Глава 2. Священноисповедник Митрополит Агафангел (Преображенский) и Ярославская оппозиция

Святой митрополит Ярославский Агафангел, как и священномученик Кирилл, в 1920-е годы занимая в ряду российских архиереев исключительное положение. В мае 1922 года Святейший Патриарх Тихон, ввиду своего ареста, именно митрополита Агафангела поставил во главе церковного управления⁵¹⁷. И хотя тогда из-за препятствий со стороны властей Ярославский святитель практически не смог приступить к исполнению возложенных на него обязанностей, в качестве Заместителя Патриарха в июне 1922 года им было издано послание, сыгравшее важнейшую роль в деле борьбы с народившимся обновленческий расколом⁵¹⁸. Одним из иерархов, активно способствовавших широкому распространению июньского послания митрополита Агафангела, был митрополит Кирилл. В итоге в том же 1922 году оба святителя в одном поезде отправились в ссылку: митрополит Кирилл в Зырянский край, а митрополит Агафангел – в Нарымский⁵¹⁹.

Исповеднический подвиг святителя Агафангела был высоко оценен освобожденный Патриархом Тихоном. В распоряжении святителя Тихона от 23 ноября 1923 года, составленном на случай его ареста, осуждения гражданскаго, насильственнаго удаления от дел управления или кончины, Высокопреосвященнейший Агафангел вновь был указан в качестве первого кандидата на должность Заместителя Патриарха (священномученик Кирилл был указан тогда вторым, на случай отказа или устранения Ярославского митрополита)⁵²⁰. Не знавший до мая 1925 года о новом (последнем) патриаршем завещании митрополит Кирилл пребывал в уверенности, что Местоблюстителем в случае кончины Патриарха должен стать митрополит Агафангел. Поэтому-то, согласно собственным показаниям святителя Кирилла, он, хотя и получил уведомление об окончании срока своей ссылки еще до кончины святителя Тихона, «зная о кандидатуре м[итрополита] Агафангела к[а]к первого возможного Местоблюстителя, не считая нужным преодолевать во что бы то ни стало трудности начавшейся весенней распутицы и оставался на месте своего поселения ожидать первого парохода»⁵²¹ .

Помимо того что святитель Агафангел был особым образом отмечен святым Патриархом Тихоном, немалое значение имело еще одно обстоятельство. Хиротонисанный во епископа в сентябре 1889 года, к середине 1920-х годов митрополит Агафангел являлся старейшим иерархом Русской Церкви⁵²². Согласно постановлениям Поместного Собора 1917–1918 годов, старейшему по сану и хиротонии иерарху в некоторых случаях усваивались особые права. Так, в 12-й статье соборною Определения от 8 декабря 1917 года «О правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московскою и всея России» говорилось: «В случае кончины Патриарха или нахождения его в отпуске или под судом, его место в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете заступает старейший из присутствующих в Синоде иерархов»⁵²³.

Если бы соборное законотворчество по данному вопросу ограничилось лишь этим Определением, то, вероятно, митрополит Агафангел мог бы по кончине Патриарха настаивать на безусловной, хотя и временной, передаче ему патриарших прав (правда, в Определении речь шла о старейшем иерархе Синода и о месте Патриарха в Священном Синоде и Высшем Церковном Совете – органах, которые к тому времени уже несколько лет как прекратили свое существование). Однако позднее, 10 августа 1918 года, в Определении «О Местоблюстителе Патриаршего Престола» Собор точнее регламентировал и тем самым существенно ограничил полномочия старейшего иерарха по освобождении Патриаршего Престола: он лишь созывает и председательствует на соединенном присутствии Священною Синода и Высшею Церковною Совета, на котором происходит избрание Местоблюстителя⁵²⁴. В результате, очевидно, мог быть избран и не старейший иерарх. В примечании к Определению от 10 августа говорилось также о заступлении старейшего иерарха на место Патриарха в случае нахождению последнего под судом⁵²⁵, но этот случай принципиально отличен от случая кончины Патриарха.

Однако к середине 1920-х годов, не имея под рукой текста Определений Собора, мало кто мог точно сказать, какими именно правами был наделен старейший иерарх (на этот счет даже такому знатоку церковно-правовых норм, как митрополит Сергий, в ответственный момент, по его собственному признанию, «память несколько изменила»⁵²⁶). При этом то обстоятельство, что объем этих прав в разных соборных постановлениях определялся весьма различно, открывало злонамеренным лицам (из ОГПУ) дополнительные возможности для провоцирования недоразумений между высшими иерархами.

Начальник 6-го («церковного») отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков в отношении митрополита Агафангела имел, конечно, свои особые планы. В 1922 году он потерпел серьезную неудачу при попытке использовать авторитет святителя Агафангела для усиления обновленческого раскола. Однако задача расчленения Русской Церкви по-прежнему оставалась для ОГПУ одной из важнейших, поэтому от идеи использовать митрополита Агафангела для решения этой задачи Тучков, естественно, не отказался.

Существуют свидетельства о том, что через некоторое время после вступления митрополита Петра в исполнение обязанностей Патриаршего Местоблюстителя Тучков пытался посредством интриг вызвать его столкновение с митрополитом Агафангелом, срок ссылки которого заканчивался в августе 1925 года. В очерке «Краткая годичная история Русской Православной Церкви: 1927–1928 гг.» содержится сообщение о том, что летом 1925 года Тучков «хотел самочинно сделать Местоблюстителем митрополита Агафангела, а Местоблюстителя митрополита Петра послать в Ярославль». Тогда, согласно очерку, «Местоблюститель митрополит Петр ответил: я охотно передам власть митрополиту Агафангелу, так как он кандидат на местоблюстительство прежде меня, но сам останусь митрополитом Крутицким, так как не дело гражданской власти вмешиваться в дела чисто церковные»⁵²⁷. Готовность святителя Петра передать власть Ярославскому митрополиту, очевидно, показала Тучкову, что в той ситуации ему не удастся освобождением митрополита Агафангела спровоцировать новый раскол в Русской Церкви. В результате священноисповедник Агафангел был задержан в заключении в Пермской тюрьме до весны 1926 года.

Два с половиной года, прошедшие между освобождением святителя Агафангела и его кончиной осенью 1928 года, были чрезвычайно насыщены важными событиями в церковной жизни. В этих событиях митрополит Агафангел принял самое активное участие. Его позиция в спорах, начавшихся в 1927 году в связи с новой церковной политикой митрополита Сергия, была чрезвычайно важна. Хорошо известно, что в определенный момент митрополит Агафангел во главе иерархов Ярославской епархии отошел от митрополита Сергия, но затем заявил, что принципиально власть его, как Заместителя, не отрицает⁵²⁸. Однако нельзя сказать, что вопрос о взаимоотношениях святителя Агафангела с митрополитом Сергием и «правой» церковной оппозицией полностью исследован. Требуется, например, прояснить, какова была роль митрополита Агафангела в коллективном выступлении Ярославских иерархов против Заместителя в начале 1928 года. Достаточно непростым является и вопрос о характере достигнутого в конце того же года примирения двух митрополитов. Как правильно в целом охарактеризовать отношение святителя Агафангела к политике митрополита Сергия? Попытка исследовать эти и другие сопутствующие им вопросы и будет предпринята в настоящей главе.

Первое по освобождении святителя Агафангела серьезное разногласие между ним и митрополитом Сергием произошло в 1926 году. Это недоразумение не имеет прямого отношения к возникновению «правой» церковной оппозиции. Однако события 1926 года и хронологически, и по составу действующих лиц очень близки к событиям 1927–1928 годов, поэтому без рассмотрения их хода и значения было бы довольно трудно разобраться в последующем конфликте.

Как было отмечено, есть достаточные основания полагать, что митрополит Петр был готов передать местоблюстительство митрополиту Агафангелу, в случае его освобождения, еще в 1925 году. Однако безболезненная передача управления Русской Церковью митрополиту Агафангелу, очевидно, никак не устраивала органы ОГПУ. В силу этого момент его освобождения выбирался Тучковым особенно тщательно. В декабре 1925 года митрополит Петр был арестован, и на его место заступил митрополит Сергий. Если бы митрополит Агафангел был освобожден непосредственно вслед за арестом митрополита Петра, весьма вероятно, сложностей с его вступлением в исполнение должности Патриаршего Местоблюстителя и не возникло бы. Принятие митрополитом Сергием на себя обязанностей Заместителя Местоблюстителя в конце 1925 года еще не получило общего признания епископата. Право митрополита Петра указывать себе заместителя, в отличии от подобного права почившего Патриарха, не было для всех очевидным. Кроме того авторитет митрополита Агафангела как исповедника Православия был несравнимо выше авторитета митрополита Сергия. Слишком различный было поведение двух митрополитов во время возникновения обновленческой смуты. Как известно, в том же июне 1922 года, когда святитель Агафангел своим посланием расстроил планы обновленцев по захвату церковной власти, митрополит Сергий первым из высших иерархов заявил о безоговорочном признании обновленческою ВЦУ⁵²⁹, что имело весьма печальные последствия. Память об этом в церковной среде была еще свежа.

Однако к весне 1926 года, благодаря своему умелому противодействию инспирированному ОГПУ выступлению самочинников григориан, митрополит Сергий смог значительно повысить свой авторитет среди российского епископата и церковною общества вообще. Некоторых архиереев Заместитель тогда просто очаровал. Так, например, архиепископ Серафим (Самойлович) в письме от 22 марта 1926 года писал по поводу ответа митрополита Сергия архиепископу Григорию: «Ответ этот нельзя читать без восхищения. <... > Благодать Божия так озарила митрополита Сергия, что ему не нужно было ехать в Москву, беседовать с митрополитом Петром, выслушивать и хитросплетения словес членов ВВЦС. При свете этой благодати ему достаточно было напрячь свои умственные дарования, применив к делу прежний богатый опыт уяснения истины и различия ее от хитросплетений их, чтобы понять самому и другим уяснить, в чем тут дело. <...> Остается нам, радующимся за то, что Глава Церкви Господь Иисус Христос не лишает нас за грехи наши мудрых кормчих в Церкви Российской, молиться, чтоб Он дал им силы и мужество стоять за истину до конца, т. е. до полного торжества над ложью»⁵³⁰.

Нужно заметать, что все это писалось не кому-то из третьих лиц, а в ответ на запрос самого митрополита Сергия. Нет оснований подозревать священномученика Серафима и других иерархов, активно поддержавших тогда Заместителя, в неискренности. Однако нетрудно понять, сколь сильно такие письма «мудрому кормчему Церкви» возвышали митрополита Сергия в собственных глазах. Тучков, внимательно следивший за развитием ситуации, мог думать, что Заместитель уже так просто от церковной власти не откажется.

В такой обстановке и произошло освобождение святителя Агафангела. Задача Тучкова тогда, очевидно, состояла в том, чтобы не дать ему сколь-нибудь спокойно войти в курс церковных дел и без эксцессов разрешить вопрос о местоблюстительстве. Для этого Тучков специально приехал в Пермь и вступил в переговоры со святителем Агафангелом, освобождение которого было задержано уже более чем на полгода. В составленном в 1930 году «Обзоре главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 года до наших дней» (практически полностью воспроизведенном в статье А. Дейбнера «Русские иерархи под игом безбожников») события апреля 1926 года описаны следующим образом: «В это самое время дела «ВВЦС» шли все хуже, вся Церковь стала на сторону митрополита Сергия, и было очевидно для всякого, что и эта затея ГПУ, имевшая целью внести новую смуту в жизнь Церкви, обессилить ее, а в случае успеха ВВЦС подчинить ее своему влиянию, – проваливается по примеру всех предыдущих. Тогда, не желая отказаться от начатого, Тучков прибегает к новой хитрости: закончившему срок своей ссылки в Нарымском крае митрополиту Агафангелу разрешают вернуться в Ярославль, но по дороге, в Перми, задерживают его, и там состоится его свидание с Тучковым. Изобразив положение Церкви как близкое к катастрофе, внутреннюю борьбу ВВЦС и митрополита Сергия за власть как момент, не дающий правительству легализовать Православную Церковь, к чему правительство якобы стремится, Тучков просил митрополита Агафангела урегулировать внутренние дела Церкви своим авторитетом и своими еще Патриархом данными полномочиями и войти с правительством в переговоры для оформления православнаго церковного управления»⁵³¹.

