рукоположения руководить их службой и всячески наблюдать за ними.

Вопрос: Вы лично читали письменное указание митрополита Кирилла, о котором вы показали выше?

Ответ: Нет, я не читая, но Мария Тепнина мне показывала это письмо и пересказывала содержание устно.

Вопрос: Где находится в данное время это письмо Кирилла?

Ответ: Тепнина Мария сама или через кого другого передала письмо Битюгову Серафиму. Это я утверждаю на том основании, что вскоре после возвращения Тепниной от митрополита Кирилла и моей беседы с ней я был на свидании у Битюгова в Загорске, который в разговоре со мной о дальнейшей работе подпольной церкви сказал мне, что он получил письмо от митрополита Кирилла, в котором есть указание о том, как создавать нелегальные церкви, проводитъ вовлечение в подполье новых людей и совершатъ обряды рукоположений в сан священника»³⁸².

Несмотря на то что к 1946 году ни митрополита Кирилла, ни архимандрита Серафима уже не было в живых (последний скончался в 1942 году в городе Загорске, так и не обнаруженный агентами НКВД), следователя весьма заинтересовали события 1934 года, и он решил еще раз к ним вернуться уже на очной ставке между иеромонахом Иераксом и Марией Тепниной. В протоколе этой очной ставки записано, в частности, следующее:

Вопрос Бочарову: Кто руководил деятельностью подполья?

Ответ: Моим непосредственным руководителем в антисоветской подпольной работе являлся Битюгов Серафим. Кроме того, в 1934 году Тепнина Мария, будучи у митрополита Кирилла на свидании, передала мне его личные указания по работе подполья.

Вопрос Тепниной: А в этой части Бочаров показывает правильно?

Ответ: Да, правильно. Действительно в 1934 году, будучи на свидании у митрополита Кирилла в г. Гжатске, я имела с ним личный разговор по вопросу об отношении оппозиционного духовенства к действующей церкви. Митрополит Кирилл мне устно разъяснил причины, по которым нельзя признавать действия митрополита Сергия в части руководства русской православной церковью. Кроме того, митрополит Кирилл при моем отъезде вручил мне для передачи его духовной дочери Карагодиной письменные указания по этому вопросу.

Об имевшем место разговоре с митрополитом Кириллом и полученном мною от него писъменном указании я информировала Бочарова»³⁸³.

Свидетельства иеромонаха Иеракса и Марии Тепниной рисуют картину взаимоотношений священномученика Кирилла с мирянами и священниками из числа «непоминающих». Видно, что авторитет святителя, по крайней мере в ряде общин, был очень высок, и к его голосу внимательно прислушивались. (В отношении же общины, о которой выше шла речь, можно еще заметать, что ее духовная связь с митрополитом Кириллом еще более окрепла после того, как в 1935 году произошло знакомство архимандрита Серафима (Битюкова) с епископом Афанасием (Сахаровым). Знакомство это произошло при участей еще одного нелегального священника Подмосковья – Петра Шипкова.³⁸⁴

Святитель Афанасий не только служил в домовых храмах архимандрита Серафима и иеромонаха Иеракса, но и даже совершая в них тайные хиротонии³⁸⁵.

Переходя теперь от оппозиционных Заместителю мирян и священников к архиереям, можно сказать, что ив их среде авторитет митрополита Кирилла неуклонно возрастая. В дополнение к сказанному ранее о ближайших последователях Казанского святителя, нужно добавить, что важным фактором объединения церковной оппозиции вокруг него в 1930-е годы стало все большее приближение к нему такого видною иерарха, как архиепископ Серафим (Самойлович). Этот фактор был так важен потому, что священномученик Серафим – в недавнем прошлом Заместитель Патриаршего Местоблюстителя – занимая одно из ведущих мест в ряду иерархов Русской Церкви и в силу этого сам являлся своего рода центром собирания сил оппозиции митрополиту Сергию.

Как уже отмечалось, предпосылки для сближения двух святителей были еще в конце 1920-х годов. Но тогда выявлению близости их позиций помешал арест священномученика Серафима. В январе 1932 года архиепископ Серафим после почти трехлетнего заключения был освобожден из концлагеря и поселился в городе Козмодемьянске Марийской АО (в прошлом Казанской губернии и, соответственно, епархии), «мечтая, – согласно его показаниям от 3 января 1933 года, – найти себе наилучший отдых от церковных разногласий». Однако долго жить в стороне от церковных дел святителю Серафиму не удалось, и вскоре он вошел в общение с прихожанами местной Мало-Сундьярской церкви, в которой не поминали митрополита Сергия. Об этой общине в тех же показаниях он отозвался как об «истинно-православной церкви, сохранившей действительную чистоту Православной, Христовой, русской церкви». «Данную церковь я действителъно одобрил в присутствии посетителей, сторонников данной церкви», – подтвердил он³⁸⁶. В контексте рассматриваемой темы важно, однако, не просто то, что архиепископ Серафим одобрил деятельность одной из общин «непоминающих», а то, что эта община считала себя находящейся в иерархическом подчинении именно святителю Кириллу, не признавая его увольнения Заместителем от управления Казанской епархией. За богослужением в Мало-Сундьярской церкви поминали митрополита Петра Крутицкого, митрополита Кирилла Казанского и епископа Иоасафа Чистопольского. Это следует из показаний целого ряда лиц, привлеченных тогда вместе с архиепископом Серафимом по одному делу^{387. Сам священномученик Серафим по поводу этого поминовения заявил следователю: «Всех архипастырей, которые находятся в изгнании настоящей властию, как-то: митрополита Петра Крутицкого, Кирилла Казанского, Ио[а]сафа, Нектария и др. – я считаю как страдальцев за веру Христову, т. к. никакой антисоветской деятельности в их действиях я не нахожу. Поэтому в наших истинных православных церквах они включены в поминовение»388}. Итогом «марийского» дела, следствие по которому продолжалось более полугода, стала высылка святителя Серафима в июне 1933 года на три года в Северный край (в Архангельск)³⁸⁹.

Начавшийся вслед за этим период (вторая половина 1933 года – первая половина 1934 года) открыл принципиально новую страницу в истории «правой» церковной оппозиции. Ситуация, сложившаяся в тот момент, была уникальна и не имела места ни до него, ни после. Летом 1933 года священномученик Кирилл, впервые с 1922 года, получил свободу (хотя и ограниченную). В том же году, как уже выше отмечалось, были на время освобождены и такие близкие к нему иерархи, как епископы Афанасий (Сахаров), Дамаскин (Цедрик) и некоторые другие. Архиепископ Серафим хотя и был сослан в Архангельск, пользовался там относительной свободой и осенью 1933 года даже приезжал оттуда (нелегально) в свою Ярославскую епархию в город Рыбинск к почитаемой им слепой старице Ксении, но не застал ее там³⁹⁰.

Выше уже было сказано о том, что еще в 1928 году святитель Серафим сообщал о своем намерении непременно писать Авве, то есть архимандриту Неофиту (Осипову)³⁹¹. Удалось ли ему тогда это сделать, точно не известно. Но к осени 1933 года переписка между ними уже определенно наладилась. Копия относящегося к этому времени письма архиепископа Серафима «дорогому Авве» сохранилась в его следственном деле 1934 года. В этом письме в иносказательной форме говорилось и о митрополите Кирилле: «Бабушка Кира отстранена от хозяйства, но она считает себя все же хозяйкой, и она права, хотя ее место занял внучатый племянник – перешел из Саратова на место бабушки, думая править ее хозяйством. Пожалуй, это будет совсем показательно»³⁹². («Внучатый племянник» – это переведенный в августе 1933 года из Саратовской епархии в Казанскую митрополит Серафим (Александров). Из всех членов Синода митрополита Сергия он имел самую дурную славу³⁹³, в силу чего его перевод на место святителя Кирилла и характеризовался архиепископом Серафимом как совсем показательный.)

Каким было в то время отношение архиепископа Серафима к митрополиту Сергию и его окружению, можно увидеть из следующих слов того же письма Авве. «Грустно, что он и его друзья взялись за спасение хозяйства, забывши, что они сами спасаются хозяйством и в хозяйстве. Они забыли, что Основатель хозяйства имеет на то все права, а они уже лишили Его этого права, усумнились в Его возможности спасти хозяйство – почли последнее за простое смиренное учреждение. Это уже ниспровержение того Высшего достоинства, которое принадлежало только одному Основателю нашего хозяйства. Это уже не только ересь, это отступничество от нашего Основателя»³⁹⁴. Нетрудно понять, что под словом «хозяйство» здесь подразумевается Церковь. Митрополита Сергия священномученик Серафим вполне определенно квалифицировал как отступника от Основателя Церкви – Христа. Святитель Кирилл, как известно, предпочитал так вопрос не ставить. Однако, как будет показано, это не помешало ему увидеть в архиепископе Серафиме сторонника своих взглядов.

Тогда же, в Архангельской ссылке, архиепископ Серафим подготовил проект деяния, призванного сыграть особую роль в истории Русской Церкви. Недавно текст этого деяния, датированного 4/17 декабря 1933 года, был опубликован в журнале «Православная Русь» (правда, со ссылкой на неназванную катакомбную общину Санкт-Петербурга, что порождает определенные сомнения в подлинности текста). Этим деянием митрополит Сергий объявлялся лишенным молитвенного общения со всеми православными епископами Русской Церкви и предавался церковному суду с запрещением в священнослужении. В заключении деяния говорилось: «Управление Российской Церкви, за невозможностью обращаться к первоиерарху Местоблюстителю митрополиту Петру Крутицкому, переходит, до возвращения его к своему деланию, к старейшему иерарху Русской Церкви, руководствуясь на сей случай указанием Собора Русской Церкви 1917– 18 гг. и актами Святейшего Патриарха Тихона и митрополита Ярославского Агафангела об автономном управлении епископами на местах в своих епархиях»³⁹⁵.

О том, что такой или подобный документ архиепископом Серафимой в действительности был составлен, существует целый ряд свидетельств. Так, например, архимандрит Симеон (Холмогоров), в прошлом насельник Данилова монастыря, 12 мая 1937 года дал (согласно протоколу) следующие показания: «Архиепископ Серафим Самойлович, будучи в ссылке в Архангельске, в 1934 году проводил совещание (нелегальное) нескольких ссыльных епископов, от имени которого им было составлено и разослано воззвание, призывавшее к объединению и решительным контрреволюционным действиям в блоке со всем оппозиционно настроенным духовенством. Об этом мне сообщил епископ Сахаров Афанасий в беседе со мной в сентябре 1935 года в г. Владимире. Об этом же мне писая β конце 1935 года или в начале 1936 г. архиепископ Феодор Поздеевский. <...> Кто участвовал на этом нелегальном совещании, я не знаю, и мне о них никто ничего не говорил и не писал»³⁹⁶. Архиепископ Феодор по этому поводу 1 июня 1937 года дал (опять же, согласно протоколу) такое разъяснение: «Я Холмогорову действительно сообщая, что архиепископом Серафимом Угличским было примерно в 1934 г. написано «послание», которым он запрещая в священнослужении митрополита Сергия. Было ли это послание согласовано с кем-либо из ссыльных епископов, я не знаю. Мне об этом «послании» сообщил иеромонах Пиуновский Спиридон в 1935 г. в г. Архангельске, где он был в ссылке»³⁹⁷. (Можно заметать, что, в отличие от последующих показаний архиепископа Феодора 1937 года – о них речь ниже, – эти показания не выглядят придуманными следователем.)