Очевидно, что при изображении действий митрополита Сергия, а также, надо полагать, и митрополита Петра, в истории с григорианской коллегией Тучков не жалел мрачных красок. В результате ему удалось добиться желаемого (в противном случае неизвестно, был ли бы вообще освобожден Ярославский митрополит), и еще до возвращения святителя Агафангела в Ярославль, 18 апреля 1926 года, появилось на свет его известное Пермское послание.

Об обстоятельствах появления этого послания сообщает малоизвестный, но весьма содержательный документ – «Интервью с митрополитом Агафангелом». В этом «Интервью», представляющем собой изложение двух бесед с Ярославским митрополитом одного священника – посланника православных епископов Украины⁵³², святителю Агафангелу приписываются такие слова: «Послание это я писал при свидании и совместном обсуждении с Тучковым и разослал с его ведома. Я с ним говорил откровенно прямо. Он между прочим сказал мне, что в первый раз встречает епископа, который говорит прямо. Другие хитрят, уклоняются и не хотят говорить, а я ведь самый лояльнейший по отношению к власти. При обсуждении послания первым вопросом было восстановление Патриаршего Синода 1917–18 гг. «Это для меня новое, – говорит Т[учков]. – Этого никто не предлагая». Я указал прежний состав синода ⁵³³ и назвал первым митр[ополита] Арсения. «Приемлемо», – сказал Т[учков]. Второго м[итрополита] Михаила. «И это можно»,– ответил Т[учков]. Третьего м[итрополита] Сергия. «Согласен», – был ответ Т[учкова]. Остальные члены Синода: Антоний Храповицкий, Евлогий и другие эмигрировали за границу, но мы с ними считаться не будем. Есть еще кандидаты – м[итрополит] Кирилл. Т[учков] на это пожал плечами и не ответил ничего. Константин Могилевский, но он в расколе ВВЦС. Больше кандидатов нет, и остальной состав добавим из округов, которые были распределены в 1917 г. по 10–17 епарх[ий] согласно положению Собора 1917 г. Правда, у меня еще списков нет и я не знаю теперь новых епископов. Это будет черносотенный Синод, который был при Керенском. После этого будет собран собор»⁵³⁴.

В самом Пермском послании, однако, тема восстановления Синода образца 1917 года и предстоящего Собора отошла на второй план. Главный в нем было извещение всех архипастырей, пастырей и верных чад Церкви Российской о вступлении митрополита Агафангела в исполнение обязанностей Патриаршего Местоблюстителя. Согласно «Интервью», митрополит Агафангел говорил приезжавшему к нему украинскому священнику: «Я написал в послании, что вступаю в должность с согласия м[итрополита] С]ергия] и м[итрополита] П[етра], но Т[учков] вычеркнул»⁵³⁵. Согласие трех высших иерархов Русской Церкви было именно тем, чего никак не желая Тучков. В итоге вступление Ярославскою святителя в должность Местоблюстителя производилось без всякого согласования с наличными носителями высшей церковной власти, явочным порядком.

Обосновывая свое выступление, митрополит Агафангел в послании указывая в первую очередь на определение Собора 1917–1918 годов о правах старейшего иерарха в случае кончины Патриарха (какое именно соборное определение имелось в виду, не уточнялось)⁵³⁶. Очевидно, что, находясь в Пермской тюрьме, святитель Агафангел мог пользоваться только теми церковными документами, которые предоставляло в его распоряжение ОГПУ. И здесь у Тучкова появлялась прекрасная возможность, предъявив Определение Собора от 8 декабря 1917 года и утаив уточнившее его Определение от 10 августа 1918 года (они и опубликованы были в разных выпусках), утверждать, что митрополит Агафангел имеет полное право вступить в управление Русской Церковью без всякого согласования с митрополитом Петром и, тем более, митрополитом Сергием (которому к тому же, по опыту 1922 года, Ярославский святитель имел все основания не доверять). Видимо, именно при помощи такой манипуляции соборными постановлениями Тучкову удалось обмануть и столь сильно убедить святителя Агафангела в законности его прав, что даже спустя почти месяц, при личной встрече с митрополитом Сергием, он ссылался на определения Собора с такой не допускающей сомнений уверенностью, что смог поколебать и Заместителя⁵³⁷.

Таким образом, усилиями Тучкова апрельское выступление митрополита Агафангела оказалось крайне поспешным, а аргументы, которыми он обосновывая свое право встать во главе управления Русской Церковью, далеко не самыми удачными. Все это делало его положение весьма уязвимым, и столкновение с митрополитом Сергием становилось практически неизбежным.

Следующим этапом проводимой ОГПУ интриги стало втягивание в нее священномученика Петра. Митрополиту Сергию, извещенному в кратчайший срок о выступлении митрополита Агафангела, 22 апреля 1926 года «вдруг» было позволено обменяться письмами с заключенным в тюрьме митрополитом Петром (до этого, в разгар григорианской смуты, возможности своевременно объясниться с Местоблюстителем Заместителю не давали). О результатах этого обмена письмами митрополит Сергий объявил не сразу, пребывая, по-видимому, несколько дней в раздумьях, как поступить в сложившейся ситуации.

Тем временем 24 апреля состоялось заседание комиссии по проведению Декрета об отделении Церкви от государства, на котором было принято следующее постановление: «Проводимую ОГПУ линию по разложению тихоновской части церковников признать правильной и целесообразной. Вести линию на раскол между митрополитом Сергием (назначенным Петром временным местоблюстителем) и митрополитом Агафангелом, претендующим на патриаршее местоблюстительство, укрепляя одновременно третью тихоновскую иерархию – Временный Высший Церковный Совет во главе с архиепископом Григорием как самостоятельную единицу. Выступление Агафангела с воззванием к верующим о принятый на себя обязанностей Местоблюстителя признать своевременным и целесообразным»⁵³⁸.

Спустя еще несколько дней обнаружился результат раздумий митрополита Сергия: «линия на раскол», проводимая ОГПУ, приносила свои плоды. В письме от 30 апреля 1926 года митрополит Сергий извещал митрополита Агафангела: «Я при всем своем желании освободиться от возложенного на меня бремени, не могу Вам безотлагательно передать власть». Свой отказ митрополит Сергий мотивировал в первую очередь тем, что митрополит Петр ему «совершенно определенно заявил, что считает обязательным для себя оставаться Местоблюстителем, хотя бы был и не на свободе, а «назначенный им Заместитель несет свои обязанности до окончания дела «митрополита Петра». При этом митрополит Сергий так строил фразу, что казалось, будто бы это заявление митрополит Петр сделал именно в связи с объявлением митрополита Агафангела о своем вступлении в должность Местоблюстителя («мне разрешили с ним в Москве обменяться письмами по поводу Вашего послания»). «В распоряжении Святейшего, – развивая свою аргументацию митрополит Сергий, – нет ни слова о том, чтобы он <митрополит Петр> принял власть лишь временно, до возвращения старейших кандидатов. Он принял власть законным путем и, следовательно, может быть ее лишен только на законном основании, т. е. или в случае добровольного отказа, или по суду архиереев»⁵³⁹.

В изданной в 1928 году брошюре протоиерея Николая Люперсольского «Митрополит Сергий Страгородский – законный каноничный Заместитель Патриаршего Местоблюстителя» сообщалась дополнительная подробность по поводу позиции митрополита Петра в тот момент: «Последний письмом от 9/22 апреля 1926 г. ответил митрополиту Сергию, что не считает себя обязанный передавать власть митрополиту Агафангелу, ввиду отсутствия каких бы то ни было оснований к тому в завещании Святейшего»⁵⁴⁰. Действительно, в патриаршем завещании ничего не говорилось о том, должен ли младший кандидат на местоблюстительство передавать власть старшим в случае их возвращения или нет. Очевидно, святитель Тихон, составляя завещание, просто не предполагая, что между указанными им кандидатами на должность Местоблюстителя могут начаться какие-либо споры о первенстве. Теперь же, согласно тому как представляли дело митрополит Сергий и его сторонники, такие споры начались. Но так ли было на самом деле?

Если еще в 1925 году митрополит Петр готов был охотно передать власть митрополиту Агафангелу, то его отказ от такой передачи, да еще со ссылкой на завещание Святейшего, был, по меньшей мере, неожиданным. Особенно же непонятным такой ответ становится в свете написанного ровно через месяц (22 мая) письма митрополита Петра митрополиту Агафангелу. Майское письмо священномученика Петра обозначит его позицию совсем не так, как о ней свидетельствовал митрополит Сергий, и вопрос сильно обострится (об этом еще пойдет речь ниже). Но до того времени Заместитель мог выступать как защитник прав и исполнитель воли заключенного Патриаршего Местоблюстителя, который действительно принял власть законным путем и мог быть ее лишен только на законном основании.

Правда, при этом митрополит Сергий сразу же дал понять, что воля митрополита Петра для него не является определяющей. «Конечно, если бы Ваши притязания на местоблюстительство были для всех очевидны и бесспорны, – писал он митрополиту Агафангелу в письме от 30 апреля 1926 года, – я бы ни на минуту не колебался передать Вам управление, несмотря на нежелание митрополита Петра»⁵⁴¹.

Спустя три с половиной года митрополит Кирилл в письме митрополиту Сергию писал, что его очень смутили эти слова: «Таким заявлением, Владыко, Вы первый из всех выступили идеологом более чем свободнаго отношения к 15-му правилу Двукратного Собора и другим, на основании которых ущедряете прещениями на отказывающих Вам в повиновении»⁵⁴². Митрополитом Сергием на этот счет было дано следующее разъяснение: «Я отдал бы ему власть даже и вопреки желанию митрополита Петра, если бы права митрополита Агафангела были несомненны, т. е. если бы, например, в завещании Святейшего было указано, чтобы младший кандидат при возвращении старшего, передавая ему власть. Сам митрополит Петр, при таком условии, не поколебался бы уступить митрополиту Агафангелу»⁵⁴³.

Однако помимо этого пререкаемого высказывания в апрельском письме митрополита Сергия были и другие указания на то, что он вовсе не исключая возможности разрешения своего спора с митрополитом Агафангелом без участия митрополита Петра. В качестве выхода из тупика Заместитель предлагая передать разрешение спора третейскому суду из тринадцати архиереев под председательством Экзарха Украины. Митрополит Петр, таким образом, от решения вопроса о местоблюстительстве устранялся и «в крайнем случае» мог бы «потом возбудить дело пред совершенным Собором»⁵⁴⁴.

Но, несмотря на все эти шероховатости, серьезных оснований подозревать в митрополите Сергии ослушника замещаемого им Местоблюстителя тогда не было. Напротив, его предложение привлечь к решению вопроса епископат вызвало одобрение в церковной среде. Позднее самому же митрополиту Сергию его действия в апреле 1926 года ставили в пример. Так, в приписываемой протоиерею Феодору Андрееву и мученику Михаилу Новоселову брошюре «Беседа двух друзей», появившейся на свет, по-видимому, в середине 1928 года, говорилось, что от митрополита Сергия требуется «свою декларацию от 16/29 июля 1927г. и свое разногласие с разделившимися епископами передать на третейский епископский суд, подобно тому как в апреле 1926 г. он предлагая «митрополиту Агафангелу вопрос о местоблюстительстве передать на третейский епископский суд», чем и заслужил в то время любовь и поддержку верующих»⁵⁴⁵.