Здесь, однако, важно не столько то, что архангельский деянием предполагалось запретить в священнослужении митрополита Сергия, сколько то, что, согласно проекту (вернее, получившей известность его версии), церковное управление должно было перейти (до возвращения митрополита Петра к своему деланию) к старейшему иерарху Русской Церкви. Под этим старейшим иерархом подразумевался, очевидно, не кто иной, как святитель Кирилл. Ему, таким образом (судя по всему, без предварительного согласования с ним), предлагалось возглавить Российскую Церковь с не совсем понятным статусом не то Местоблюстателя, не то его заместителя (но, в любом случае, игнорируя заместительство митрополита Сергия). Священномученик Кирилл, всегда подчеркивавший необходимость сохранения верности каноническим нормам Церкви, от этого отказался. В ответ архиепископу ли Серафиму или кому-то еще, мыслившему так же, он в январе 1934 года писал: «Для меня лично, выступление сейчас представляется невозможным, так как я совершенно не уверен в характере отношений митрополита Петра. <...> Во всяком случае, быть явочным порядком заместителем митрополита Петра без его о том распоряжения я не могу, но если митрополит Петр добровольно откажется от местоблюстительства, то я в силу завещания Святейшего Патриарха и данного ему мною обещания исполню свой долг и приму тяготу местоблюстительства, хотя бы митрополит Петр назначил и другого себе преемника, ибо у него нет права на такое назначение»³⁹⁸.

По всей видимости, именно архиепископу Серафиму святитель Кирилл писал в феврале 1934 года: «Ваше Высокопреосвященство, Преосвященнейший Владыко, возлюбленный о Господе собрат архиепископ <имя пропущено> ...Строки Ваши, полные снисходительности и доверия ко мне, грешному, доставили мне глубокое утешение. Спаси Вас Господи! Вас огорчает моя неповоротливость и кажущаяся Вам чрезмерная осторожность. Простите за это огорчение и еще потерпите его на мне»³⁹⁹. Трудно представить, кому еще из архиепископов могло быть адресовано это письмо (архиепископ Прокопий (Титов), например, едва ли стал бы укорять митрополита Кирилла в чрезмерной осторожности, поскольку сам, насколько можно судить, не был сторонником резких шагов; достоверные же указания на то, что святитель Кирилл состоял тогда в переписке с какими-то другими архиепископами, неизвестны). В написанных в апреле 1934 года письмах священномученика Кирилла архимандриту Неофиту (Осипову) встречаются упоминания о «понуканиях пламенных», о том, что ему приходится сдерживать «пламенные порывы»⁴⁰⁰. Судя по всему, здесь, прибегая к обычной для писем тех лет иносказательной форме, митрополит Кирилл как раз и вел речь о призывах архиепископа Серафима к более активным выступлениям (можно напомнить: «пламенный» – это просто перевод имени Серафим).

В показаниях от 16 июля 1934 года святитель Кирилл подтвердил наличие связи между ним и святителем Серафимом: «Находясь в Гжатске, я связался с епископами: Афанасием Сахаровым, Дамаскиным Цедрик и Серафимом Самойловичем. <...> С Дамаскиным и Серафимом поддерживая письменные отношения. Все эти лица являются сторонниками моей точки зрения по вопросам церковного управления. Серафим же Самойлович настроен даже несколько резче меня».⁴⁰¹ Таким образом, видно, что, хотя в отношении митрополита Сергия архиепископ Серафим и был настроен более решительно, чем священномученик Кирилл, у последнего были достаточные основания считать его своим единомышленником. Круг сторонников святителя Кирилла, таким образом, постепенно расширялся.

Несмотря на то, что от провозглашения себя главой Русской Церкви митрополит Кирилл тогда отказался, со стороны оппозиционного митрополиту Сергию духовенства к нему в это время стали поступать просьбы освятить святое миро, то есть совершить священнодействие, являющееся, согласно устоявшейся традиции, прерогативой Первоиерарха. Священномученик Кирилл от совершения этого, до некоторой степени первосвятительского акта, в принципе, не отказался, но выдвинул определенные условия. Об этом можно прочитать в письме протоиерея Николая Пискановского (близкого архиепископу Серафиму) епископу Макарию (Кармазину) от 3/16 сентября 1934 года: «Православные церкви просят св. миро, а оно уже на исходе. Я в свое время обращался к митр[ополиту] Кириллу], и он предложил, чтобы 6 епископов сделали ему об этом заявление, тогда он совершит. Этой формальности я не мог выполнить, и остались без св. мира. Когда был арх[иепископ] Серафим, не было чина мироварения, и получен уже после его отъезда. Все сейчас есть, только нужен совершитель этого великого священнодействия»⁴⁰².

Адресат этого письма – епископ Макарий – был одним из тех, чье имя оказалось рядом с именем митрополита Кирилла во многом благодаря архиепископу Серафиму. На допросе 11 октября 1934 года епископом Макарием были даны такие показания о его участии в деятельности «правой» церковной оппозиции:

«Вопрос. Расскажите когда, от кого и какие Вы получили указания о принятии руководства нелегальными епархиями «истинно-православной церкви», к которой Вы принадлежите.

Ответ. Принятие руководства нелегальными епархиями «истинно-православной церкви» и отдельными группами я (Кармазин) Макарий получил в мае м[еся]це 1934 года от епископа Серафима (Самойловича) через священника Пискановского, отбывающего ссылку в г. Архангельске. В письменном указе Серафим (Самойлович), несмотря на то что он находился в ссылке, рассматривая себя как Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, предлагал принять Днепропетровскую епархию, которой я управляя до своего ареста 1927 года. Позднее, т. е. вскоре после ареста Серафима (Самойловича), Пискановский предложил мне принять руководство Вятской епархией и группами «ИПЦ» Ивановской Промышленной области, руководил которыми до ареста Серафим (Самойлович), где имеются значительные кадры последователей «истинно-православной церкви», формально признающие митрополита Сергия как главу русской церкви, но фактически проводящие программу истинно-православной церкви»⁴⁰³.

В своих показаниях епископ Макарий не обошел стороной и тему архангельского совещания: «В мае мес[яце] 1934 г. Серафимом Самойловичем я через Пискановского был приглашен в Архангельск на совещание, но от этой поездки, по соображениям конспирации и во избежание провала деятельности ИПЦ и его последствий, я отказался и ограничился письменным сообщением в адрес Серафима о том, что я ИПЦ не изменю и твердо буду проводить свою работу в деле создания в России свободной «истинно-православной церкви»⁴⁰⁴.

С митрополитом Кириллом у епископа Макария, по-видимому, непосредственной связи не было. В довольно большом перечне лиц, с которыми епископ Макарий имел переписку, Казанский святитель назван не был. Более того, есть основания считать, что его позиция по отношению к митрополиту Сергию и «сергианам» была значительно более жесткой, чем позиция святителя Кирилла. На допросе 5 октября 1934 года, например, епископ Макарий заявки: «Существующие церковные течения (обновленцев-сергиевцев) осуждаю, как признающих советскую власть и по каноническим с ними расхождениям. С этими течениями я, как последователь «истинно-православной церкви», вел и буду продолжать борьбу»⁴⁰⁵. У священномученика Кирилла можно встретить слова об «обновленческой природе сергианства», но слов о борьбе с сергиевцами как с церковным течением (да еще по причине их признания советской власти) у него нет нигде: ни в письмах, ни в протоколах допросов. Выше уже высказывалось предположение о том, что резкое письмо в адрес митрополита Кирилла от 12 февраля 1934 года, подписанное «убогим E. М.», принадлежало именно епископу Макарию. («Новообновленцы Сергиевцы, главарем которых стоит митроп[олит] Сергий и самочинный, никем не избранный, так называемый Синод, который есть поистине ликвидационный комитет по разрушению и уничтожению всех установлений, основанных на свят[ых] канонических правилах Правосл[авной] Церкви, – с момента явного проявления самочиния, своими делами сами себя осудили, не дожидаясь Собора, и оказались вне Церкви Христовой, а вне Церкви Христовой нет благодати и спасения», – говорилось в том письме⁴⁰⁶.

Однако даже с таким радикальным «борцом с сергиевцами», как епископ Макарий, святителю Кириллу удалось, не меняя своей принципиальной позиции, прийти при посредничестве архиепископа Серафима (и, может быть, кого-то еще, например, епископа Дамаскина) к определенному единству взглядов. Происходила все большая консолидация церковной оппозиции. Сам епископ Макарий 1 ноября 1934 года дал на этот счет такие показания: «Наша «Истинно-православная церковь» возглавляется в настоящее время архиепископом Серафимом Угличским, митрополитом Казанским Кириллом, мною – епископом Кармазиным, епископом Дамаскиным, б. Глуховским Черниговской епархии, епископом Парфением (Брянских), проживающим в г. Кимры Московской] о[бласти], епископом Ио[а]сафом Жеваховым, епископом Афанасием Молчановским, б. Сквирским Киевской епархии, и протоиереем Пискановским Николаем Акимовичем. <...>

Началом оживленной деятельности нашей группы «Истинноправославной церкви» нужно считать конец 1933 г. и начало 1934 года. Примерно к этому времени возвратились из ссылки епископ Дамаскин, епископ Парфений, митрополит Кирилл и др. Архиепископ Серафим приехал в Архангельску а я, в свою очередь, переехал в Кострому. К этому времени также относится и установление единства наших взглядов по вопросам практической деятельности «Истинноправославной церкви» в настоящих условиях, о чем мы вели оживленную переписку. <...>

Какое количество у нас имеется сторонников и единомышленников из числа духовенства и клира, сказать не могу, т. к. подобного учета у нас не было.

Мне известно только одно, что руководящего состава «Истинноправославной церкви», преимущественно из высшего духовенства, епископов и митрополитов, насчитывается у нас до 30 человек, о чем мне писал в своем письме весной 1934 г. епископ Дамаскин. Фамилии всех этих тридцати человек я затрудняюсь перечислить, за исключением названных мною выше лиц.

С значительным числом из наиболее влиятельных духовных лиц «Истинно-православной церкви» я поддерживая шифрованную переписку. <…> По этим вопросам я писал и мне писали епископы: Дамаскин, Парфений, Ио[а]саф, протоиерей Пискановский <...>, архиепископ] Серафим и др.»⁴⁰⁷

Обращает на себя внимание названное епископом Макарием со ссылкой на епископа Дамаскина число единомышленных ему иерархов – до 30. Эту цифру священномученик Дамаскин приводил не только епископу Макарию. Так, в письме игумену Глинской пустыни Аристоклию (Ветрову), не пожелавшему порвать с «сергианами», он писал: «Я призываю Вас к суду Божию, перед Которым я в сем вопросе предстою с чистою совестию вкупе с Предстоятелем Росс[ийской] Ц[ерк]ви Местоблюст[ителем] митр[ополитом] Петром, с митроп[олитом] Кириллом и тридцатью архипастырями прежнего рукоположения (не лакействующими пред м[итрополитом] Сергием и за то страждущими)».⁴⁰⁸ В обвинительном заключении по делу епископа Дамаскина 1934 года слова этого письма были интерпретированы так: «В письме имеется указание о том, что Цедрик примыкает к Смирнову вместе с 30-ю другими епископами»⁴⁰⁹.