По-иному тогда могли быть восприняты действия митрополита Агафангела. Выпустивший свое Пермское послание в полной уверенности, что в силу Определения Поместного Собора его права на местоблюстительство бесспорны и не нуждаются в чьем-либо утверждении, он вдруг, надо полагать, совершенно неожиданно для себя оказался в роли некоего самочинника и похитителя прав Первоиерарха-исповедника и его заместителя, умело управляющего Церковью и поддерживаемого собором епископов. Даже в своей Ярославской епархии, где с нетерпением ждали его возвращения из ссылки, святитель Агафангел нашел понимание своих действий далеко не у всех. В информационной сводке от 1 июня 1926 года о политическом состоянии Ярославской губернии, подготовленной местными органами ОГПУ, на этот счет сообщалось следующее:

«В последних числах апреля месяца с. г. в г. Ярославль вернулся из административной ссылки митрополит Агафангел и, считая себя первым преемником после Тихона на патриаршее управление церковью, объявил себя патриаршим местоблюстителем.

Местное ярославское духовенство и население, давно ожидавшее приезда Агафангела, встретило его с большим подъемом, рассчитывая на то, что он положит конец наблюдавшимся церковным неурядицам, и поэтому за богослужениями стали поминать его как патриаршего местоблюстителя.

Местные епископы: Серафим Угличский и Иосиф Ростовский, а также Вениамин Тутаевский, признавая местоблюстителем митрополита Сергия Нижегородского, сильно всполошились, узнав о поступке Агафангела, и стали прилагать усилия к примирению Агафангела с Сергием с тем, чтобы первый отказался от местоблюстительства.

Между обоими претендентами на патриарший престол идет горячая борьба, результаты которой в настоящее время трудно предугадать, но, во всяком случае, обрисованное положение создало еще более туманное положение среди тихоновских церковников. Мнение рядового духовенства колеблется между Агафангелом и Сергием, причем сторонники того и другого стараются настраивать население против своего соперника»⁵⁴⁶.

Конечно, встает вопрос, можно ли доверять свидетельству организации, весьма заинтересованной в том, чтобы представить положение «тихоновских церковников» как можно более «туманным». Однако существуют и другие источники, подтверждающие, по крайней мере относительно старших Ярославских викариев, что их поведение было именно таким, как оно описано в приведенной сводке. Об этом говорится, например, в весьма подробных показаниях бывшею письмоводителя Ярославскою митрополита протоиерея Димитрия Смирнова, которые он дал на следствии 18 сентября 1929 года (эти показания для исследователя истории ярославских событий второй половины 1920-х годов представляют особый интерес, и к ним придется обратиться еще не один раз).

Протоиерей Димитрий тогда показал следующее: «1-го мая 1926 года в г. Ярославль вернулся из ссылки митрополит Агафангел. Встретить на вокзал его приходили: я и свящ[енники] Невский, Понгильский, Лилеев и Дороватовский. При встрече он сообщил нам, что является местоблюстителем патриаршего престола и по этому случаю передал нам по экземпляру письменной декларации об этом и меня просил распространить эти декларации по городу. Я так и сделал.

Вскоре через несколько дней приезжал к нему служить архиеп[ископ] Иосиф Петровых, викарий Ростовский. Какие у них были разговоры, я не знаю и лишь потом узнал, что Иосиф упрашивая Агафангела не ссориться с митрополитом Петром Крутицким и митрополитом Сергием.

Также через несколько дней приезжал к Агафангелу Серафим, викарий Угличский, и, как мне передавали, будто бы встал перед Агафангелом на колени и заявил, что я с вами служить не могу, ибо незаконно захватили церковную власть, а Агафангел ему на это ответил, что а я вас и не прошу».

Показания протоиерея Димитрия выглядят вполне правдоподобно. Если вспомнить, под каким впечатлением находился тогда архиепископ Серафим (и не только он) от разоблачения митрополитом Сергием григорианской интриги, такая реакция на выступление митрополита Агафангела становится легко понятной. О том, какую позицию занял епископ Вениамин (Воскресенский), протоиерей Димитрий не сообщая. Что же касается архиепископа Варлаама (Ряшенцева), третьего викария Ярославской епархии, то он лишь незадолго до того был освобожден из тюрьмы и только что самим митрополитом Агафангелом был назначен управлять Любимским викариатством. В этой ситуации он, конечно, относился к выступлению Ярославского святителя сочувственно, но активно выступить в его поддержку не мог, поскольку большого авторитета в епархии еще не имел.

«Архиепископ Варлаам, – продолжая протоиерей Д. Смирнов, – в то время не возражая против того, что Агафангел встал во главу церковного правления.

Слышал я, что по этому поводу у священника Лилеева собирались священники Розов Н., Невский М., Розин и что они тоже встали на точку зрения викариев, т. е. против Агафангела, и будто бы прекратили поминать его имя как главу церкви. Я в то время хотя и был благочинным, но меня они не приглашали на совещание»⁵⁴⁷.

Таким образом, наиболее авторитетные викарии Ярославской епархии и ряд видных священников города отнеслись к инициативе митрополита Агафангела весьма негативно. По-видимому, в целом негативная реакция в Ярославле возобладала. Позднее архиепископ Варлаам (Ряшенцев) в своем рапорте архиепископу Павлу (Борисовскому) от 25 ноября 1928 года писал, что «м[итрополит] Агафангел в апреле 1926 г. при всем своем авторитете страдальца и исповедника был оставлен своею паствою, которую привел в смущение своим Пермским выступлением»⁵⁴⁸.

Одновременно с этим к святителю Агафангелу стали поступать известия о неприятии его выступления и из других мест. 6 мая 1926 года к митрополиту Агафангелу с открытый письмом, содержащим протест против его действий, обратился епископ Прилукский Василий (Зеленцов) – иерарх, который незадолго до того также активно поддержал митрополита Сергия в его противостоянии григорианам. Письмо священномученика Василия, к которому, по некоторым данным, присоединилось пятнадцать епископов⁵⁴⁹, доставил в Ярославль тот самый священник, чье «Интервью с митрополитом Агафангелом» уже цитировалось выше.

По всей видимости, именно об открытой письме епископа Василия писал в одной из своих книг протопресвитер Михаил Польский: «Группа епископов открыто и безбоязненно писала митрополиту Агафангелу, что она опасается, не стая ли он «жертвой специальной обработки от недругов Православной Церкви, когда епископа изолируют от других, пропускают к нему сведения своего освещения и наталкивают его на действия вредные для Церкви, хотя он и желал принести ими только пользу»⁵⁵⁰. Видно, что подписавшие это письмо епископы довольно точно оценили роль ОГПУ («недругов Церкви») во всей этой истории, и именно этим и объяснялось их неприятие выступления святителя Агафангела. При этом они не подвергали сомнению то, что своими действиями он желал принести Церкви только пользу.

Столкнувшись с протестами против своего выступления, святитель Агафангел, вовсе не домогавшийся церковной власти, мог, конечно, усомниться, стоит ли ему дальше отстаивать свои права. Однако в планы ОГПУ простой отказ Ярославского митрополита от местоблюстительства, очевидно, не входил. Требовалось также не дать двум митрополитам встретиться и обсудить все недоуменные вопросы в спокойной обстановке без давления извне. Осуществить эту важную встречу им удалось только под непосредственным надзором представителей власти в помещении ОГПУ. Встреча состоялась 13 мая 1926 года. Согласно «Интервью», об обстоятельствах проведения этой встречи Ярославский святитель рассказал так: «Из Ярославля меня вызвали в Москву для свидания с митр[ополитом] Сергием. Я ехал свободно, а м[итрополит] Сергий, кажется, под охраной. Мы обменялись с м[итрополитом] Сергием телеграммами, где бы могли встретиться. Знакомых у меня в Москве не было, и я остановился в указанной мне гостинице. Туда ко мне явился епископ Амвросий Сергиевский и просил меня идти на свидание с митр[ополитом] Сергием. В то время, когда мы собирались идти, явился агент ГПУ и спросил меня, кто я такой, я назвался. «Прошу пожаловать Вас в ГПУ», – сказал агент. Спросил и епископа Амвросия, кто он, и его также пригласил в ГПУ. Когда мы вышли, он предложил нам сесть на извозчика и указал крыльцо на Лубянке, к которому нужно подъехать, а сам пошел вперед. В ГПУ нас разъединили в отдельные комнаты, где я пробыл часа полтора»⁵⁵¹.

Викарий Московской епархии епископ Амвросий (Смирнов) действительно 13 мая 1926 года был задержан и допрошен уполномоченным 6-го отделения СО ОГПУ А. В. Казанский. Сохранились его показания, данные в тот день, в которых говорится о событиях, непосредственно предваривших попытку организовать встречу двух митрополитов без участия в ней представителей органов Госбезопасности. «Вчера и третьего дня, – показал епископ Амвросий, – по случаю приезда остановившегося у меня митроп[олита] Сергия, ночевавшего вчера у еп[ископа] Алексея Можайского, я пригласил некоторых епископов в числе 8. Пришли: Серафимы Угличский и Рыбинский, Алексей Готовцев, Алексей Палицын, Иннокентий <Летяев>, Павел Симбирский, Зиновий Тамбовский, Кирилл Таврический (по фамилии Соколов). Разговор шел о двух претендентах в местоблюстители»⁵⁵². О содержании того разговора в протоколе допроса ничего не сообщается, но видно и так, что собравшиеся тогда в Москве иерархи заняли весьма активную позицию.

Обойти ОГПУ, однако, епископам не удалось. Через несколько лет священник Михаил Польский писал по этому поводу: «Агенты ГПУ от души хохотали, когда митрополит Сергий хотел устроить свидание с митрополитом Агафангелом вне стен ГПУ, где это свидание было назначено. Оба митрополита были на свободе, в Москве, но раньше, чем увидеться в ГПУ и в присутствии чекистов вести переговоры о правах своих на власть в Церкви (в связи с григорьевским расколом), встретиться не сумели. Над епископом, пытавшимся устроить эту встречу, они вдосталь смеялись, восклицая: «Ну и молодец! Нас хотел перехитрить!» И дали ему три года ссылки»⁵⁵³.

Что же касается самого свидания двух митрополитов, то оно, согласно «Интервью», было описано Ярославским святителем так: «Когда меня позвали, я вошел в комнату, где находился Т[учков] с митр[ополитом] Сергием и стояли две стенографистки с письменными принадлежностями в руках. Я увидел, что отступления нет и перешел прямо к делу. Предложил митр[ополиту] Сергию признать меня Местоблюстителем, согласно cm. 8 Соборн[ого] определения 1917 года. Митр[ополит] Сергий, ответил, что он не помнит такой статьи, но не возражая. У меня, хотя и имелось это определение, но в то время не было с собой. В это время Т[учков] не вмешивался в разговор наш, но давал нужные бумаги и разъяснения. Я спросил, получил ли м[итрополит] Сергий письмо, в котором м[итрополит] Петр пишет, что сохраняет за собой Местоблюстителъство до окончания дела. Он ответил, что не помнит. Тогда я посмотрел на Т[учкова], и он достал мне сфотографированное письмо м[итрополита] Петра к нему (м[итрополиту] Сергию). Прочитав, м[итрополит] Сергий согласился, что было».