Такая интерпретация, угодная следствию, выглядит несколько натянутой. Из упомянутых тридцати епископов (проверить точность этой цифры в настоящий момент не представляется возможный), очевидно, не все были полными единомышленниками святителя Кирилла или, как здесь сказано, «примыкали» к нему. Епископ Макарий, например, был настроен более радикально, чем он, и предпочитал среди «руководящего состава «Истинно-православной церкви» первым называть архиепископа Серафима, а не митрополита Кирилла. В то же время есть и противоположные примеры: названный епископом Макарием в числе руководителей «ИПЦ» епископ Иоасаф (Жевахов) занимая по отношению к митрополиту Сергию значительно более примирительную позицию, чем священномученик Кирилл. Тот же епископ Макарий 22 октября 1934 года показывая на этот счет: «Еще до приезда на жительство в Кострому и после я вел активную переписку с епископами Иоасафом Жеваховым и Антонием Панкеевым, доказывавшими мне возможность и необходимость, особенно в настоящее время, представителя «Истинно-православн[ой] церкви» присоединиться к митр[ополиту] Сергию»⁴¹⁰. Сам епископ Иоасаф так и сделал. В конце 1932 года он вошел в общение с Заместителем и получил от него назначении сначала на Пятигорскую кафедру, а затем на Чебоксарскую. Послушно отправившись к месту служения в Чувашскую АССР, он был там в марте 1933 года арестован и через полгода приговорен к десяти годам ИТЛ⁴¹¹. Может быть, после этого, в 1934 году, епископ Иоасаф вновь как-то сблизился с представителями «правой» церковной оппозиции (хотя в условиях лагерного существования сделать это было весьма непросто), но документально такое сближение не подтверждено, а с учетом того, что после освобождении из лагеря в 1936 году он вновь принял назначите от митрополита Сергия, оно и вовсе кажется маловероятным. Если такие архипастыри, как епископ Иоасаф (Жевахов) включались в число тех «тридцати, не лакействующих пред митрополитом Сергием», то видно, что цифра эта достаточно условная (хотя и при всей своей условности – весьма внушительная).

Кто еще мог включаться в число этих тридцати иерархов? Этот вопрос, несомненно, в 1934 году волновал и ОГПУ (преобразованное в том же году в одно из подразделений НКВД). В предъявленном тогда священномученику Кириллу обвинении в списке архиереев, с которыми он «установил связи», на первом месте значился Поздеевский, то есть архиепископ Феодор⁴¹². В обвинительном заключении по делу митрополита Кирилла 1934 года говорилось также еще и о его связи с епископом Парфением (Брянских)⁴¹³. (Можно заметать, что это же имя среди имен руководителей «ИПЦ» упоминалось и в показаниях епископа Макария). Однако откуда следствие узнало про существование связей святителя Кирилла с этими двумя иерархами и какой характер имели эти связи, из материалов его дела не ясно. Возможно, была использована какая-то агентурная информация, не включенная в состав следственного дела; но не исключено и то, что имена архиепископа Феодора и епископа Парфения обвинителями были просто приписаны для придания большего веса своей работе. Если связь митрополита Кирилла с архиепископом Феодором действительно существовала, а не была измышлена следователями, то нельзя исключать того, что письмо «возлюбленному о Господе собрату архиепископу» от февраля 1934 года – это ответ святителя Кирилла бывшему ректору Московской Духовной Академии и управляющему Даниловым монастырем, хотя более вероятно, что адресатом того письма был все-таки архиепископ Серафим.

Вообще же вопрос о церковной позиции архиепископа Феодора в период управления Русской Церковью митрополитом Сергием весьма не прост и вполне мог бы быть предметом отдельного серьезного исследования. Общим местом почти всех трудов по церковной истории того времени является восходящее, по-видимому, к митрополиту Мануилу (Лемешевскому) утверждение о том, что архиепископ Феодор состоял в оппозиции Заместителю и возглавлял ее так называемую «даниловскую» ветвь⁴¹⁴. Однако достоверных документальных подтверждений этому практически нет (показания на следствии в счет не идут⁴¹⁵. В чем конкретно проявлялась оппозиционность митрополиту Сергию архиепископа Феодора и «даниловцев», в полной мере не ясно. Есть, например, такое свидетельство очевидца – послушника Василия Филипповича (впоследствии архиепископа РПЦЗ Леонтия): «В ответ на декларацию митрополита Сергия в Москве ответил протестом прежде всего Данилов монастырь по указанию из ссылки архиепископа Феодора. Наместник обители, иеромонах Тихон с братией, не прекращая поминовения митрополита Сергия, отказались исполнять его предписания вообще, а также прекратили с ним молитвенное общение: не приглашали его к себе, как это было принято, на храмовые праздники и сами не являлись на общемосковские церковные торжества»⁴¹⁶.

Из этого свидетельства следует, что даже к умеренным «непоминающим» «даниловцы» не принадлежали. В воспоминаниях архиепископа Леонтия, правда, речь шла про 1927 год, впоследствии же позиция сторонников архиепископа Феодора могла претерпеть изменения. ОГПУ следило за их настроениями и даже информировало о них высшее партийно-государственное руководство. Так, например, в обзоре политического состояния СССР за сентябрь 1928 года (один из экземпляров которого предназначался для И. В. Сталина) говорилось: «Оппозиционная группа епископа Федора подчиняется Сергию, но все время ведет напряженную борьбу с Сергием с целью заставить его вести антисоветскую политику, как в 1918 году. Эта внутренняя борьба сергиевцев ослабляет их не менее, чем налоги и квартплаты, заставляющие служителей культа бросать свою профессию, каковое явление стало довольно обычным»⁴¹⁷. Главное назначение этого и подобных ему отчетов, составлявшихся органами ОГПУ, – показать начальству, как хорошо они работают (это видно и из процитировонного фрагмента). Но примечательно, что, в глазах Лубянки, последователи архиепископа Феодора были тогда хотя и оппозиционной группой, но все же группой внутри «сергиевцев».

Нередко, когда речь идет о позиции самого архиепископа Феодора, цитируется письмо А. Ф. Лосева своей первой жене В. М. Лосевой-Соколовой от 22 марта 1932 года, в котором есть такие слова: «Продолжаю кое-что о Ф. Одна из существенных его сторон – строгость и логическая прямолинейность, переходящая часто, пожалуй, в формализм и юридическое понимание. <...> Ф. – внутренне собранная, величаво уравновешенная и абсолютно неувлекающаяся фигура. <...> Это – объективная натура, и тоже, пожалуй, это излишний объективизм. <...> Этот объективизм переходит в формальную точку зрения, когда он говорит, что сергиане и иосифляне одинаково будут судимы на будущем соборе, хотя, по его мнению, последние безусловно будут оправданы, или когда сам он, фактически разорвавши (только в 1930 году!) с С., формальное отложение все же считает не только ненужные, но и невозможным, ибо отложить может только Бог. Тут же начинается прореха, свидетельствующая о некоем формализме мысли, не видящем существенные черты борющихся сторон»⁴¹⁸. В комментариях (составитель которых не указан) разъясняется, что «Ф.» – это «епископ Феодор Поздеевский, известный православный богослов»⁴¹⁹ (то, что «С.» – это митрополит Сергий, более-менее ясно и без разъяснений). Если это разъяснение верно, то письмо А. Ф. Лосева нельзя не признать весьма информативным. Однако с гораздо большей степенью надежности можно было бы судить о позиции архиепископа Феодора, если бы сохранились какие-нибудь документы (например, письма), в которых бы он сам свидетельствовал о своей позиции. Немало информации об архиепископе Феодоре можно почерпнуть из следственных дел, но эта информация требует осторожного отношения и часто не дает необходимых ответов.

В ноябре 1934 года и архиепископ Феодор, и епископ Парфений (имя которого также связано с Даниловым монастырем) были арестованы и привлечены по одному делу. В ходе следствия епископом Парфением, согласно протоколам допросов, были названы довольно многие лица, с которыми он поддерживая связь (нужно заметать, что большая их часть к тому времени уже находилась под арестом). Так, в частности, в его показаниях упоминаются: схиархиепископ Антоний (Абашидзе), епископ Дамаскин (Цедрик), от которого он получил два письма и которому писал в ответ, епископ Макарий (Кармазин), с которым он имел регулярную переписку (по 3–5 писем в год друг другу каждый), архиепископ Прокопий (Титов), который в июле и сентябре 1934 года приезжал к нему и останавливался на несколько дней на квартире в городе Кимры, архиепископ Феодор (Поздеевский), к которому сам епископ Парфений приезжал в январе того же года в город Зарайск⁴²⁰. На вопрос следователя о митрополите Кирилле епископ Парфений 26 ноября 1934 года ответил: «Смирнова Кирилла, б. митрополита Казанского, я лично знаю по ссылке, познакомился с ним в г. Усть-Сысольске в 1926 году. После этого м[итрополита] Кирилла я не встречал и переписки с ним не поддерживая»⁴²¹.

Вполне возможно, что так оно и было. Но в любом случае видно и без переписки, что митрополит Кирилл и епископ Парфений принадлежали примерно к одному и тому же кругу иерархов и придерживались примерно одинакового образа мыслей. После того как епископу Парфению были предъявлены протокол допроса епископа Макария⁴²² и письмо епископа Дамаскина⁴²³, он заявил: «Излагаемые ими взгляды в этих документах о положении православной церкви в настоящее время я вполне разделяю»⁴²⁴. На вопрос, в чем выражается общность его взглядов с епископами Макарием и Дамаскином, епископ Парфений 22 декабря 1934 года ответил: «Я, Брянских, и ряд других архиереев в общем количестве около 30 человек <...>, рассматривая настоящее тяжелое положение православной церкви в Советском Союзе, где церковь как таковая лишена всех своих прав на легальное существование предоставленных ей Конституцией Советского правительства, я и другие мои единомышленники пришли к одному общему выводу, что основной причиной такого тяжелого положения, бесправия православной церкви в Советском Союзе, является м[итрополит] Сергий, который нарушил и продолжает нарушать указания патриарха Тихона и м[итрополита] Петра Крутицкого по управлению православной церковью. Таких взглядов держатся на положение православной церкви в Советском Союзе архиепископ Феодор – Поздеевский Александр Васильевич, архиепископ Прокопий – Титов Петр Семенович, с которыми у меня лично на эту тему были разговоры, где я и выяснил общность наших взглядов»⁴²⁵. Можно обратить внимание на то, что и здесь фигурирует уже знакомое число архиереев-единомышленников – около 30.

Что же касается архиепископа Феодора, то он уже на одном из первых допросов, 19 ноября 1934 года, заявил: «После моего возвращения из к[онц]лагеря, в июне 1933 года, я с этих пор ни с кем из служителей религиозного культа никакой переписки не вел и личной связи не поддерживая»⁴²⁶. Этой линии поведения архиепископ Феодор держался и далее и даже на очной ставке с епископом Парфением опроверг его показания об их встрече в городе Зарайске в январе 1934 года⁴²⁷. Только в ходе следующего следствия, в 1937 году, архиепископ Феодор будто бы согласился «показывать правду» и назвал имена лиц, с которыми он «обсуждая контрреволюционную платформу и задачи практической антисоветской деятельности организации церковников». Тогда он, согласно протоколу от 25 июня или июля (можно прочитать и так, и так), признал: «С епископом Парфением Брянских я <... > разговаривая по вопросу о посещениях митрополита Кирилла Смирнова патриархии и митрополита Сергия. Я, устанавливая, на какой основе заключался контрреволюционный блок этих двух иерархов, занимающих авторитетное положение в церковном мире»⁴²⁸. Показания эти, однако, не вызывают доверия. Причем дело здесь не только в явной тенденциозности интерпретации встречи митрополитов Кирилла и Сергия (такая тенденциозность в передаче показаний подследственных была обычным делом). Возможно, что архиепископ Феодор вообще ничего подобного не говорил. Весьма очевидно из самого текста, что большая часть признательных показаний архиепископа Феодора в 1937 году следователем не просто записана в нужном ему ключе, а придумана им⁴²⁹. В силу этого ни о том, существовала ли в 1934 году какая-то связь у архиепископа Феодора с митрополитом Кириллом, ни о том, насколько близки были их взгляды, в настоящий момент с уверенностью говорить нельзя.

Значительная активизация деятельности «правой» церковной оппозиции во главе с митрополитом Кириллом долго быть терпимой со стороны ОГПУ-НКВД, конечно, не могла. Уже в конце весны 1934 года началась новая волна арестов ее участников.