Здесь следует отметить, что в цитируемом «Интервью» не все производит впечатление достоверности. Непонятно, как митрополит Сергий мог вдруг запамятовать о письме митрополита Петра, если он сам не далее как за две недели до того (30 апреля) приводил выдержки из него в письме митрополиту Агафангелу. Митрополит Агафангел, в свою очередь, едва ли стал бы ссылаться на 8-ю статью соборного определения (на нее впоследствии стал ссылаться митрополит Сергий). Коль скоро речь идет об Определении 1917 года (очевидно, Определении «О правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и всея России»), то Ярославский митрополит мог ссылаться на 12-ю статью, действительно говорившую в его пользу. Наименее же правдоподобно в «Интервью» изображено отношение святителя Агафангела к священномученику Петру.

«Я задал вопрос, как понимать слова м[итрополита] Петра «оставляю за собой Местоблюстительство до окончания моего дела». И мы начали обсуждать этот вопрос. Митр[ополит] Сергий согласился, что до осуждения. Тогда я дальше задал вопрос: «А вы знаете, что м[итрополит] Петр уже осужден на пять лет в кон[цен]трац[ионный] лагерь?» М[итрополит] Сергий ответил, что нет. Тогда Т[учковым] дается дело м[итрополита] Петра и начал читать заключительное обвинение. <... > Чтение обвинения на меня произвело потрясающее впечатление. Он обвиняется в таких поступках, как попытка отравления епископа Бориса. Сначала купили одно средство, а потом решили, что это очень сильно действующее, и решили купить более слабое. Это подтверждает своими показаниями и м[итрополит] Петр»⁵⁵⁴.

То, что на митрополита Петра действительно возводились такие дикие обвинения, подтверждается документально. В обвинительном заключении по его делу, составленном 5 мая 1926 года уполномоченный Казанский, говорилось: «В ноябре месяце 1925 года епископу Борису РУКИНУ его секретарь АНДРОНОВ Владимир Васильевич сообщил, что один из знакомых АНДРОНОВА, а именно ПОПОВ Иван Сергеевич, предложил отравить БОРИСА для блага церкви цианистым калием, причем заявил, что на отравление он получил полномочия от “организации, поддерживающей митрополита ПЕТРА». Затем ПОПОВ несколько раз возвращался к этой теме, не давая яда, так как, по его словам, необходимо было заменить цианистый калий более медленно действующим ядом, который должен был достать какой-то доктор, уехавший как раз в то время в КРЫМ»⁵⁵⁵. Трудно, однако, представить, что митрополит Агафангел поверил этой следовательской фантасмагории и попытался использовать ее в качестве подтверждения собственной правоты.

«После этого, – говорилось далее в «Интервью», – я предложил м[итрополиту] Сергию написать текст послания о передаче мне власти. М[итрополит] Сергий отказался написать послание и согласился сделать его в форме письма. После этого мы стали детально обсуждать текст письма. Т[учков] предложил ему бумаги и чернила писать это письмо, но м[итрополит] Сергий отказался, ссылаясь на неподходящую обстановку. Тогда предложили ему написать это письмо сегодня же по выходе из ГПУ, но м[итрополит] Сергий сказал, что ему сегодня в Нижний и пришлет оттуда. На просьбу м[итрополита] Сергия отсрочить вступление в должность Местоблюстителя, я сказал, что недельку отдохну, осмотрюсь и не буду принимать»⁵⁵⁶.

Обстоятельства и итог встречи двух иерархов в стенах ОГПУ, изложенные в «Интервью», в целом подтверждаются письмом митрополита Сергия митрополиту Агафангелу от 16 мая 1926 года. «При нашей беседе в Москве 30 апреля (13 мая) с. г. Вы изволили указать мне, что, согласно примечанию к cm. 8 Определения Собора от 28.7(10.8).1918г. (Собрание Определений. Вып. 4. С. 7–8), Местоблюстителем Патриаршего Престола должен быть старейший из иерархов. Не имея под руками текста означенного Определения, мы приняли это за данное, и по дальнейших рассуждениях, пришли с Вами к соглашению, чтобы я передал Вам власть по окончании дела митрополита Петра (если оно кончится его осуждением)».

Здесь Заместитель приписывая Ярославскому митрополиту не только указание на конкретную статью, но даже и точную ссылку на страницы собрания соборных определений (вспомнить номера которых, не имея текста, мог только человек с блестящей памятью). Сделано это, очевидно, было для большей эффектности идущею вслед за тем заявления: «По прибытии же в Нижний я имел возможность прочитать самый текст Определения, и вот вижу, что память нам обоим несколько изменила, и мы построили наше соглашение на совершенно неверном основании, которое делает его недействительным».

Далее митрополиту Сергию не составило большого труда убедительно показать, что, согласно означенному Определению, права старейшего иерарха были далеко не столь широки, как заявляя митрополит Агафангел. Ярославский митрополит выставлялся во всей этой истории со ссылками на Собор в довольно неприглядной виде. Сам же Заместитель вновь вставал на позицию защитника попираемых прав заключенною Местоблюстителя и разъяснял митрополиту Агафангелу: «Митрополит Петр предай лишь гражданскому суду и сохраняет должность за собою; Вы можете быть его Заместителем лишь по его усмотрению». Митрополит Сергий веско возражая против будто бы выдвинутою митрополитом Агафангелом аргумента, что «теперь митрополит Петр уже не имеет власти, так как передал эту власть Коллегии; что за такую незаконную передачу он подлежит суду и можно его не признавать Местоблюстителем»⁵⁵⁷.

Был ли действительно Ярославским митрополитом выдвинут такой аргумент? Можно заметить, что в «Интервью» святителю Агафангелу приписываются еще более резкие слова о Местоблюстителе: «Я ведь не защищая м[итрополита] Петра] и говорил, что он раскольник»⁵⁵⁸. Конечно, если митрополит Агафангел и вправду что-то подобное говорил, то можно об этом только сожалеть. Однако уверенности в том, что дело обстояло так, как это изображалось митрополитом Сергием и явно сочувствовавшим ему составителем «Интервью», нет. Среди известных документов самого митрополита Агафангела какие-либо заявления с осуждением священномученика Петра не встречаются. Вообще слова о том, что кто-то из высших иерархов за свои действия «подлежит суду», что «он раскольник», не характерны для святителя Агафангела. Напротив, такой образ мыслей (и действий) очень характерен для митрополита Сергия. Вполне возможно, что митрополит Агафангел высказывал свое неудовольствие по поводу действий митрополита Петра в истории с григорианским выступлением (которые и в самом деле объективно не всегда были удачными, хотя и не по вине окруженною ложью Местоблюстителя). Вопрос о том, не интерпретировал ли Заместитель это неудовольствие на свой лад, мог бы разрешиться при помощи стенограммы беседы двух митрополитов, которая велась сотрудниками ОГПУ и, возможно, сохранилась в соответствующем архиве.

Тем временем митрополит Агафангел, ничего не зная о сделанном митрополитом Сергием открытой по части соборных постановлений и полагаясь на то, что соглашение между ними зафиксировано стенограммой, уже начал делать предварительные распоряжения⁵⁵⁹ в соответствии с ним. Митрополит Сергий же, отвергнув соглашение от 13 мая, в том же письме от 16 мая предложил митрополиту Агафангелу принять его в ином виде: «Впредь до окончания дела митрополита Петра <...> я сохраняю за собой полномочия Заместителя. Если дело кончится оправданием или освобождением митрополита Петра, я передаю ему власть, и Ваше Высокопреосвященство имеете тогда вести рассуждения уже с самим митрополитом Петром. Если же дело окончится осуждением, Вам предоставляется взять на себя инициативу возбуждения вопроса о предании митрополита Петра церковному суду»⁵⁶⁰. Фактически митрополит Сергий предлагая митрополиту Агафангелу взять на себя роль обновленцев, предавших в 1923 году «церковному суду» святого Патриарха Тихона. Нечего и говорить, что такое предложение для святителя Агафангела было глубоко оскорбительно.

Такое неприятное для церковных людей развитие событий явно устраивало органы ОГПУ. В подготовленном ими для Сталина обзоре политэкономического состояния СССР за апрель 1926 года (обзор датирован 22 мая) докладывалось: «В центре раскол тихоновщины углубляется. Недавно вернувшийся из ссылки митрополит Агафангел объявил себя местоблюстителем патриаршего престола, выпустив соответствующее воззвание. Митрополит Сергий отказался подчиняться Агафангелу и сложить с себя полномочия, решив твердо отстаивать свои позиции. Группа московских епископов, учитывая авторитет Агафангела и каноничность его позиции (признанную таким канонистом, как протоиерей Гидулянов), послала к Агафангелу епископа Амвросия, чтобы убедить его в правоте митрополита Сергия.

Агафангел не признай ВВЦС. Его выступление вызвало смущение рядового духовенства Москвы, у черносотенного – возмущение.

Положение Сергия в Москве крепко. Нелегальная коллегия епископов-сергиевцев продолжает управлять Московской епархией, развивая деятельность. Сергия поддерживают даниловцы, предпочитающие его находящемуся в заключении Петру, и черносотенный митрополит Серафим Чичагов.

Многочисленность претендентов в патриархи и неясность позиции епископата в целом обусловливает падение их авторитета. В Москве становится популярным лозунг: «Никому не верь, держись за общину»⁵⁶¹.

Очевидно, что в этом обзоре могли быть как преднамеренные, так и случайные искажения действительности (например, П. В. Гидулянов, бывший профессор церковного права Московского Императорского Университета, насколько известно, протоиереем никогда не был). Однако в целом ситуация обрисована в нем верно: положение митрополита Сергия в Москве было крепко. В результате 23 мая 1926 года он обратился к митрополиту Агафангелу уже со своеобразным ультиматумом: «Я решительно отказываюсь от исполнения нашего соглашения и не считаю себя вправе передать Вам власть Местоблюстителя. Признавая все же по-прежнему законный носителем власти первого епископа митрополита Петра, а себя его законным Заместителем, я не могу молча наблюдать делаемые Вами попытки захватить эту власть, вовлекая нашу Церковь в новую смуту, и посему усердно и почтительно, но и настоятельно прошу Вас, Ваше Высокопреосвященство, немедленно отказаться от Ваших притязаний на должность Местоблюстителя, отменить выпущенное Вами в Перми послание и принять меры к возможному прекращению посеянного посланием смущения среди верующих. Наиболее же действенной мерой было бы, конечно, издание нового послания. Но если это неудобно, то благоволите теперь же сделать архипастырское распоряжение по церквам Ярославской епархии о поминовении Местоблюстителя Петра, а равно и сами возобновите таковое поминовение при первом Вашем богослужении.

Если же Вам неугодно будет подчиниться этому моему, как заменяющего Патриаршего Местоблюстителя, распоряжению, то настоящим моим к Вам посланием, я, впредь до рассмотрения Вашего дела Собором епископов, освобождаю вас от попечения о Ярославской епархии, оставляя за Вами лишь титул и поручаю таковое попечение о епархии опять архиепископу Угличскому Серафиму в звании управляющего епархией»⁵⁶².

В спровоцированном ОГПУ конфликта митрополит Сергий не ограничивался перепиской со святителем Агафангелом. Не меньшее значение он придавал привлечению на свою сторону российского епископата, чтобы действовать как бы от его лица. В первую очередь он пытался опереться на епископов, находившихся в Москве (но не только на них). 24 мая 1926 года в письме на имя управляющею Московской епархией епископа Алексия (Готовцева) Заместитель объявил о предании Ярославскою митрополита суду архиереев и просил решить, «достаточно ли одного устранения от управления епархией или, в виду тяжести нарушения канонов и размеров произведенного соблазна, наложить на митрополита Агафангела запрещение в священнослужении впредь до решения его дела судом архиереев»⁵⁶³.