Первым 21 мая был арестован в Архангельске архиепископ Серафим и направлен спецконвоем в Иваново. Показания священномученика Серафима мало что дали следственным органам. На вопрос: «Назовите персонально лиц, с которыми Вы имели переписку контрреволюционного содержания и приезжавших к Вам в город Архангельск для получения практических к. р. установок», – он ответил: «Переписку я действительно имел, также ко мне в гор. Архангельск приезжали мои последователи. Персонально назвать Вам лиц, с которыми я имел переписку, и содержание переписки, а также лиц, приезжавших ко мне, в силу своих убеждений отказываюсь»⁴³⁰. После получении таких ответов следствие не стало тратить много времени на святителя Серафима, и 1 июня 1934 года он был приговорен к пяти годам ИТЛ⁴³¹. Из лагеря священномученик Серафим уже не вышел. Там в 1937 году он вновь был привлечен к следствию, приговорен к высшей мере наказания и 4 ноября расстрелян⁴³².

14 июля 1934 года в Гжатске был арестован сам митрополит Кирилл. Уже через день после этого он был препровожден в Москву. Из краткой сопроводительной записки на имя т. Полянского следует, что все это было сделано согласно личной договоренности с ним⁴³³. (И. В. Полянский – ближайший помощник и преемник Е. А. Тучкова на посту начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ. К тому моменту, после очередной реорганизации карательных органов, подразделение, отвечавшее за борьбу с «церковной контрреволюцией», стало именоваться 3-м отделением Секретно-политическою отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Его-то и возглавляя И. В. Полянский.)

06 арестах 1934 года других видных деятелей оппозиции уже отчасти говорилось в разных местах. В целом, хронология и география этих арестов выглядит так. 1 августа в городе Нежине Черниговской области был арестован епископ Дамаскин. Оттуда он был направлен сначала в Чернигов, а затем в Киев⁴³⁴. 30 сентября в поезде Кострома – Москва арестовали епископа Макария (Кармазина)⁴³⁵. Вскоре, 2 октября, последовал арест архиепископа Прокопия (Титова) в городе Камышине⁴³⁶. 1 ноября в городе Кимры (тогда Московской области) был арестован епископ Парфений (Брянских)⁴³⁷, а через два дня, 3 ноября, – архиепископ Феодор (Поздеевский) в городе Зарайске (той же области)⁴³⁸. В итоге из близких святителю Кириллу иерархов к 1935 году на свободе остался (видимо, по какому-то недосмотру НКВД) практически лишь один епископ Афанасий (Сахаров).

Репрессии 1934 года притормозили, но не остановили совсем процесс консолидации «правой» церковной оппозиции. Так, к примеру, сосланный в Архангельск епископ Дамаскин получил там просьбу от архиепископа Серафима (Самойловича) принять в свое архипастырское окормление последователей епископа Виктора (Островидова) в Вятской епархии. «Летом 1935 г., – показал епископ Дамаскин на допросе 4 сентября 1936 года, – в письме, полученном почтой из лагеря, была написана фраза о том, что он <архиепископ Серафим> просит меня быть полезный его «Вятским детям»⁴³⁹.⁴⁴⁰ «В современных условиях просьба епископа Серафима Угличского равносильна прямой санкции», – «разъяснил» священномученику Дамаскину следователь⁴⁴¹. В другой раз следователь заявил святителю Дамаскину: «Следствию известно, что Рождественский привез от Вас воззвание духовенству «Вятской епархии», где Вы сообщали о том, что приняли во «временное окормление Вятскую епархию от архиепископа Серафима» и установили порядок, запрещающий духовенству самостоятельно занимать должности в церк[овных] приходах»⁴⁴². (Упомянутый здесь Рождественский – протоиерей Измаил – известен как один из виднейших представителей ленинградских «иосифлян», в марте 1928 года в донесении Е. А. Тучкову из Ленинградского представительства ОГПУ он был охарактеризован как «наиболее ярый и фанатичный представитель оппозиции»⁴⁴³. На такое заявление следователя о том, что ему и так о деятельности епископа Дамаскина фактически все известно, святитель ответил: «Такую форму своего обращения отрицаю, а мною был написан совет духовенству, как упорядочить церковно-приходскую жизнь»⁴⁴⁴. Как следует из материалов дела, не все вятские «викториане» приняли «совет» священномученика Дамаскина и признали его своим епископом. Однако уже один перечень имен (архиепископ Серафим, епископ Дамаскин, протоиерей Измаил Рождественский, последователи епископа Виктора) свидетельствует о все более тесном сближении представителей различных течений в «правой» оппозиции к середине 1930-х годов.

Что же касается самого священномученика Кирилла, то он 2 декабря 1934 года был приговорен к трем годам ссылки в Казахстан⁴⁴⁵, а 14 декабря был отправлен по этапу через города Ташкент, Алма-Ату и Чимкент в поселок Яны-Курган (в те годы это была территория довольно обширной Южно-Казахстанской области, впоследствии разделенной на несколько областей)⁴⁴⁶. В результате, Промыслом Божиим, именно Южный Казахстан и Средняя Азия стали новым местом сосредоточения оставшихся сил церковной оппозиции – местом, в котором завершилось ее объединение вокруг святителя Кирилла.

В тот же регион (а именно в город Турткуль в Каракалпакии) в марте 1935 года был сослан архиепископ Прокопий (Титов)⁴⁴⁷. Епископ Макарий (Кармазин), несмотря на откровенно антисоветские заявления, сделанные им в ходе следствия, был приговорен не к концлагерю, а к пяти годам ссылки в Казахстан. Ссылку он отбывал на станции Уш-Тоб Турксибской железной дороги (в то время это была Алма-Атинская область)⁴⁴⁸. Еще ближе к святителю Кириллу проживал митрополит Иосиф (Петровых) – духовный возглавитель самой многочисленной ветви оппозиции, получившей по его имени название «иосифлянства». С 1931 года он находился в ссылке в городе Аулие-Ата (с 1936 по 1938 год этот город назывался Мирзоян, а затем – Джамбул), тогда Южно-Казахстанской области. В 1935 году срок ссылки митрополита Иосифа окончился, но свободы он не получил и был оставлен на проживание в Аулие-Ате (Мирзояне)⁴⁴⁹. Наконец, в ту же Южно-Казахстанскую область, в город Чимкент, в конце 1934 года был сослан и еще один небезызвестный иерарх, в прошлом, как и митрополит Иосиф, участник Ярославской оппозиции, – епископ Евгений (Кобранов)⁴⁵⁰.

Говоря о епископе Евгении, можно сразу отметить, что это был весьма темпераментный церковный деятель. Один лишь штрих: осенью 1926 года он не только принял участие в тайных выборах Патриарха, но и еще до их завершения согласился написать за будущего Первосвятителя обращения к Российской иерархии и пастве, а также к Восточным Патриархам⁴⁵¹ (будто бы священномученик Кирилл, если бы избрание его действительно состоялось, не смог бы сам решить, к кому и с чем ему обращаться). Особых слов заслуживает и та роль в деле объединения церковной оппозиции (и не только оппозиции), которую попытался сыграть епископ Евгений в оставшиеся до ее почти полною физическою уничтожения два с небольшим года (с 1935-го по 1937-й).

С епископом Евгением митрополит Кирилл встретился во время следования по этапу в начале 1935 года. Это уже была не первая их встреча. Об этом сам епископ Евгений дал достаточно подробные показания на допросе 29 июня 1937 года (насколько точно записал эти показания следователь, конечно, в полной мере установить нельзя, но, кажется, что, не забывая в нужных ему местах вставлять дежурное «к/р», их сути он не изменил): «С Кириллом Смирновым я познакомился в 1921 г. в Таганской тюрьме, а в 1935 г. провел 3 дня вместе с ним в тюрьме г. Алма-Ата. Здесь он мне не дал никаких организационных поручений, но единство взглядов на положение церкви было констатировано во многом, кроме необходимости организационного отделения от Сергия. С этого момента я активно включился в деятельность Смирнова Кирилла и его к/р организации, с готовностью выполнять его научные задания и подавать свой голое за его тезисы. И действительно, в одной открытке я выполнил для него справку, имеющую организационный характер,⁴⁵² а в другой открытке поставил вопрос о его праве на главенство в церкви».

Обращает на себя внимание указанное епископом Евгением единственное его расхождение во взглядах с митрополитом Кириллом: вопрос о необходимости организационного отделения от митрополита Сергия. Сам епископ Евгений, в составе группы ярославских иерархов отделившись от Заместителя в феврале 1928 года, через три месяца вновь ему подчинился. Правда, как замечал епископ Евгений в тех же показаниях от 29 июня 1937 года, это подчинение было формальным: воссоединившись с Заместителем, он не порывал контакт с митрополитом Иосифом (который, отмежевавшись от митрополита Сергия, уже ни на какое примирение с ним не пошел). Тем самым, по словам епископа Евгения, он «встал на путь использования легальных и нелегальных возможностей для достижения единства и независимости от советской власти православной церкви».

В более развернутом виде, согласно тем же показаниям епископа Евгения, цели, к достижению которых он стремился, выглядели так: «Первой и самой главной целью к/р организации было: 1) путем консолидации сил верующих добиться, чтобы соввласть считалась с церковью; 2) второй целью было заменить соглашательскую политику Сергия по отношению к соввласти политикой достоинства церкви и освободиться от вмешательства со стороны власти в организационные и управленческие дела церкви; 3) третьей целью была цель возглавить церковь легальным патриархом, а если это будет невозможно, то подпольным патриархом, который должен был прекратить раскол и объединить все течения церкви в одно, установить дисциплину»⁴⁵³.

Трудно, конечно, представить, чтобы план епископа Евгения мог быть реализован: никакой «подпольный патриарх» в условиях гонений установить дисциплину не сумел бы. Освободиться от вмешательства со стороны власти в организационные и управленческие дела Церкви можно было только либо при условии изменения власти, либо путем отказа от этих самых организационных и управленческих дел, осуществляемых единым церковным центром. Святитель Кирилл практически во всех своих письмах 1930-х годов, в которых он касался вопроса о церковном управлении, указывая на необходимость следования постановлению Патриарха Тихона от 20 ноября 1920 года, предусматривавшего возможность децентрализации Русской Церкви. Возглавление Церкви «подпольным патриархом» явно не казалось ему выходом из создавшегося положения. (Можно вспомнить, что и в 1926 году он весьма скептически отнесся к избранию его самого Патриархом на тайных выборах.)

Что же касается епископа Евгения, то и он отчасти понимал и признавая несбыточность своих целей и планов в условиях советской действительности. По этой причине, согласно добытым от него показаниям, им «ясно осознавалась надежда на реставрацию капитализма в той или иной форме»⁴⁵⁴. Но простое ожидание осуществления этой надежды его характеру не соответствовало. Насколько ему это удавалось, он и при наличной обстановке всячески старался способствовать объединению всех церковных течений в одно. Сфера применения его усилий в этой области была весьма разнообразной; так, например, он оказывая содействие переходу обновленцев к «сергиевцам»⁴⁵⁵ (трудно сказать, какой еще иерарх из числа «правой» оппозиции мог бы заняться такого рода деятельностью). Круг архиереев, не отошедших от митрополита Сергия, с которыми епископ Евгений имел связь, согласно его показаниям, был весьма широк. В этот круг входил митрополит Ташкентский Арсений (Стадницкий), его преемник по кафедре, архиепископ Борис (Шипулин), проживавший в Ташкенте на покое епископ Лука (Войно-Ясенецкий)⁴⁵⁶. «Ряд епископов, – поясняя епископ Евгений, – был предназначен для влияния на митр[ополита] Сергия на случай столкновения с ним». В этом ряду, согласно епископу Евгению, находились такие архиереи, как архиепископы Серафим (Силичев), Пахомий и Аверкий (Кедровы), Павлин (Крошечкин), Стефан (Знамировский), Питирим (Крылов), Иннокентий (Летяев), (тот самый, у которого в 1933 году было столкновение с епископом Афанасием (Сахаровым)), епископ Митрофан (Гринев). Некоторые из названных архиереев даже оказывали епископу Евгению материальную помощь⁴⁵⁷.