В результата, согласно сообщению митрополита Иоанна (Снычева), 24 архиерея вынесли по делу митрополита Агафангела следующее определение: «Если митрополит Агафангел не обратит внимание на последнее предупреждение митрополита Сергия, выраженное в его письме от 10/23мая с. г., в котором он предлагает митрополиту Агафангелу отказаться от притязаний на местоблюстительство в Российской Православной Церкви, а по-прежнему будет стремиться стать Патриаршим Местоблюстителем, то в целях сохранения церковного единства и скорейшей ликвидации возникшего нового церковного раскола, считаем необходимым немедленно запретить митрополита Агафангела в священнослужении»⁵⁶⁴.

В ситуации разрастающеюся церковного нестроения святитель Агафангел, видя, что даже среди своих викариев он не встречает поддержки и, вероятно, убедившись наконец в несостоятельности своих прежних ссылок на определения Собора 1917–1918 годов, предпочел прекратить споры с митрополитом Сергием и 24 мая отправил ему телеграмму следующего содержания: «Продолжайте управлять Церковью. Я воздержусь от всяких выступлений, распоряжение о поминовении митрополита Петра сделаю, так как предполагаю ради мира церковного отказаться от местоблюстительства»⁵⁶⁵.

Можно заметить, что в этой телеграмме митрополит Агафангел говорил о своем отказе от местоблюстительства в предположительном ключе, но видно, что для себя он этот вопрос в принципе уже решил. К такому решению его подталкивало, очевидно, и то, что сил (физических) для управления Церковью в столь тяжелых условиях у него оставалось все меньше и меньше (не следует забывать, что ему тогда шел уже 72-й год). Согласно «Интервью», о своих обстоятельствах конца мая 1926 года митрополит Агафангел рассказал так: «Возвратившись домой 29-го мая, я совершил Крестный ход. Было жарко. Со мною в дороге случился солнечный удар. По мнению врача, все обошлось благополучно только потому, что верующие мочили платочки и клали мне на голову. Дойдя до следующей церкви, я впал даже в обморочное состояние. После этого я почувствовал себя плохо. Начали дрожать руки и ноги. Сердце стало скверно работать. После этого я послал Евг[ению] Алекс[андровичу] через Ярославское] ГПУ бумагу, что со мной случился удар, здоровье расстроилось, и я отказываюсь от Местоблюстительства. На другой день после этого явился ко мне агент из Ярославскаго ГПУ с предложением Т[учкова] явиться в Москву. Я начал отказываться, говоря, что я больной, служить нужно; да и, подумал себе, дорого обходится эта поездка. Но если отказаться добровольно, – повезут; и я решил ехать».

Настойчивость Тучкова понятна. Святитель Агафангел ради мира церковного был готов отказаться от местоблюстительства. Но задача ОГПУ состояла как раз в том, чтобы всячески препятствовать установлению мира в Церкви. Нужно было как-то убедить Ярославского митрополита не отказываться от своих прав. В результате в тот момент, когда казалось, что история с выступлением митрополита Агафангела уже закончилась, на свет появилось новое письмо митрополита Петра. В «Интервью» от имени митрополита Агафангела об этом сказано так: «В субботу я явился к Т[учкову]. Т[учко]в меня встретил словами: «Будете ли вступать в управление Церковью, митрополит Агафангел?» Я ему ответил: «Ведь я послал Вам вчера заявление об отказе». Т[учков] ответил: «Я не получал Вашего отказа». При этом вручил мне запечатанное письмо м[итрополита] П[етра] (при этом м[итрополит] Агаф[ангел] иронизировал: «запечатано в конверте»...). В этом письме м[итрополит] П[етр]мне пишет, что он признает меня Местоблюстителем, просит оставить его митрополитом Крутицким, наградив трех епископов саном архиепископа, одного за богословские труды, двух – за твердость в Православии; кается перед Церковью и просит прощения за содеянный грех передачи резолюцией 1/ІІ власти Коллегии и просит оставить не верхние, а нижние комнаты»⁵⁶⁶.

По всей видимости, речь здесь идет об известном письме митрополита Петра от 22 мая 1926 года (как видно, Тучков не очень спешил ознакомить с ним митрополита Агафангела). Письмо звучало следующим образом:

«Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Агафангелу, митрополиту Ярославскому.

Из донесения на мое имя Его Высокопреосвященства митрополита Сергия я узнал, что Ваше Высокопреосвященство вступили в отправление обязанностей Патриаршего Местоблюстителя. С любовию и благожелательностью приветствую это Ваше вступление. По выходе на свободу, если угодно будет Господу Богу, переговорим лично о дальнейшем возглавлении Православной Церкви.

О настоящем моем решении благоволите сообщить митрополиту Сергию. С разрешения властей я сообщая своему келейнику Григорию Лихоманову о предоставлении Вашему Высокопреосвященству в моей квартире нижнего этажа, верхние же две комнаты я оставляю за собой.

Вашего Высокопреосвященства милостивого Архипастыря и Государя покорнейший слуга – Патриарший Местоблюститель митрополит Петр»⁵⁶⁷.

Согласно обновленческому источнику, существовал и более официальный вариант письма святителя Петра по тому же поводу. Обновленческий автор даже называя его «приказом», причем датировался он 10-м числом мая 1926 года (надо полагать, по старому стилю). Выглядел этот «приказ» будто бы так:

«Агафангелу, митрополиту Ярославскому.

Я, Петр, митрополит Московский <так!>, находясь в заключении, передаю этим документом право местоблюстителя патриарха Вашему Высокопреосвященству, а от митрополита Сергия права патриаршего местоблюстителя я отнимаю, с тем, чтобы митрополит Сергий выдал немедленно советской власти свой письменный отказ от прав патриаршего местоблюстителя. Для сей цели прошу предъявить митрополиту Сергию все стенографические документы о передаче мной митрополиту Сергию прав патриаршего местоблюстителя только на определенное время, а не навсегда. <...> Вашего Высокопреосвященства милостивого Государя нижайший послушник Петр, митрополит Московский»⁵⁶⁸. В машинописном сборнике «Жизнеописание Тихона, Святейшего Патриарха Московского и всея Руси» (использованном впоследствии Μ. Е. Губониным) содержится вариант этого же письма, датированный 20-м числом мая 1926 года⁵⁶⁹. Однако уверенности в том, что такое приказное письмо (10-го ли мая, 20-го, 23-го, или еще в какой-то день) было действительно митрополитом Петром написано, нет. В «Интервью» митрополиту Агафангелу задается вопрос: «Получали ли Вы письмо с подписью «Я митрополит Петр Московский?» Приводимый ответ звучит вполне определенно: «Нет, не получал»⁵⁷⁰. Конечно, ОГПУ в своих интересах могло пускать в ход разные подложные распоряжения, якобы подписанные митрополитом Петром. Могли и обновленцы переиначить на свой лад письмо святителя Петра от 22 мая с тем, чтобы набросить погуще тень на «тихоновских местоблюстителей». Бросается в глаза, что титул митрополита Крутицкого Петра в письме дважды указан неверно («Московский»). Это не может не наводить на мысль о том, что, скорее всего, документ этот фальсифицирован.

Но даже и без этого сомнительною «приказа» позиция святителя Петра, выраженная в его письме от 22 мая, плохо согласуется с тем, как была представлена его же позиция в письме митрополита Сергия от 30 апреля 1926 года. Тогда, как уже отмечалось, Заместитель писал митрополиту Агафангелу, что, узнав о его Пермском послании, митрополит Петр «совершенно определенно заявил, что считает обязательным для себя оставаться Местоблюстителем». Теперь же, спустя месяц, он не просто приветствовал появление другого Местоблюстителя, а делал это «с любовию и благожелательностью». В связи с возникающим здесь недоумением в книге «За Христа пострадавшие» делается предположение, что «письмо митрополита Петра от 22 апреля 1926 г. <... > относится только к попытке захвата власти архиепископом Григорием (Яцковским), а ни в коем случае не к митрополиту Агафангелу, как это изображает митрополит Сергий в своем письме последнему от 30 апреля 1926 г.»⁵⁷¹. То есть заявление митрополита Петра о том, что он остается Местоблюстителем, объяснялось его желанием не допустить того, чтобы его отказом от должности (и автоматический, вслед за тем, падением прав Заместителя) воспользовались григориане, а вовсе не стремлением воспрепятствовать митрополиту Агафангелу.

Что касается приводимого в вышеупомянутой брошюре протоиерея Н. Люперсольского свидетельства об отказе митрополита Петра передать власть митрополиту Агафангелу «ввиду отсутствия каких бы то ни было оснований к тому в завещании Святейшего», то в отношении него возникает вопрос: не был ли здесь приписан митрополиту Петру аргумент митрополита Сергия (последний на патриаршее завещание, действительно, активно ссылался). Как было на самом деле, что было известно священномученику Петру в апреле 1926 года о выступлении святителя Агафангела и действительно ли первоначально им было высказано нежелание передавать местоблюстительство Ярославскому митрополиту или нет, можно было бы однозначно установить, если бы точно было известно содержание его переписки с митрополитом Сергием от 22 апреля. Однако пока исследователи не располагают этими письмами.

До некоторой степени ясность в вопрос о том, какова же была весной 1926 года степень осведомленности и позиция митрополита Петра, позволяет внести его письмо Тучкову от 20 декабря 1932 года. В этом письме в частности говорилось: «Надеюсь, Вы припомните, что когда был прямо поставлен вопрос о местоблюстительстве в пользу митрополита Агафангела, то я в сторону не уклонился, я был единомыслящим с Вами. В данном случае не могло быть речи о каких-либо затруднениях и препятствиях, потому что митрополит Агафангел считался вторым кандидатом на местоблюстительство, и из письма митрополита Сергия мне было известно, что он получил полную свободу»⁵⁷². На основании этого письма можно заключить, что первоначально «вопрос о местоблюстительстве в пользу митрополита Агафангела» был поставлен перед митрополитом Петром не прямо. Из письма митрополита Сергия ему было известно, что митрополит Агафангел получил полную свободу. Однако при этом, очевидно, уверенности в том, что святитель Агафангел действительно вступил в отправление обязанностей Патриаршего Местоблюстителя, у священномученика Петра не было. Поэтому в той обстановке неопределенности, в которой его специально держали, митрополит Петр имел основания не спешить с объявлением о сложении этих обязанностей с себя с тем, чтобы в один момент Русская Церковь не оказалась вдруг вообще без Местоблюстителя.

Митрополит Сергий эту выжидательную позицию митрополита Петра интерпретировал как «совершенно определенное» заявление о нежелании передавать полномочия митрополиту Агафангелу. Здесь вспоминаются слова самого митрополита Сергия из его письма архиепископу Григорию (Яцковскому) от 8 февраля 1926 года по поводу доклада ВВЦС Патриаршему Местоблюсттелю: «Каким бы сильным желанием правдивости ни был одушевлен доклад, все-таки это был доклад стороны заинтересованной, которая часто помимо своего желания видит то, чего нет, и не замечает того, что есть»⁵⁷³. Спустя два с половиной месяца митрополит Сергий описывал митрополиту Петру обстановку, а затем пересказывал его ответ, будучи сам такой же заинтересованной стороной.

Как бы ни обстояло дело с апрельским письмом митрополита Петра и интерпретацией его митрополитом Сергием, в мае 1926 года, когда Тучков счел момент подходящим для того, чтобы прямо поставить вопрос о местоблюстительстве в пользу митрополита Агафангела, митрополитом Петром никаких колебаний проявлено не было.