По-видимому, идеи епископа Евгения находили свой отклик в церковных кругах. Можно понять почему. Во второй половине 1930-х годов несостоятельность политики митрополита Сергия становилась все более очевидной. Никакие уступки, на которые он шел перед властями, не приводили их к отказу от курса на полное уничтожение Церкви в СССР. Даже свой Синод, о значении легализации которого в 1927 году он с таким пафосом писал в июльской Декларации⁴⁵⁸, в 1935 году Заместитель не смог уберечь от ликвидации. В этой ситуации и в кругах его бывших сторонников, действительно, могли появиться мысли, что пора «заменить соглашательскую политику Сергия по отношению к советской власти политикой достоинства Церкви». В свою очередь, такие мысли могли все больше располагать их к сближению с тем, кого еще святой Патриарх Тихон, умевший при всей тягостности своего положения не ронять достоинства Церкви, считал лучшим кандидатом в свои преемники.

Впрочем, вполне возможно, что иллюзий по поводу возможности простой замены одной церковной политики по отношению к советской власти на другую никто тогда уже не питал. Действительно, иерархи, способные отстаивать достоинство Церкви, тогда были. Но с ними власти соглашались иметь дело только как с заключенными. Представить, что таким иерархам (первым среди которых и был священномученик Кирилл) будет дозволено определять политику Церкви, было очень трудно. Куда более реальной могла казаться перспектива, что вскоре никакого органа, официально осуществляющею проведение церковной политики, вообще не будет. Легальные формы церковной жизни стремительно сокращались. Но это еще не означало исчезновения Русской Церкви: огромные массы населения СССР, несмотря на политику государства, оставались верующими людьми. Церковным деятелям, чувствовавшим свою ответственность за народ Божий, волей-неволей приходилось задумываться о путях продолжения исполнения Церковью своей миссии уже в нелегальных формах. В таких условиях вполне естественно было помыслить о тех, кто все это осознал раньше, и если не присоединиться к ним, то, по крайней мере, пересмотреть свое отношение к ним. И здесь также нельзя было не вспомнить о святителе Кирилле.

Всё это понимали (в своем ключе) и органы НКВД. В связи с этим на допросах арестованных епископов, не отходивших от митрополита Сергия, нередко стали звучать вопросы и про митрополита Кирилла. В качестве примера можно привести выдержку из протокола допроса епископа Германа (Ряшенцева) от 27 февраля 1937 года:

«Вопрос: Митрополита Кирилла Вы знаете?

Ответ: Да, знаю. Он до революции у нас в Тамбове был епископом.

Вопрос: Где он находится в данное время?

Ответ: Кажется, в ссылке, но, где именно, не знаю.

Вопрос: От кого и когда Вы узнали, что опис. Кирилл находится в ссылке?

Ответ: Не помню, но как будто о нем, кто[-то] из знакомых моих москвичей писал о его ссылке»⁴⁵⁹.

Понятно, что задавались такие вопросы неспроста, но в данном случае следователю ничего добиться не удалось.

Другой пример – допрос епископа Луки (Войно-Ясенецкого) от 7 августа того же года:

«Вопрос: Какой характер носили ваши связи с бывшим митрополитом Казанским Кириллом Смирновым?

Ответ: Я по рассказам бывшего митрополита Арсения Стадницкого и др. знаю, что митрополит Кирилл Смирное, отбывающий ссылку, правый по своим убеждениям, среди руководителей Церкви старшинствовал, претендовал на занятие поста местоблюстителя патриаршего престола»⁴⁶⁰.

Если в случае с епископом Германом следователь не стал далее развивать тему его связей с митрополитом Кириллом, то от епископа Луки в конце концов было получено признание в том, что он «состоял активным членом всесоюзного контрреволюционного нелегального церковного центра, возглавляемого бывшим ленинградский митрополитом Иосифом Петровых, бывшим казанским митрополитом Кириллом Смирновым и епископом Евгением Кобрановым, ставящим своей задачей объединение церковных течений для активной борьбы против советской власти»⁴⁶¹. Позднее святитель Лука отказался от этих показаний, как ложных.⁴⁶²

Вообще же в «церковных» следственных делах второй половины 1930-х годов можно встретить самые неожиданные сочетания обвиняемых. Так, например, святитель Афанасий (Сахаров) в 1936 году был арестован и привлечен по одному делу с двумя бывшими членами Синода митрополита Сергия, вместе с ним в свое время подписавшими июльскую Декларацию, – архиепископами Сергием (Гришиным) и Филиппом (Гумилевским)⁴⁶³. Еще один проходивший по тому же делу иерарх – епископ Иувеналий (Машковский) – также был по-своему весьма известен. До 1935 года он был одним из самых видных обновленческих деятелей на Украине, титулуясь «митрополитом» Одесским и даже Киевским⁴⁶⁴. Всем четырем иерархам со столь непохожими послужными списками было предъявлено одинаковое обвинение: «Являлся вдохновителем и организатором нелегального к.-р. церковно-канонического <так> центра «ИПЦ», ставящего задачу активной борьбы против советской власти»⁴⁶⁵. Архиепископ Филипп после этого признал: «Я действительно стоял на защите ссыльного епископата и был сторонником его к.-р. платформы. <...> Гришин, Машковский и Летяев, как и многие другие из епископов, не только ссыльных, являются активными сторонниками этой к.-р. платформы т. н. «ссыльного епископата»⁴⁶⁶.

Конечно, ко всем таким показаниям следует относиться с большой осторожностью. Органы НКВД были прямо заинтересованы в том, чтобы представить всех, как они называли, «церковников» членами «всесоюзной антисоветской организации», стоящими на одной «контрреволюционной платформе». Само выражение «платформа ссыльного епископата» было, по-видимому, изобретением тех же органов (равно как и приобретшее специфический смысл словосочетание «Истинно-православная церковь»). Во многом могли быть фальсифицированы и признательные показания о том, что те или иные конкретные иерархи были «сторонниками этой к.-р. платформы». Однако в целом, прослеживаемое по материалам многих следственных дел сближение представителей различных церковных течений не кажется совершенным вымыслом. Этому сближению объективно способствовало тотальное гонение на Русскую Церковь, развернувшееся во второй половине 1930-х годов. И какое бы ни было придумано название для платформы, на которой происходило это сближение, очевидно, что оно происходило отнюдь не на почве признания правильности политики митрополита Сергия.

Святителю Кириллу, надо полагать, было известно об изменениях в настроении хотя бы некоторых из не отошедших от митрополита Сергия иерархов. Конечно, со своей стороны он мог только приветствовать это. Так, например, если верить показаниям епископа Евгения, архиепископа Бориса (Шипулина) митрополит Кирилл считал «тайным своим соратником»⁴⁶⁷. Можно сказать, что число потенциальных («тайных») сторонников святителя Кирилла возрастало, хотя каких-то точных данных на этот счет нет.

Здесь важно отметить еще один аспект происходивших тогда перемен. Определенное движение части «сергиевцев» в сторону «правой» оппозиции не могло не вызывать ее ответной позитивной реакции. Можно проиллюстрировать это на таком примере: епископ Макарий (Кармазин), в 1934 году заявлявший следователю, что он «вел и будет продолжать борьбу с обновленцами-сергиевцами», в 1936 году не усомнился принять к себе «сергиевского» епископа Порфирия (Гулевича) и жить с ним в одном доме на станции Уш-Тоб⁴⁶⁸. Очевидно, трудно было думать о безблагодатности «сергиевского» иерарха, когда находишься с ним в одинаково тягостном ссыльном положении. В связи с этим, надо полагать, все меньшему числу представителей «правой» оппозиции могло казаться какой-то «изменой Православию» сделанное в свое время святителем Кириллом заявление о том, что он «в случае смертельной опасности со спокойной совестью примет елеосвящение и последнее напутствие от священника сергиева поставления». Уравновешенная позиция митрополита Кирилла, умевшего различать «сергианство» и «сергиевцев», становилась для оппозиции вполне нормальной (хотя, конечно, сектантски настроенные люди в ее рядах оставались).

Возвращаясь к теме обретения «правой» церковной оппозицией все большего единства, следует сказать о роли, которую здесь сыграло то обстоятельство, что аресты 1934 года обошли стороной такого видною сподвижника священномученика Кирилла, как святитель Афанасий (Сахаров). Выше говорилось, что есть основания сомневаться в том, существовала или нет в 1934 году какая-то связь между митрополитом Кириллом и архиепископом Феодором (Поздеевским). С большей степенью уверенности, можно считать, что к 1935 году опосредованный контакт между ними был установлен, причем именно благодаря епископу Афанасию (а также архимандриту Симеону (Холмогорову)). Согласно протоколу допроса от 25 июля 1937 года, архиепископ Феодор дал на этот счет такие показания: «О деятельности митрополита Кирилла Смирнова я информировался через епископа Афанасия Сахарова и Холмогорова, которые имели возможность встречаться, обмениваться информацией и контактировать отдельные мероприятия организации. Помню хорошо, в конце 1935 года мне в ссылку Холмогоров писал, что он встречался с Сахаровым и в бесе- де с ним выясняя позицию Смирнова Кирилла, сообщая Сахарову наши взгляды по отдельным вопросам жизни и деятельности наших организаций. В этой беседе было установлено, что митрополит Кирилл Смирное, оставаясь на прежней позиции в антисоветской деятельности, предпринимает практические шаги к тому, чтобы склонить митрополита Сергия на блок с нами. Холмогоров рассказал ему нашу ориентировку на усиление антисоветской деятельности, которая получила одобрение и епископа Сахарова. Холмогоров заявил Сахарову, что братство⁴⁶⁹ одобряет предпринятые шаги митрополита Кирилла и будет удовлетворено, если митрополит Сергий полностью порвет со своей деятельностью по разложению церкви»⁴⁷⁰. Можно еще раз повторить, что доверять этому протоколу нельзя. В своем конечном виде (а были и промежуточные варианты) он, бесспорно, сочинен следователем. Но, возможно, что при этом в нем все же есть что-то и от настоящих показаний архиепископа Феодора. Вопрос – что?

Можно отметать, что епископ Афанасий (Сахаров) во время следствия 1936 года факт своих встреч с архимандритом Симеоном упорно отрицал (к этой теме следователь безуспешно возвращая его не менее четырех раз, в том числе и на очных ставках святителя с лицами, которые подтверждали его посещения архимандрита Симеона во Владимире)⁴⁷¹. Из этого, однако, еще нельзя делать вывод, что этих встреч и в самом деле не было. Допрос в НКВД – это не исповедь, и святитель Афанасий прекрасно понимал, что любые его откровенные показания будут обращены следствием во зло, а потому, несмотря на давление, от дачи таких показаний уклонялся. Уместно сопоставить следственные материалы с сообщениями епископа Афанасия об архимандрите Симеоне человеку, которому он мог доверять. В письме диакону Иосифу Потапову от 27 октября 1940 года святитель Афанасий писал: «Не знаю, где преосвященный] Феодор и арх[имандрит] Симеон. Последний тоже тогда <в 1912 году, при диаконской и иерейской хиротониях монаха Афанасия (Сахарова) > присутствовал, хотя я и не был близок с ним. Впоследствии он стал моим духовным отцом и вместе духовным сыном»⁴⁷².

В свете свидетельства о такой духовной близости епископа Афанасия с архимандритом Симеоном можно особо не сомневаться в том, что встречи во Владимире у них были. Показания архиепископа Феодора в части, где говорилось про эти встречи, не были следовательским вымыслом. Более того, святитель Афанасий, очевидно, не мог бы так сблизиться с архимандритом Симеоном, если бы их взгляды на положение Церкви не были схожими. А исходя из этого, можно думать, что и во взглядах митрополита Кирилла и архиепископа Феодора обнаруживалась значительная близость.

При этом полного единомыслия между митрополитом Кириллом и архиепископом Феодором могло и не быть. Так, в показаниях последнего от 25 мая 1937 года (в отношении которых можно заметать, что если к их составлению следователь и приложил свой труд, то гораздо меньший, чем к показаниям от 25 июля) на вопрос об «антисоветской декларации, нелегально распространяемой ссыльным митрополитом б. Казанским Кириллом»⁴⁷³, приведен такой ответ: «Действительно об упомянутой декларации митрополита Кирилла я слышал и знаком был с ней в общих чертах. Я также не отрицаю и того, что по этому вопросу мы переписывались с Холмогоровым. В одном из писем Холмогорову, в ответ на его письмо, я сообщил ему свое отрицательное мнение о проекте выдвижения кандидатуры на место заместителя патриаршего местоблюстителя на случай смерти Петра Крутицкого»⁴⁷⁴. Из этих показаний, однако, нельзя понять, в чем была суть замечаний архиепископа Феодора к «декларации митрополита Кирилла»⁴⁷⁵. О его позиции многое бы могли сказать его письма архимандриту Симеону, часть из которых была изъята при аресте последнего. Они были приобщены к делу в качестве вещественных доказательств, и на них довольно активно ссылался на допросах следователь. Однако в настоящее время они не обнаруживаются ни в деле архиепископа Феодора, ни в деле архимандрита Симеона. В результате приходится констатировать, что выяснить до конца церковную позицию главы «даниловцев» на данный момент не удается.

Заключительный этап объединения вокруг священномученика Кирилла оппозиционного митрополиту Сергию епископата пришелся на 1937 год. Сведения о кончине митрополита Петра (как выяснилось спустя полвека, ложные), поступившие в конце 1936 года, поставили перед всеми вопрос о том, кого далее считать главой Русской Церкви. Признать, вслед за Патриархией, Местоблюстителем митрополита Сергия представители «правой» церковной оппозиции, конечно же, не могли. Дело здесь было не только в нежелании видеть его Первоиерархом из-за несогласия с сутью его политики. Провозглашение митрополита Сергия Патриаршим Местоблюстителем казалось им вопиющим беззаконием и в формальном отношении.

Сам митрополит Сергий за несколько лет до того в опубликованной в первом номере «Журнала Московской Патриархии» статье «О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его Заместителя» очень доходчиво разъяснил вопрос о времени действия своих полномочий: «Различие между Местоблюстителем и его Заместителем не в объеме патриаршей власти, а только в том, что Заместитель является как бы спутником Местоблюстителя: сохраняет свои полномочия до тех пор, пока Местоблюститель остается в должности. Ушел Местоблюститель от должности (за смертью, отказом и под.), в тот же момент прекращаются полномочия Заместителя»⁴⁷⁶.

Казалось, что этот самый момент и наступил. Правда, формальный основанием для объявления митрополита Сергия Местоблюстителем послужили не те документы, которые он рассматривал в своей статье «О полномочиях...», а завещательное распоряжение митрополита Петра от 5 декабря 1925 года на случай его кончины. Но само это распоряжение в церковных кругах было малоизвестно. Опубликовано оно было только в апреле 1937 года в издаваемом в Каунасе журнале «Голое Литовской православной епархии» (причем не само по себе, а в тексте указа Патриархии от 22 марта 1937 года, в котором говорилось о принятии к сведению этого распоряжения)⁴⁷⁷. Понятно, что на территории СССР этот литовский журнал не распространялся. Какое-то количество экземпляров указа с текстом ставшею столь актуальный распоряжения святителя Петра могло быть размножено в Патриархии машинописным образом, и кто-то, наверное, получил возможность с ним ознакомиться. Но много ли таковых было?⁴⁷⁸ «Журнал Московской Патриархии» хотя и издавался в первой половине 1930-х годов довольно ограниченным тиражом (три тысячи экземпляров), был все же куда более доступен. И читали его не только приверженцы митрополита Сергия. Святитель Кирилл, например, весьма интересовался выходом «ЖМП» в свет и имел полный комплект номеров этого журнала за все пять лет его издания⁴⁷⁹. По возможности за публикациями в нем следили и другие представители «правой» оппозиции. Что же касается программной статьи Заместителя «О полномочиях...», то она, несомненно, привлекла внимание практически всех (и внутри страны, и за рубежом), кого волновали тогда вопросы церковной жизни. Конечно, вспоминая сказанное в ней о последствиях возможного ухода Местоблюстителя от должности, они не могли не вынести самого определенного суждения о соотношении слов митрополита Сергия с его делами после того, как этот уход стая (как казалось) свершившимся фактом.

Оппонентам митрополита Сергия нужно было решить вопрос о местоблюстительстве по-своему. При этом необходимость решения этого вопроса не диктовалась какой-то практической надобностью. Было ясно, что Местоблюститель реальной возможности управлять Церковью все равно не получит. В условиях 1937 года даже митрополит Сергий фактически был лишен возможности осуществлять первосвятительские полномочия⁴⁸⁰, существование его Патриархии становилось все более призрачным. И это при том, что он был наиболее приемлемым для власти кандидатом в Местоблюстители. Что же говорить о заведомо неприемлемом для нее кандидате, которого могла бы выдвинуть из своей среды церковная оппозиция? Патриарший Местоблюститель нужен был оппозиции не как церковный администратор. Он нужен был как символ сохранения преемства от святого Патриарха, как явственное свидетельство того, что «Тихоновская» Церковь не исчезла, хотя бы у кормила церковной власти в Москве и был поставлен иерарх иного духа, нежели святитель Тихон.

В такой ситуации взоры церковной оппозиции естественным образом устремлялись на священномученика Кирилла, и он, в свою очередь, не отворачивался от нее. По этому поводу на допросе 20 августа 1937 года святителем Кириллом были даны следующие показания (следователь их явно подредактировал – вставил там, где речь шла о Патриархе Тихоне, букву «б.» – но их смысла, очевидно, он не изменил):

«Вопрос: Следствием установлено, что после смерти Петра Крутицкого Ваши единомышленники перед Вами ставили вопрос о преемственности местоблюстительства. Назовите, на кого они указывали.

Ответ: Они называли меня как единственнаго и законного местоблюстителя, что свидетельствовало и завещание б. патриарха Тихона.

Вопрос: Кто к Вам обращался по этому вопросу?

Ответ: По этому вопросу ко мне обращался епископ Макарий Барнаульский, который просил сообщить ему, что если Петр умер, то я разрешил бы ему считать меня местоблюстителем. Об этом же писал и Евгений Кобранов, что он считает меня главой Церкви и поминает мое имя»⁴⁸¹.

О каком таком епископе Барнаульском шла речь, непонятно. Среди занимавших в 1920–1930-е годы эту кафедру иерархов епископа по имени Макарий вообще не было. В 1937 году Барнаульский архиереем был епископ Григорий (Козырев)⁴⁸². Митрополит Иоанн (Снычев), исходя из неуказанных соображений, причисляя его к «даниловской группировке» («тайным разлагателям церковного единства», как он выразился)⁴⁸³. Если же имя епископа указано в протоколе верно, то можно предположить, что имелся в виду епископ Макарий (Кармазин), хотя к Барнаулу, насколько известно, он никакого отношения не имел. В принципе, и тот и другой могли писать митрополиту Кириллу в 1937 году. Но нельзя исключать и того, что говорилось и ни о том, и ни о другом, а о ком-то третьем, кого митрополит Кирилл указал неточно (возможно, намеренно).

Кульминацией процесса объединения сил оппозиции вокруг святителя Кирилла стало признание его в качестве главы Русской Церкви со стороны другого видного митрополита – Иосифа (Петровых На допросе 14 июля 1937 года митрополитом Иосифом были даны на этот счет такие показания:

«Вопрос: В чем выражается Ваша связь с м[итрополитом] Кириллом?

Ответ: С м[итрополитом] Кириллом лично я не был знаком, видел его единственный раз в жизни в 1909 году. Моя связь с ним осуществлялась в непосредственной переписке и через посредствующих третьих лиц. Случай непосредственной переписки с м[итрополитом] Кириллом имел место единственный раз в январе 1937г. Это письмо я направил с архимандритом Арсением (Борис Кордин), который из Алма-Ата приехал ко мне, а затем поехал к м[итрополиту] Кириллу. В своем письме я свидетельствовал владыке свое глубочайшее почтение, говорил, что преклоняюсь перед его мужественным стоянием своей борьбой за церковные интересы. Это было с моей стороны пробным камнем для выяснения отношения м[итрополита] Кирилла ко мне и установившейся за мною репутацией главаря особого церковного движения. От м[итрополита] Кирилла Арсений привез ответ, который вполне удовлетворил меня. Более важная и ответственная была переписка через третьих лиц – священников Ветчинкина (в Ташкенте) и Сеницкого Григория (в Самарканде). Тот и другой непосредственно вели переписку с м[итрополитом] Кириллом и мною»⁴⁸⁴.

Священномученик Кирилл на допросе 20 августа 1937 года подтвердил существование письменной связи между ним и митрополитом Иосифом. Говоря о своих единомышленниках, которых он опрашивая о возможности замены помазания святым миром на возложение рук архиерея, святитель Кирилл назвал и митрополита Иосифа. Об ответе митрополита Иосифа митрополит Кирилл особо распространяться не стал: «Он ответил, что считает меня единственным законным руководителем церкви, и только. На это письмо я ему ничего не ответил»⁴⁸⁵.

Внести свой вклад в дело сближения митрополитов Кирилла и Иосифа попытался и епископ Евгений (ставивший, как отмечалось, перед собой цель «объединить все течения церкви в одно»). В его показаниях от 29 июля 1937 года на этот счет говорилось следующее: «В мае 1937 г. я высказал Петровых свое мнение, в связи со слухами о смерти Петра Крутицкого, что необходимо идти на все уступки Кириллу Смирнову, который должен возглавить церковь, т. к. на главенство в церкви Петровых тоже имел перспективы, тем более свое течение со значительным количеством последователей, но в интересах общей задачи к/р. организации эти перспективы его были отложены, и он с той же оказией, через которую я его спрашивая, мне ответил, что он со мною вполне согласен и будет подчиняться воле и указаниям Смирнова Кирилла, которого он считает главою церкви»⁴⁸⁶.

Возникает вопрос, насколько достоверны сведения об установлении общения между митрополитами Кириллом и Иосифом и о признании первого вторым главою Церкви, коль скоро сведения эти почерпнуты из протоколов допросов. Этому виду источников можно доверять далеко не всегда. В данном случае достоверность информации несколько повышается от того, что основана она на более-менее согласных показаниях трех иерархов. На них, конечно, оказывалось сильное давление, с тем чтобы задать их показаниям нужную следствию направленность. Сопротивляться этому давлению было нелегко. Но видно, что сопротивление было (со стороны митрополита Кирилла – в большей степени, со стороны митрополита Иосифа и епископа Евгения – в меньшей). Можно с высокой степенью уверенности полагать, что факты, о которых говорилось в трех вышеприведенных фрагментах показаний трех иерархов, действительно имели место.

О том, что связь между митрополитами Кириллом и Иосифом не была придумана следствием, свидетельствовали и приобщенные к делу «вещественные доказательства». Во время обыска у священномученика Кирилла была обнаружена фотография митрополита Иосифа⁴⁸⁷. Следователь, конечно, не мог пройти мимо такой важной «улики», что отразилось в протоколе допроса митрополита Кирилла так:

«Вопрос: Через кого переслал Иосиф Петровых Вам свою фотографическую карточку и в знак чего?