Исход спора святителя Агафангела с Заместителем, казалось бы, становился предрешенным. После того как сам митрополит Петр с любовию и благожелательностью приветствовал его вступление в отправление обязанностей Патриаршего Местоблюстителя, права Ярославской) митрополита, вроде бы, были бесспорны. Новых возражений со стороны митрополита Сергия как будто бы уже не ожидалось. Незадолго до того (в письме от 16 мая) сам Заместитель, указывая митрополиту Агафангелу на то, что «митрополит Петр предай лишь гражданскому суду и сохраняет должность за собою», авторитетно замечал: «Вы можете быть его Заместителем лишь по его усмотрению». Теперь о таком своем усмотрении самим митрополитом Петром было прямо заявлено. Более того, в том же письме митрополит Сергий писал святителю Агафангелу: «Впрочем, завещание Святейшего, хотя оно уже и использовано для своей цели (Местоблюстителя мы имеем), и теперь не утратило для нас своей нравственно, а пожалуй, и канонически обязательной силы. И если почему-либо митрополит Петр оставит должность Местоблюстителя, наши взоры, естественно, обратятся к кандидатам, указанным в завещании, т. е. к митрополиту Кириллу, а потом и к Вашему Высокопреосвященству»⁵⁷⁴. Митрополит Петр, как можно было подумать, глядя на его письмо от 22 мая, оставляя должность Местоблюстителя, митрополит Кирилл по-прежнему находился в ссылке и встать во главе церковного управления не мог. Митрополиту Сергию только и оставалось, что обратить свои взоры на митрополита Агафангела.

О том, что произошло дальше, Ярославский святитель, согласно «Интервью», рассказал так: «Когда меня вызвали в ГПУ, Т[учко]в предложил мне собрать совещание епископов старого рукоположения. Но я не хотел собирать одних епископов старого рукоположения, т. к. скажут, что подобранное совещание, а нового рукоположения я не знаю. Т[учков] предложил мне собрать всех, т. к. он знает их адреса. Япросил непременно вызвать и м[итрополита] С[ергия], так <как без> него дело не окончится. Т[учков] предложил мне дать телеграмму. Я послал и ждал целых три дня. М[итрополит] С[ергий] не приехал. Жизнь в Москве обходилась мне очень дорого. За один № приходилось платить 7 руб. в сутки, и дольше я не мог. Т[учков] сообщил мне, что комнаты м[итрополита] Щетра] уже отпечатаны. Я пошел посмотреть в Сокольники; там агент ГПУ предложил мне принять канцелярию. Там оказалась небольшая кипа бумаг с наградными списками; еще и в столе что-то было, но я не смотрел. Я предложил живущему там монаху положить это в сундук и закрыл маленьким замочком. Фактически я ее не принимая. Т[учков] меня все уговаривая, чтобы я не отказывался»⁵⁷⁵.

4 июня 1926 года митрополитом Агафангелом митрополиту Сергию было отправлено письмо, в котором говорилось примерно то же самое, что и в приведенном отрывке «Интервью», только без всякого упоминания ОГПУ и Тучкова: «31 мая с. г. мною получено официальное письмо от Его Высокопреосвященства Высокопреосвященнейшего митрополита Петра, датированное 22 мая, о его полном согласии на мое вступление в отправление обязанностей Патриаршего Местоблюстителя. Желая об этом его решении сообщить Вашему Высокопреосвященству лично и предъявить Вам подлинник письма, я позволил себе пригласить Вас в Москву, причем имел намерение, по Вашем прибытии, пригласить по соглашению с Вами некоторых из пребывающих в Москве иерархов на совещание, причем хотел, чтобы это совещание происходило именно в Вашем присутствии. Вы не изволили прибыть, и это совещание не состоялось. А по сему я обязываюсь послать Вам копию письма Высокопреосвященнаго Петра и уведомить Вас, что 1 июня я принял Канцелярию Патриаршего Местоблюстителя»⁵⁷⁶.

История весенне-летней коллизии 1926 года достигла, таким образом, своей кульминации. В ОГПУ могли быть довольны своей работой. 1 июня в «Известиях» в рубрике «Среди церковников» была опубликована небольшая редакционная заметка с характерным подзаголовком «Борьба за власть». В заметке в частности говорилось: «Рост количества претендентов на так называемое местоблюстительство патриаршего престола за последнее время принял анекдотические размеры. «Престол»-то один, а лиц и церковных учреждений, усевшихся на патриаршее кресло, – уже трое.

С одной стороны, функционирует высший временный церковный совет во главе с архиепископом Григорием, который получил церковную власть от митрополита Петра Крутицкого. С другой стороны, митрополит Сергий, объединяющий вокруг себя реакционные элементы. Он отказался выполнить постановление митрополита Петра о передаче власти ВВЦС и ведет с последним борьбу. В довершение ко всему этому на церковную арену всплыла небезызвестная фигура митрополита Агафангела Ярославского, который, в свою очередь, приступил к исполнению обязанностей местоблюстителя патриаршего престола на основании переданной ему Тихоном власти»⁵⁷⁷.

Православному читателю, далекому от места разворачивавшихся событий, было весьма не легко разобраться в них на основании этой заметки. Особенно трудно было понять, какова же здесь роль митрополита Агафангела. В отношении митрополита Сергия ясности вроде бы было больше. Данная ему характеристика «объединяющего вокруг себя реакционные элементы» указывала на то, что в противоположность 1922 году, когда он одним из первых уклонился в обновленчество, в 1926 году митрополит Сергий был в Православии тверд. Вероятно, немалому числу церковных людей в то время приходилось ориентироваться на основании «чтения между строк» подобных, заведомо тенденциозных заметок.

Ситуация осложнялась еще и тем, что в те же дни, когда митрополит Агафангел ждал ответа от митрополита Сергия, в Москве с 3 июня 1926 года проходил первый съезд сторонников григорианского ВВЦС. В собственных видах съезд объявил о признании Местоблюстителем митрополита Агафангела и обратился к нему с предложением возглавить ВВЦС. Ответа от святителя Агафангела григориане не дождались⁵⁷⁸. Однако бросить тень на святителя такое предложение вполне могло.

Митрополит Сергий тем временем продолжал игнорировать обращения митрополита Агафангела. Свое поведение в этой ситуации Заместитель несколько позднее объясняя тем, что был связан подпиской о невыезде из Нижнего Новгорода, а московского адреса митрополита Агафангела, по которому мог бы послать ему ответное письмо, не знал⁵⁷⁹. Вполне естественно, что ОГПУ не было заинтересовано в проведении нормальною обсуждения вопроса о местоблюстительстве на православной епископском совещании и в связи с этим не оказывало никакого содействия митрополиту Сергию в том, чтобы он мог на это совещание явиться. Однако создается впечатление, что митрополит Сергий и сам уже не стремился что-либо с митрополитом Агафангелом обсуждать. Не отвлекаясь на телеграммы и письма Ярославскою митрополита, Заместитель именно в это время обращается к народному комиссару внутренних дел с просьбой о легализации Православной Русской Патриаршей Церкви⁵⁸⁰. Одновременно среди епископата митрополитом Сергием был распространен проект декларации об отношении к гражданской власти. В этом проекте в частности были такие слова: «Мы не можем замалчивать того противоречия, какое существует между нами, православными, и коммунистами-большевиками <...>, обещая полную лояльность, обязательную для всех граждан Союза, мы, представители церковной иерархии, не можем взять на себя каких-либо особых обязательств или доказательств нашей лояльности»⁵⁸¹.

По всеобщему убеждению, этот проект от 10 июня 1926 года явился одним из достойнейших документов в ряду подобных обращений 1920-х годов (особенно в сравнении с той декларацией, которая в итоге была опубликована митрополитом Сергием в июле 1927 года). Данный документ, появившийся в самый критический момент спора митрополитов Агафангела и Сергия, не мог не привлечь симпатий российских архиереев (и не только архиереев) на сторону последнего⁵⁸². В подготовленной ОГПУ обзоре политического состояния СССР за июнь 1926 года на этот счет сообщалось: «На местах с получением воззвания Агафангела симпатии верующих были на его стороне и даже раздавались голоса, что Агафангел – «спаситель русской церкви от разрухи», но, получивши разъяснение от своего духовенства в духе сергиевского послания, переменили отношение к Агафангелу, объявив себя сторонниками Сергия»⁵⁸³.

Обеспечив себе своим обращением от 10 июня широкую церковно-общественную поддержку, митрополит Сергий 13 июня обратился к митрополиту Агафангелу с пространный письмом, призванный окончательно разрешить их спор. Заместителю необходимо было объяснить, на каком основании он, по сути, проигнорировал письмо митрополита Петра от 22 мая. И здесь им был выдвинут принципиально новый тезис в свою защиту: «По общему нашему убеждению, Ваше Высокопреосвященство не можете в настоящее время занять должность Местоблюстителя ни помимо митрополита Петра, как вы это пытались сделать, издав свое Пермское послание, ни через митрополита Петра, как это Вы надеетесь сделать теперь. В первом случае не можете потому, что не имеете на это звание и должность никаких лично Вам принадлежащих прав, как это стало очевидным по проверке указанных Вами ссылок. <...> Во втором случае потому, что митрополит Петр, передавший мне хотя и временно, но полностью права и обязанности Местоблюстителя и сам лишенный возможности быть надлежаще осведомленным о состоянии церковных дел, не может уже ни нести ответственности за течение последних, ни тем более вмешиваться в управление ими. С другой стороны, я (или кто будет после меня), восприяв на себя вместе с должностью Местоблюстителя и всю ответственность за правильное течение церковных дел, не могу относиться к распоряжениям митрополита Петра, исходящим из тюрьмы, иначе чем только как распоряжениям или, скорее, советам лица безответственного, т. е. могу принимать их к исполнению лишь под своею ответственностью постольку, поскольку нахожу их полезными для Церкви. Такое понимание смысла и последствий временной передачи Местоблюстителем своей должности, несомненное по существу, является для нас и практически необходимым, потому что только при нем мы можем считать обеспеченной каноническую устойчивость нашего церковноправительственного строя».

Это заявление, выявляющее отношение митрополита Сергия к замещаемому им митрополиту Петру, имело весьма далеко идущие последствия, о чем подробно пойдет речь в следующей главе. Резко обозначив свою отношение к распоряжениям заключенного Местоблюстителя вообще, Заместитель не прошел мимо и его письма от 22 мая, указывая на его «крайнюю и как будто намеренную неопределенность». Митрополит Сергий обращал внимание на то, что, с одной стороны, в письме митрополит Петр приветствовал вступление в должность Патриаршего Местоблюстителя митрополита Агафангела, но, с другой, сам подписал письмо как Патриарший Местоблюститель. «И вот, – резюмировал по этому поводу митрополит Сергий, – сознавая полную невозможность для себя быть в настоящем своем положении чем-нибудь полезным для Церкви, митрополит Петр предпочитает худой мир доброй ссоре: не отрекаясь от своих прав, он предоставляет Вам временно пользоваться должностью, но за собою оставляет право по выходе на свободу побеседовать с Вами «о дальнейшем возглавлении Церкви», т. е. предъявить тогда Вам свои права, временно захваченные Вами».

Возмущение митрополита Сергия по поводу майского письма священномученика Петра выразилось предельно резко. Указав святителю Агафангелу на то, что за объявление себя Местоблюстителем при живом законном Местоблюстителе, он мог быть даже лишен сана, Заместитель следом провозгласил, что, «приветствуя подобное деяние, Петр <так!> сам становится соучастником его и тоже подлежит наказанию»⁵⁸⁴. Случайно или нет, но в явном раздражении митрополит Сергий писал здесь о митрополите Петре, не упоминая его сана, будто бы он уже был его лишен.

Как вскоре выяснилось, все эти громкие, дерзкие и впоследствии вполне опровергнутые жизнью заявления Заместителя о священномученике Петре как о «лице безответственном», «сознающем полную невозможность для себя быть в настоящем своем положении чем-нибудь полезным для Церкви» и даже «подлежащем наказанию», были совершенно излишними. В силу принятых тогда святителями Агафангелом и Петром решений, митрополит Сергий мог уже спокойно продолжать «пользоваться должностью» сам, но он еще об этом не знал и понапрасну строил домыслы о побуждениях Патриаршего Местоблюстителя.