Ответ: Через Бориса Коруэ⁴⁸⁸, который мне ее передал при посещении Яны-Кургана. Карточку он прислал в знак того, что он меня ценит и считает своим человеком.

Вопрос: С какой целъю к Вам приезжал Борис Коруэ?

Ответ: Он приезжал познакомиться со мною и передал о том, как живет Иосиф. Высказал мысль о том, что мне и Иосифу хорошо было бы лично повстречаться и побеседовать».⁴⁸⁹

Главным же «вещественным доказательством», при помощи которого следователю удалось склонить митрополита Кирилла к признанию того, что он считал митрополита Иосифа своим единомышленником, явился черновик его письма иеромонаху Леониду от 8 марта 1937 года. В этом черновике святитель Кирилл писал: «С митрополитом Иосифом я нахожусь в братском общении, благодарно оценивая то, что с его именно благословения высказан от Петроградской епархии первый протест против затеи м[итрополита] Сергия и дано было всем предостережение в грядущей опасности. С православными] предстоятелями сей епархии находился в постоянном общении еп[ископ] Виктор при своей жизни; у них же искали и находили руководство после смерти еп[ископа] Виктора послушные ему верующие Вят[ской] епархии». Далее следовал зачеркнутый, но весьма важный текст: «Правда, среди них проявляются иногда крайности в отношениях к сергианству (напр., перекрещевание крещеных), но эта ревность не по разуму представляется мне не как принятое у викторовцев исповедание, а как печальная случайность, порожденная личным темпераментом отдельных неразумных ревнителей»⁴⁹⁰. В этом письме митрополит Кирилл не сообщая о том, что митрополит Иосиф признал его главой Русской Церкви. Но это и неудивительно. Святитель Кирилл вовсе не домогался такого признания, никаких властолюбивых или честолюбивых мотивов в его действиях не было. Специально писать о том, что кем-то из видных иерархов признаются его права, было явно не в характере митрополита Кирилла.

Священномученик Кирилл готов был принять крест первосвятительского служения. Не отказывался он и от возглавления церковной оппозиции митрополиту Сергию. Но важно отметать, что ради этого он вовсе не собирался переходить на какие-то крайние позиции по отношению к «сергианам». Приведенный фрагмент черновика письма святителя Кирилла иеромонаху Леониду – хорошее тому свидетельство. Крайности, такие как перекрещевание крещеных, по-прежнему рассматривались им как печальная случайность. Можно вспомнить, как еще в 1930 году митрополит Кирилл писал священнику Евлампию Едемскому-Своеземцеву, что «диез, стоящий при ноте Щосифа] прекрасного, не может производить какофонию, особенно в виду все более усиливающейся тугости на ухо Валаамского»⁴⁹¹. К сближению с митрополитом Иосифом святитель Кирилл был готов уже тогда. Эта готовность с его стороны возрастала по мере дальнейшего усиления того, что он обозначил как «тугость на ухо Валаамского» (то есть митрополита Сергия). Но при этом своей принципиальной позиции митрополит Кирилл вовсе не менял. В письме епископу Евгению (Кобранову), написанном в июне 1937 года, священномученик Кирилл писал: «Я не могу усматривать надобности каких-либо перемен в создавшемся у меня представлении о сущности с[ергиан]ства»⁴⁹². Таким образом, если установление братского общения между митрополитами Кириллом и Иосифом и потребовало, чтобы один из них пошел на уступки, то это сделал митрополит Иосиф, а не Кирилл⁴⁹³. Терпеливо разъясняя всем вопрошающим, что нельзя смешивать вопрос отношения к политике митрополита Сергия («сергианству») с вопросом присутствия благодати в возглавляемой последним части Русской Церкви, святитель Кирилл способствовал постепенному изменению общею настроения в кругах «правой» церковной оппозиции.

Нужно еще заметать, что к 1937 году заметно видоизменилась и сама оппозиция. Многие из ее видных представителей к тому времени уже окончили свой земной путь в заключении или ссылках. По большей части это были наиболее радикально настроенные ее представители. Не было уже в живых таких епископов, как Димитрий (Любимов, †1935), Виктор (Островидов, † 1934), Павел (Кратиров, †1932), Василий (Зеленцов, † 1930), Варлаам (Лазаренко, † 1930), Иерофей (Афоник, † 1928). Еще целый ряд представителей оппозиционного митрополиту Сергию епископата находился в лагерях и не мог по этой причине как-либо участвовать в церковной жизни. В качестве примера здесь можно назвать имена епископов Алексия (Буя), Нектария (Трезвинского), Синезия (Зарубина)⁴⁹⁴. Относительной свободой (как-то: возможностью вести не просматриваемую агентами НКВД переписку, принимать и отправлять посланцев к своим единомышленникам, может быть, даже совершать какие-то переезды) пользовались лишь единицы. Среди них был и митрополит Иосиф. Его позиция была особенно важна в силу того авторитета, который он имел в широких кругах «правой» оппозиции. Можно поэтому говорить, что, после того как митрополит Кирилл был признан им главой Русской Церкви, процесс консолидации оставшихся сил церковной оппозиции в основном завершился.

Это, конечно, не означает установления полного единоначалия в рядах оппозиции. Митрополит Иосиф, начав поминать в своих молитвах митрополита Кирилла как своего законною Первоиерарха, вовсе не стал после этого рассылать своим последователям (так называемый «иосифлянам») указов типа: «С такого-то числа ввести за богослужением в катакомбных церквах Московского Патриархата поминовение Патриаршего Местоблюстителя нашего Высоко- преосвященного митрополита Кирилла». Жизнь церковной оппозиции не регулировалась указами. Сам митрополит Иосиф для «иосифлян» был не столько администратором, сколько духовным ориентиром. Весьма вероятно, что большая часть «иосифлянских» общин в 1937 году вообще связи со своим митрополитом не имела. Единой централизованной организацией «правая» церковная оппозиция не стала и стать в условиях того времени в принципе не могла (в 1937 году таковой организацией фактически перестала быть и легализованная часть Русской Церкви, возглавляемая митрополитом Сергием). Разнообразие, в том числе и в вопросе богослужебного поминовения, в кругах оппозиции сохранялось.

Очевидно, даже те из «непоминающих», кто был лично близок митрополиту Кириллу, не все с 1937 года стали поминать его как Патриаршего Местоблюстителя. Например, священник Петр Шипков, близко сошедшийся со священномучеником Кириллом в Туруханской ссылке (а со святителем Афанасием – еще раньше и еще ближе), показал в 1944 году: «Во время встречи в 1943 году я рассказал <иеромонаху Иераксу> Бочарову о выборах патриарха Сергия и о моем желании иметь авторитетное указание от епископа <Афанасия> Сахарова в отношении того, как относиться к этим выборам патриарха и считать ли их правомочными. Я сказал Бочарову, что я пока остаюсь на старых позициях – несогласия с патриархом Сергием по каноническим вопросам. И до сих пор продолжаю поминать в своей подпольной церкви патриаршего местоблюстителя митрополита Петра Полянского». Из этих же показаний следует, что и иеромонах Иеракс митрополита Кирилла как Местоблюстителя не поминал: «Бочаров ответил, что он не видит никаких причин менять формы своего богослужения и тоже остается на старых позициях несогласия с патриархом Сергием, в своих молениях не поминает патриарха Сергия и употребляет в богослужениях безличную формулу, так как считает митрополита Петра Полянскаго умершим»⁴⁹⁵.

В последнем легально действующем ленинградской «иосифлянском» храме Троицы в Лесном, вплоть до его передачи в ведение Патриархии в 1943 году, за богослужениями поминались Патриарший Местоблюститель Высокопреосвященный митрополит Петр и Высокопреосвященнейший митрополит Иосиф. Это следует из «покаянного» заявления двадцатки и верующих храма на имя митрополита Алексия (Симанского) от 24 ноября 1943 года⁴⁹⁶.

Были, однако, «иосифлянские» общины, в которых поминали и митрополита Кирилла. Это прямо следует из показаний епископа Евгения (Кобранова) от 29 июля 1937 года (записанных, правда, следователем на свой лад): «Митрополиты Кирилл Смирное и Иосиф Петровых являются главными руководителями нелегальной к/р. организации церковников, имена которых поминаются на тайных богослужениях всем подпольным духовенством и, если где это возможно без риска, – зарегистрированным духовенством с целью вытеснить имя Сергия, как продавшегося соввласти»⁴⁹⁷.

Наконец, среди «иосифлян» были и такие, кто после объявленной смерти митрополита Петра признал Патриаршим Местоблюстителем самого митрополита Иосифа. Об этом как очевидец писал в своих «Заметках о катакомбной церкви в СССР» профессор Иван Андреев (полная фамилия – Андреевский), известный тем, что входил в состав делегации ленинградцев, посетившей митрополита Сергия в декабре 1927 года, незадолго до разрыва с ним⁴⁹⁸.

Но здесь важно заметать, что если кто-то из «иосифлян» и считая главой Русской Церкви митрополита Иосифа, то сам митрополит Иосиф таковым считал митрополита Кирилла. В силу этого представляется правомерным утверждение о том, что полнотой церковной оппозиции (полнотой не количественно-статистической, а качественной) святитель Кирилл был признан как свой возглавитель.

Одновременно с признанием святителя Кирилла главою Русской Церкви в среде внутрироссийской оппозиции митрополиту Сергию подобное же признание произошло и за рубежом. Сообщение о кончине митрополита Петра, естественно, и перед заграничными иерархами поставило вопрос о новом законном возглавителе Русской Церкви. Управляющему канцелярией Зарубежного Архиерейского Синода графу Ю. П. Граббе (известному впоследствии как протопресвитер Георгий, а затем епископ Григорий) было поручено предварительно составить каноническую справку по этому поводу. В подготовленной им справке утверждалось, что временным главою Российской Церкви надо признать митрополита Казанского Кирилла, митрополит Сергий же такого права не имеет⁴⁹⁹.

Справка Ю. П. Граббе по желанию митрополита Анастасия (Грибановского), Председателя Синода, была передана на отзыв известному русскому канонисту, профессору Белградского университета С. В. Троицкому. В отзыве последнего от 11 апреля 1937 года говорилось: «Считаю справку о правах митрополита Кирилла на звание Местоблюстителя Всероссийского Патриаршего Престола, сделанную г[осподином] правителем дел Синодальной Канцелярии гр[афом] Ю. П. Граббе, вполне правильной. <... >

Что права заместителя прекращаются со смертью замещаемого, – это юридическая аксиома, которую «expressis verbis»⁵⁰⁰ признал и сам митрополит Сергий. Поэтому со смертью митрополита Петра полномочия митрополита Сергия прекратились и в должность Местоблюстителя автоматически «eo ipso»⁵⁰¹ вступает митрополит Кирилл, которого и следует поминать за богослужениями. Против этого могло бы быть лишь одно возражение: митрополит Кирилл по всем данным не получит возможности выполнять свои обязанности Местоблюстителя, а митрополит Сергий не откажется от функций временного возглавителя Русской Церкви, и потому, казалось бы, в целях сохранения административного единства Русской Церкви следует признавать и поминать не митрополита Кирилла, а митрополита Сергия. Однако такое возражение было бы ошибочным. Не обладание правом зависит от пользования им, а наоборот – пользование правом зависит от обладания им, и потому митрополит Кирилл является законным Местоблюстителем, является первым епископом (Русским) народа (Ап[остольское правило] 34), хотя бы он и лишен был возможности пользоваться этим своим правом»⁵⁰².