Можно заметать, что сама Церковь рассудила, кто в итоге оказался в своем положении для нее более полезным, заключенный митрополит Петр или находившийся на свободе митрополит Сергий, канонизировав именно первого из них. По поводу же приписанною Заместителем священномученику Петру намерения «предъявить свои права» святителю Агафангелу по выходе на свободу разъяснения дал сам митрополит Петр, в своем послании от 1 января 1927 года. Действительно, священномученик Петр в письме от 22 мая полностью не отрекался от своих прав, но вовсе не с тем, чтобы предъявить их затем митрополиту Агафангелу, как думал митрополит Сергий. «Вопрос же об окончательной передаче этих <местоблюстительских> обязанностей, – разъяснял святитель Петр, – я предполагал выяснить по возвращении Высокопреосвященнейшего митрополита Кирилла, которому в марте-апреле истекая срок ссылки»⁵⁸⁵. Как уже отмечалось, у митрополита Петра были основания опасаться такого развитая событий, при котором он от местоблюстительских прав уже бы отказался, а митрополит Агафангел их еще бы не воспринял (или был бы лишен возможности их воспринять). Русская Церковь в результате оказалась бы обезглавленной.

Узнав, что митрополит Кирилл не возвратился, священномученик Петр в письме от 9 июня 1926 года подтвердил передачу местоблюстительства святителю Агафангелу или, как писал профессор И. А. Стратонов, – «уже формальным актом осуществил это принципиальное решение»⁵⁸⁶. Этот его акт лишний раз показал всю несправедливость подозрений митрополита Сергия о существовавшем якобы намерении митрополита Петра придержать свои права, с тем чтобы потом предъявить их. Для предотвращения потери Русской Церковью Местоблюстителя вообще, святитель Петр со свойственной святым прозорливостью особо оговорил в письме от 9 июня, как быть в случае отказа митрополита Агафангела от восприятия власти Местоблюстителя или невозможности ее осуществления. Митрополит Петр писал, что в этом случае права и обязанности Патриаршего Местоблюстителя возвращаются снова к нему, а заместительство – к митрополиту Сергию⁵⁸⁷.

Оговорка оказалась весьма своевременной, поскольку к тому моменту святитель Агафангел, убедившись в том, что митрополит Сергий все равно не передаст ему церковную власть, от замещения должности Патриаршего Местоблюстителя отказался. Сославшись на «преклонность лет и крайне расстроенное здоровье», митрополит Агафангел уведомил об этом 8 июня советскую власть, 12 июня – митрополита Петра, 17 июня – митрополита Сергия⁵⁸⁸.

Важно отметить, что решение святителя Агафангела нельзя трактовать как признание им правоты Заместителя. Недоверие к митрополиту Сергию и убеждение в том, что его пребывание во главе церковной власти ни к чему хорошему в конечном итоге не приведет, у митрополита Агафангела в результате всей этой истории только возросли. В силу этого в письме митрополиту Петру от 12 июня святитель Агафангел, сообщив о невозможности для себя принять местоблюстительские обязанности, приписал: «При сем позволяю себе рекомендовать Вашей Святыне передать вместо меня Патриаршее местоблюстительство первоиерархам Кириллу, митрополиту Казанскому, или Арсению, митрополиту Новгородскому»⁵⁸⁹. Иными словами, митрополит Агафангел рекомендовал митрополиту Петру отстранить митрополита Сергия от церковной власти и передать ее более достойному (с точки зрения Ярославскою митрополита) иерарху. Даже в «Интервью с митрополитом Агафангелом», составленном сторонником митрополита Сергия, нашла свое выражение тревога Ярославскою святителя по поводу того, что Заместитель остался во главе церковного управления. Автор «Интервью» сообщая: «Я земно поклонился и просил м[итрополита] А[гафангела], чтобы для блага Церкви он послал м[итрополиту] С[ерги]ю свой отказ от Местоблюстительство. Он на это ответил: «Вы полагаете, в этом будет благо для Церкви, если я откажусь? Вспомните мое слово, что это не ко благу Церкви...»<...> На прощание он сказал, что это только цветочки, а ягодки впереди...»⁵⁹⁰.

Подводя итог всей этой истории в своем послании от 1 января 1927 года, священномученик Петр писал по поводу отказа святителя Агафангела от местоблюстительства: «Этим отказом – не моими усилиями (не стремлюсь удержать за собою власть и для блага церкви всегда готов ее передать), а волею Божиею – свободным решением митрополита Агафангела вопрос о его местоблюстительстве отпадает сам собою. И посему подвергнутся строгому суду-осуждению me, кто, прикрываясь благом Церкви, станут употреблять усилие выдвинуть старца Божия на местоблюстительский пост, – они будут чинить тяжкое преступление пред Святою Церковью»⁵⁹¹.

Окончательный отказ митрополита Агафангела от местоблюстительства означал полный провал трехмесячных усилий ОГПУ. Желая, очевидно, сохранить лицо после такой неудачи, органы Госбезопасности еще довольно долгое время в отчетах имитировали перед партийным руководством продолжение борьбы между двумя «тихоновскими» митрополитами. Так, например, в обзоре за сентябрь 1926 года (написанном в конце октября) сообщалось: «Митрополит Агафангел, уступивший ранее патриаршее местоблюстительство митрополиту Сергею <так> Нижегородскому, в настоящее время ведет при поддержке видных архиепископов работу по восстановлению себя вновь в правах местоблюстителя. Митрополит Сергей, не возражая в принципе против возглавления церкви Агафангелом, боится раскола церкви и откладывает окончательное решение»⁵⁹². В действительности же события, когда митрополит Сергий, не отрицая в принципе права митрополита Агафангела на возглавление Русской Церкви, всячески затягивая окончательное решение вопроса, происходили не в сентябре–октябре, а в апреле–мае 1926 года. Подобно этому же, в обзоре за октябрь пересказывались события начала июня: «Митрополит Сергий, согласившийся ранее с передачей права местоблюстительства Агафангелу, отказался от созыва совещания епископов, которое должно было произвести эту передачу»⁵⁹³. О несостоявшемся епископском совещании в Москве святитель Агафангел, как было показано, писал митрополиту Сергию еще в письме от 4 июня 1926 года.

Впрочем, нельзя исключать и того, что речь в процитированном отчете ОГПУ шла о каком-то другом совещании епископов, также не состоявшемся из-за отказа митрополита Сергия в нем участвовать. Крайне заинтересованным в развитии темы противостояния митрополитов Агафангела и Сергия органам ОГПУ, лично Е. А. Тучкову не составило бы особого труда осенью 1926 года обратиться к Заместителю с новым предложением о проведении епископскою совещания для решения вопроса о местоблюстительстве. Сообщение о том, что такое обращение с их стороны было, в конце 1926 – начале 1927 года прошло в зарубежной печати. В заметке «К положению Православной Церкви в России» управляющий канцелярией Карловацкого Архиерейского Синода Е. И. Махароблидзе писал: «Тучков особенно настаивая на возглавлении митрополитом Агафангелом, который, как преданный суду епископского сословия, не может принять власти, и предлагая митрополиту Сергию устроить совещание епископов во Владимире, с тем чтобы на нем власть была передана митрополиту Агафангелу. Митрополит Сергий изъявил согласие на совещание во Владимире, но сказал при этом: «Мы соберемся 12 архиереев и произведем суд над митрополитом Агафангелом». Совещание не состоялось»⁵⁹⁴. Ексакустодиан Иванович не указывая в своей статье источник сообщаемой им информации («по полученным достоверным сведениям»), Он даже не говорил, когда произошли вышеописанные события (видимо, «достоверные сведения», которыми он располагая, об этом умалчивали). Однако нечто подобное изложенному им действительно могло иметь место. Тучков вполне мог выступить с такой заведомо неприемлемой для Заместителя инициативой с тем, чтобы после его отказа и далее иметь основание в отчетах начальству продолжать муссировать полюбившуюся тему.

Последний раз тема спора двух митрополитов о правах на управление Церковью прозвучала в датированном 24 декабря 1926 года обзоре за ноябрь месяц: «Митрополит Сергий, отказавшись от созыва совещания епископов для передачи права местоблюстительства Агафангелу, склонен был принять меры к легализации управляемой им церкви на условиях, приемлемых для советского правительства. Однако под давлением наиболее активных черносотенных церковников он вынужден действовать в направлении избрания патриархом бывшего Казанского митрополита Кирилла, находящегося сейчас в ссылке»⁵⁹⁵. Только после того как открылась возможность переключить внимание руководства на новую «горячую» церковную тему (тайные выборы Патриарха), ОГПУ перестало обыгрывать в своих обзорах политического состояния страны события, связанные с коллизией митрополитов Сергия и Агафангела.

Свой интерес в этой истории пытались найти и обновленцы, не упускавшие никакой возможности скомпрометировать «тихоновщину» в глазах верующих. В их освещении участниками событий (митрополитами Петром, Сергием и Агафангелом) двигала едва ли не исключительно одна лишь «жажда власти». В статье «История тихоновских местоблюстителей перед Соборной правдой» обновленческий автор, скрывший свое имя под инициалами И. Р., начав с описания борьбы митрополита Сергия с григорианами и на свой лад процитировав известную резолюцию митрополита Петра от 1 февраля 1926 года, писал далее: «Так, вместо одного местоблюстителя появилось уже их пять: митрополит Петр, не пожелавший, как видно из приведенной резолюции, совсем расстаться с властью и почетом, три вновь назначенных (архиепископы: Николай, Димитрий и Григорий) и пятый – митрополит Сергий, который также не захотел признать назначения, вместо него одного, тройки». В действительности, тройка указанных архиепископов была призвана к исполнению обязанностей Местоблюстителя именно в составе коллегии, а не каждый по отдельности, так что с арифметикой в статье обновленческого автора было не все ладно, но его это особо не смущало.

«Но, видно, пятерки заместителей для тихоновщины мало, – продолжал свои разоблачения обновленческий «правдолюбец». – Появился шестой, действительнее всех действительных. Это уже известный нам митрополит Агафангел, который на старости лет бросился в тот же омут тихоновской анархии. «Мы, имея в настоящее время возможность осуществить», пишет он 18 апреля 1926 г., «возложенные на нас обязанности патриаршего местоблюстителя, вступили в управление Православною Церковию».

На чем же основывает митрополит Агафангел свое выступление? Увы! Все на том же антиканоническом назначении, свившем прочное гнездо в практике староцерковников. Он вспоминает, как 3 мая 1922 года его назначил б. патриарх Тихон своим заместителем. Пусть после этого б. патриарх Тихон и сам управляя и назначил себе другого преемника – Петра, а этот, в свою очередь, назначил своих преемников, – все это для митрополита Агафангела не имеет значения. Для него священна воля б. патриарха Тихона только тогда, когда она касается его, Агафангела, а выразившаяся в 1925 году назначением Петра – для него ничто. < Обновленческий разоблачитель умалчивал о том, что в том же самом завещательном распоряжении святителя Тихона, в котором шла речь о митрополите Петре, прежде говорилось о митрополите Агафангеле. Читателю об этом лучше было не напоминать.> Он знать не знает ни Петра, ни его преемников: ведь он еще раньше них назначен. Соответствует ли эта система назначения соборному определению о местоблюстителях патриаршего престола, – это не интересует митрополита. Он слишком истосковался по власти, чтобы на такие мелочи обращать внимание. «Жажда власти мутит ясность мысли», и митрополит в следующих словах обосновывает свое право на заместительство: «по определению Собора 1917– 18 гг., пишет он, в случае кончины патриарха, в права и обязанности местоблюстителя патриаршего престола вступает старейший по сану и хиротонии иерарх, каковым в настоящее время является наше смирение». Таких строк на самом деле нет в соборном определении о местоблюстительстве».