Следует отметить, что сам митрополит Сергий в указе от 22 марта 1937 года о принятии к сведению завещательного распоряжения митрополита Петра отвод митрополита Кирилла мотивировал не невозможностью для него вступить в управление Русской Церковью, а синодальным определением от 11 марта 1930 года о запрете его в священнослужении⁵⁰³.

В своем определении от 12 апреля 1937 года Зарубежный Архиерейский Синод принял во внимание такой довод митрополита Сергия и дополнил аргументацию своих советников следующим образом: «Выступления их < митрополита Кирилла и других оппозиционных митрополиту Сергию иерархов> не могли принести им никакой выгоды, а напротив, были актами исповедничества, повлекшими для них лишь новые притеснения и ссылки. А потому и наложенные на них прещения митрополита Сергия не могут быть признаны церковным сознанием справедливыми, хотя бы они и были формально оправданы многочисленными не относящимися к делу ссылками на церковные правила. Кроме того, митрополит Сергий не имел права налагать кару на митрополита Кирилла за несогласие его с созданным им порядком церковного управления потому, что сам является стороной в этом деле, по поводу которого поддерживая полемическую переписку с митрополитом Кириллом. Естественно возникает подозрение, что он хотел просто опорочить последнего, чтобы лишить его законного права на возглавлена Русской Церкви. Таким образом, митрополит Кирилл ни в каком случае не заслуживает отвода от звания Местоблюстителя по причине наложенных на него митрополитом Сергием прещений, а скорее, подлежал бы отводу сам митрополит Сергий в том случае, если бы подтвердились сообщения о завещании митрополита Петра, коим он якобы называется в числе кандидатов в Местоблюстители»⁵⁰⁴.

Таким образом, признание святителя Кирилла в качестве Патриаршего Местоблюстителя состоялось и со стороны зарубежных оппонентов митрополита Сергия. Следует, правда, отметить, что это признание не было сопровождено установлением возношения имени митрополита Кирилла за богослужением в храмах юрисдикции Зарубежного Архиерейского Синода. Вместо него в установленных местах в общей форме поминалось «Епископство Православное». По этому поводу граф Граббе, выступая в августе 1938 года на Второй Всезарубежном Соборе РПЦЗ, заявил: «В настоящее время, хотя несомненно, что права на Местоблюстительство после кончины митрополита Петра переходят не к кому другому, как к митрополиту Кириллу, нам не известно законного возглавления Русской Церкви. Ведь митрополит Кирилл находится в таких условиях, что не может, даже если бы и хотел, заявить о принятии им возглавления Русской Церкви. Но несомненно одно: ни один иерарх, не имеющий от него полномочий, не может законно возглавить Русскую Церковь. Вот почему наш Архиерейский Собор, не признав в прошлом году митрополита Сергия Местоблюстителем Патриаршего Престола, постановил вместо имени возглавителя Русской Церкви поминать за богослужениями «Православное Епископство Церкве Российския»»⁵⁰⁵.

Действительно, митрополит Кирилл не объявлял во всеуслышание о своем вступлении в исполнение обязанностей главы Русской Церкви, хотя и имел (по крайней мере, с точки зрения его сторонников) все основания это сделать. Возникает вопрос: почему? Ведь, как было показано, в 1934 году он твердо заявлял, что, в случае оставления местоблюстительской должности митрополитом Петром, он, в силу завещания Святейшего Патриарха и даннаго ему им обещания, исполнит свой долг и примет тяготу местоблюстительства, хотя бы митрополит Петр назначил и другого себе преемника, ибо у него нет права на такое назначение⁵⁰⁶. Дело здесь, надо полагать, не только в том, что в 1937 году священномученик Кирилл располагая меньшей свободой действий, чем в 1934-м. Можно думать, что к тому времени бесплодность такого шага для него стала окончательно очевидной. Как ясно следовало из мартовского указа митрополита Сергия, последний не передал бы церковную власть митрополиту Кириллу и при условии освобождения его из ссылки. Вступать с ним в новую полемику по этому поводу решительно не имело смысла. Создавать же альтернативный церковно-административный центр и начинать рассылку распоряжений за подписью «Патриарший Местоблюститель» святитель Кирилл, очевидно, не хотел (да и возможности к тому, находясь в затерянном среди песков Яны-Кургане, практически не имел).

Еще в феврале 1930 года на первом допросе после ареста на вопрос следователя о намерениях митрополит Кирилл ответил: «По освобождении из ссылки я думаю вернуться в Казань, где буду молиться с теми, кто захочет молиться со мной. Принуждать к общению со мною никого не намерен, так как в церковном вопросе не признавая и не признаю административнаго командования»⁵⁰⁷. Как в 1930 году святитель Кирилл, считая себя законным Казанским митрополитом, никого из казанцев не желал принуждать к подчинению себе, так и в 1937 году, осознавая себя единственный законным кандидатом на должность Местоблюстителя, он не собирался оказывать на кого-либо давление с целью признания его в этом качестве. Тех, кто сам заявляя о таком признании, митрополит Кирилл принимал, но ни к каким административным рычагам не прибегал и свои права ни перед кем не отстаивая.

Впрочем, можно заметать, что и митрополиту Сергию тогда уже было не до полемики о местоблюстительстве. В течение 1937 года его положение стремительно ухудшалось, его собственный арест не казался уже чем-то невероятным⁵⁰⁸. Однако среди немногочисленных зарубежных апологетов митрополита Сергия находились вполне усвоившие его образ мыслей борцы за его права, готовые во всеоружии выступить против возможных «притязаний» со стороны митрополита Кирилла. Так, митрополит Елевферий в статье «Блаженнейший Сергий, митрополит Московский и Коломенский – канонический Местоблюститель», отметив, прежде всего, что «митрополит Кирилл доселе находится в заточении и не может фактически принять Патриаршие права и обязанности», в то же время поспешил заявить, что «если бы даже митрополит Кирилл и был возвращен из ссылки, то, без снятия прещений Высшею Властию при его покаянии, он не мог бы состоять даже в действующей иерархии Патриаршей Церкви».⁵⁰⁹

Другой зарубежный «ревнитель канонической правды», профессор И. А. Стратонов, в статье с выразительным названием «Творимые легенды» счел необходимым всем недоумевающим специально разъяснить «неизбежность» запрещения митрополита Кирилла в священнослужении и, соответственно, невозможность для него стать Местоблюстителем: «Митрополит Кирилл не находил со стороны митрополита Сергия каких-либо отступлений от церковного учения и, следовательно, в соответствии с постановлениями Двукратного Собора не мог отделяться от митрополита Сергия даже в том случае, если находил отдельные его распоряжению неправильными. Возникла значительная между названными митрополитами переписка, которая не привела к желаемому исходу. Для митрополита Сергия не оставалось другого пути, как в отношении митрополита Кирилла применить меры, вытекавшие из обязанностей Церковной Власти поддерживать дисциплину. Тем более что ранее уже были применены эти меры против григорьевцев и иосифлян. Совершилось печальное, но неизбежное: митрополит Кирилл в 1930 г. был предай суду архиереев, уволен с кафедры и запрещен в священнослужении»⁵¹⁰. Можно, однако, отметать, что даже у Стратонова, с легкостью писавшею, что «все раскольничьи образованию имеют одно общее между собою, будет ли то живоцерковство, или григорьевщина, или карловацкое согласие: все они порвали общение с Русской церковью и, через это, с церковью вообще»⁵¹¹, – даже у него не поворачивался язык заявить о том, что святитель Кирилл «порвал общение с церковью вообще». Формулировка в отношении митрополита Кирилла, подобранная Стратоновым, звучала более корректно: «Первый кандидат на Местоблюстительство оказался вне церковного общения с Заместителем и вообще Патриархией и, следовательно, не может почитаться принадлежащим к официальным кругам Патриаршей Церкви»⁵¹².

Всецело оставаясь в лоне Патриаршей Церкви, являясь, быть может, самым выдающимся выразителем того, что сам он называл ее «иерархической совестью», священномученик Кирилл к ее официальным кругам, действительно, не принадлежал. Более того, он к этому и не стремился. Святитель Кирилл прекрасно понимал, что в условиях тотального террора со стороны государства практически нет никакой возможности принести Церкви пользу какими-то административными действиями на каком бы то ни было официальном посту. Оставалось только продолжать свой исповеднический подвиг, судьбу же Русской Церкви вверить в руки Божии.

Время несения митрополитом Кириллом этого исповеднического служения быстро подходило к концу. 7 июля 1937 года он был арестован, а 20 ноября того же года расстрелян под Чимкентом вместе с митрополитом Иосифом и епископом Евгением⁵¹³. С этого дня он продолжил свое служение Русской Церкви уже на небесах.⁵¹⁴

Таким образом, можно заключить, что священномученик Кирилл действительно стал во главе всей «правой» оппозиции митрополиту Сергию. Однако оппозиция эта заключалась не в создании какой-то иной церковной организации, а в свидетельстве о том, что у Церкви есть и иные пути осуществления своего призвания в здешнем мире, нежели тот, который был выбран митрополитом Сергием. Митрополит Сергий, как сам он признал, пытался «спасти Церковь», то есть «внешнее положение Церкви»⁵¹⁵. Ради спасения этого внешнего положения он готов был далеко идти на уступки тем, от кого оно зависело. Митрополит Кирилл же и объединившиеся вокруг него представители «правой» церковной оппозиции считали, что главным для служителей Церкви является свидетельство о возвещенной Христом Истине и верность во всем этой Истине. В случае сохранения ими такой верности Сам Господь сумеет спасти Свою Церковь.

Завершая эту тему, можно отметать, что в конце своей жизни митрополит (Патриарх) Сергий в статье «Есть ли у Христа наместник в Церкви?» в форме полемики с католический учением изложил во многом такой же взгляд на значение внешнего строя для Церкви, что и его прежние оппоненты – святитель Кирилл со своими единомышленниками. «Много значит для Церкви и ее внешний канонический строй, усердие и мудрость ее земных правителей. Недаром же «Дух Святый поставил их пасти Церковь» (Деян.20:28). Однако все это лишь до тех пор, пока с ними Сказавший: «Аз есмь с вами». С удалением Его остается лишь форма Церкви, пустая, безблагодатная и неспасительная», – писал Патриарх Сергий и затем продолжая развивать эту мысль: «Церковная история делает нам и суровое предостережение против особых надежд на внешнюю систему. Достаточно вспомнить имена Нестория, Диоскора и им подобных, возглавлявших патриархаты, или римских пап последующего времени. Целые народы, когда-то блиставшие православием, славные мученичеством и подвижничеством, а теперь отпавшие от Церкви, остаются печальными памятниками человеческого несовершенства системы при всей ее мудрости. Как учреждение Божественное и с задачами вышемирными, Церковь не может существовать лишь человеческими средствами и человеческой мудростью. Поэтому Божественный Глава не оставляет жизнь Церкви без Своего непосредственнаго вмешательства. Подобно тому как древнему Израилю посылал Он судей и пророков, так и Церкви Своей в моменты чрезвычайные Он обычно посылает людей исключительной благодатной одаренности, как бы пророков, сильных духом и верою. Не имея официального назначения, эти люди самым делом выдвигаются из общей массы и становятся предводителями других. Но это предводительство не имеет официального характера, не является установленной в Церкви должностью и не всегда держится служебных рамок»⁵¹⁶.

Понимая ли Святейший Сергий, что немалое число тех, кого он по требованию властей удалял с кафедр и запрещая в священнослужении, были теми самыми людьми исключительной благодатной одаренности, которых Божественный Глава Церкви послал в тот чрезвычайный момент для решения Ее вышемирных задач? Возможно, понимая. Не питавшие особых надежд на внешнюю систему новомученики и исповедники Российские своим подвигом свидетельства Истины отстояли Русскую Церковь. И среди них особое служение неофициального предводительства в этом подвиге исполнил именно священномученик митрополит Кирилл.