В определении «О Местоблюстителе Патриаршего Престола» таких слов действительно не было. Но нечто подобное можно было прочитать в определении «О правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московскою и всея России». Однако обновленческому автору, конечно, было не до таких изысканий, объясняющих ошибку святителя Агафангела. Вместо этого он с пафосом восклицал: «Как решился старец митрополит так извращенно толковать правило? <... > Неужели он надеялся, что его не проверят и не уличат в данном разе? <...> Однако на этом история местоблюстительства митрополита Агафангела не закончилась. Вскоре она получила продолжены, опять-таки достаточно характерное для тихоновщины. 10 мая 1926 года митрополит Петр выпустил следующий приказ <...>». Пущенная здесь в ход сомнительная версия «приказа» митрополита Петра от 10 мая уже была процитирована выше.

Приведя текст «приказа», автор статьи продолжая: «Не известно, был ли обрадован таким мандатом старец-митрополит, только, кажется, поздравить его не с чем. В самом деле, к чему мандат, когда митрополит уже успел сам себя объявить местоблюстителем (18.1Ѵ.26)? Подписанный митрополитом Петром документ о новой передаче местоблюстительства показывает, что все уверения митрополита Агафангела, что именно он имеет законное право на местоблюстительство, только пустые слова. Да и что за радость получить мандат путем неканоническим, через назначение, да еще и от источника, который сам в себе не имеет того, что дает».

Очевидно, что не ревность о канонах и не забота об исторической правде двигали обновленческий автором. Он ничего не писал о добровольном отказе святителя Агафангела от своих прав ради мира церковного, что очень уж не похоже на поступок человека, «слишком истосковавшегося по власти». Эффект от разоблачительной статьи мог бы сильно умалиться, поэтому ее автор предпочел указать, что «дальнейшая история писаный тихоновских архиереев о местоблюстительстве» ему «не известна»⁵⁹⁶.

Впрочем, его знания здесь действительно могли быть ограничены. О скандальном письме митрополита Сергия от 13 июня 1926 года обновленческий автор, судя по всему, и вправду не знал. Можно представить, с каким злорадством он расписал бы в своей статье про содержавшиеся в нем угрозы лишения сана митрополитов Агафангела и Петра.

Из православных авторов одним из первых сравнительно подробно описал события апреля–июня 1926 года митрополит Елевферий (Богоявленский) в своей книге «Неделя в Патриархии». Конечно, он описывал их совсем не так, как автор обновленческий, и его оценка этих событий звучала подчеркнуто оптимистично: «Было бы ошибочно видеть в этом процессе какую-либо борьбу за власть. Когда Церковь в опасности, тут не до греховной борьбы. Да и первоиераршество там – тяжесть и великий подвиг. Все три иерарха были исполнены искреннею болезнию сердца за благо и мир страждущей Церкви. <...> Всем ходом дела создавалась повышенная духовная атмосфера, продолжительно державшийся подъем нравственных сил»⁵⁹⁷.

В какой мере можно согласиться с такой оценкой? Что касается святителей Петра и Агафангела, то они и впрямь всем ходом дела показали, что ими двигали не какие-то властолюбивые устремления, а исключительно радение о благе и мире церковном. У обоих святителей была возможность настаивать на своих правах, но вести «борьбу за власть» они не желали. Именно благодаря тому, что по своему духовному устроению они не были властолюбцами, блестяще задуманная Е. А. Тучковым интрига сорвалась: учинить в Русской Церкви еще один раскол не удалось.

В отношении же митрополита Сергия, не ставя под сомнение то, что и он «был исполнен искреннею болезнию сердца за благо и мир страждущей Церкви», нельзя не отметить его удивительную способность если и не «бороться за власть», то, во всяком случае, ее удерживать, как бы неблагоприятно для него ни складывались обстоятельства. Митрополит Сергий продемонстрировал умение максимально использовать те, казалось бы, сравнительно небольшие административные ресурсы, которыми он располагал как носитель наличной высшей церковной власти. Сначала он объявил о предании митрополита Агафангела «суду архиереев», якобы за «разрыв с Местоблюстителем»⁵⁹⁸. Когда же выяснилось, что никакого «разрыва» с митрополитом Петром у митрополита Агафангела нет, Заместитель указал Ярославскому святителю на то, что «вручать верховные полномочия в Церкви лицу, находящемуся под церковным судом, невозможно»⁵⁹⁹. (Позднее отработанный на митрополите Агафангеле механизм был в более жестком виде применен в отношении другого иерарха, указанною в завещании Патриарха Тихона: митрополит Кирилл в 1930 году был запрещен Заместителем в служении, а в 1937 году, под предлогом этого запрета, – отведен от местоблюстительства).

Святители Петр и Агафангел, напротив, не проявили никакого стремления действовать путем административных мер. Митрополит Петр, если только не верить обновленческий источникам, не издал никаких категоричных распоряжений по разбираемому делу (облеченное в условную форму письмо от 9 июня в счет не идет). Митрополит Агафангел, даже получив свидетельство о полном согласии митрополита Петра с его вступлением в отправление местоблюстительских обязанностей и приняв формально канцелярию Патриаршего Местоблюстителя, не спешил с действиями по административной части. Нисколько не сомневавшийся в правомерности своего нахождения во главе церковной власти святитель Агафангел также мог бы пригрозить какими-либо прещениями игнорирующему его обращения митрополиту Сергию, но он ничего подобного не сделал (понимая, очевидно, какую радость доставили бы такие его действия Тучкову, обновленцам и т. п.).

Митрополит Сергий оказался способный в любой ситуации выставить целый ряд аргументов (самого разного характера и достоинства) против своего оппонента. Однако очевидно, что решающим фактором, определившим исход его коллизии с митрополитом Агафангел ом, явилась не бесспорность приводимой митрополитом Сергием аргументации, а оказанная ему поддержка со стороны значительной части епископата. Далеко не все архиереи Русской Церкви успели тогда сориентироваться и высказать свое мнение: события развивались весьма стремительно. Но среди оказавшихся ближе к центру иерархов большинство встало на сторону митрополита Сергия (в том числе, как уже отмечалось, и два авторитетных викария Ярославской епархии, архиепископы Иосиф и Серафим).

О причине такого их выбора говорилось уже в вышеупомянутом письме группы епископов митрополиту Агафангелу. Они опасались, не стал ли он «жертвой специальной обработки от недругов Православной Церкви». Весьма откровенное изложение мотивов поддержавших тогда Заместителя архиереев было дано в «Обзоре главнейших событий церковной жизни России», автор которого, судя по всему, сам был не далек от центра этих событий (впоследствии его материал под своим именем опубликовал католический священник А. Дейбнер): «Казалось, не было оснований оспаривать у митрополита Агафангела власть на управление Церковью, но подозрение, что митрополит Петр введен снова в заблуждение, и страх, что у митрополита Агафангела есть какое-то соглашение с ГПУ, – заставили русский епископат решительно выступить на поддержку митрополита Сергия и требовать отказа митрополита Агафангела от претензий на управление Церковью, быть может, без достаточных объективных к тому оснований»⁶⁰⁰. Осознание недостаточности объективных оснований для неприятия Ярославскою святителя, как видно, с опозданием («Обзор» составлен в 1930 году), но все же пришло. Но тогда, в 1926 году, при оценке ситуации на переднем плане оказались субъективные подозрения.

Эти подозрения дополнительно усиливались еще и заявлениями о признании Ярославскою митрополита Местоблюстителем, звучавшими со стороны григориан⁶⁰¹. Могло сложиться впечатление о существовании некоего сговора митрополита Агафангела и ВВЦС, осуществленною при активном участии ОГПУ. Митрополит Сергий, изображаемый в газетах как «объединяющий вокруг себя реакционные элементы» и, действительно, выступавший с проектом весьма достойного обращения к властям от имени Церкви, выглядел на этом фоне значительно более привлекательно. В сознании, надо полагать, немалою числа православных выступления григорианских раскольников и святителя Агафангела по недоразумению выстраивались как звенья одной цепи. Соответственно и противодействие им Заместителя оценивалось в одном ключе. Так, например, в составленной осенью 1927 года (то есть уже во второе заместительство митрополита Сергия) записке «Пятнадцать пунктов – мнение трех ссыльных епископов» говорилось: «М[итрополит] С[ергий] в первый раз полунил первосвятительские права непосредственно от м[итрополита] П[етра] и потому с Божией помощью тогда мудро действовал и во внутрицерковных делах (дело Григория, Агафангела), и в переговорах с правительством, составил вполне приемлемую и не унизительную для церкви декларацию и наметил правильный способ ознакомления с ней православных»⁶⁰².

Были, однако, и такие иерархи, которые свидетельствовали о своих симпатиях святителю Агафангелу (нередко, правда, post factum). Выше уже говорилось о позиции, занятой архиепископом Варлаамом (Ряшенцевым). Епископ Андрей (Ухтомский) на собрании благочинных, состоявшемся 3 июля 1926 года в Уфе, на вопрос, кого он считает законной церковной властью над собой, заявив, что не считает митрополита Петра «способным понимать церковную жизнь», и весьма нелестно отозвавшись о митрополите Сергии («с распутинцами он был распутинец <...>, с живоцерковниками он стал живоцерковником <...>»), сказал: «Митрополита Агафангела я считаю человеком умным и духовно благородным, но, как слышно, он по старости впал в детство, а <по> бескорыстию отказался от власти»⁶⁰³. Позднее, в 1928 году, епископ Андрей написал брошюру «О радостях митрополита Сергия», в которой события 1926 года были прокомментированы следующим образом: «Петр по своей природной ограниченности оставил после себя около десяти заместителей, из которых первым стоит митроп[олит] Агафангел Ярославский (и самый достойнейший), и только изумительная ловкость рук позволила митр[ополиту] Сергию фактически, почти захватным путем, утвердиться ныне заместителем митроп[олита] Петра и добиться первенства в своем собственном Синоде и стать во главе Русской Церкви»⁶⁰⁴.

В качестве Патриаршего Местоблюстителя святителя Агафангела в 1926 году признал епископ Старобельский Павел (Кратиров). Судить об этом можно по составленный им в феврале 1928 года «Наших критических замечаниях по поводу второго послания митрополита Сергия» (имеется в виду его послание от 31 декабря 1927 года⁶⁰⁵). В этих «Замечаниях» епископ Павел писал: «Мы лично смотрели и в настоящее время смотрим на митрополита Сергия только как на захватчика высшей церковной власти, которая по праву должна принадлежать митрополиту Агафангелу. <... >

Митрополит Сергий начинает свое послание заявлением, что «Сам Господь возложил на него великое и чрезвычайно ответственное дело – править кораблем нашей Церкви в такое время...». «Можем не обинуясь исповедать, – говорит он, – что только сознание служебнаго долга пред церковью не позволило нам, подобно другим, уклониться от выпавшего на нашу долю столь тяжкого жребия».

Какая неправда, сугубо преступная в устах епископа, занимающего даже первосвятительский пост. Как это заверение митрополита Сергия расходится опять же с его поведением и действительностью. Допустим, что он во имя долга принял от митрополита Петра временное заместительство. <...> Но что же скажет он в оправдание своего поведения со времени возвращения законного Местоблюстителя Патриаршего Престола митрополита Агафангела. Не он ли прилагал все меры к тому, чтобы лишить того возможности стать во главе управления ? Не он ли отдал его под суд епископов за одну только попытку осуществить свое право, несмотря на определенно выраженную волю митрополита Петра, чтобы возглавил Русскую Церковь именно митрополит Агафангел? Не он ли одно время готов был судить самого Местоблюстителя митрополита Петра за признание им митрополита Агафангела, а в другое сам закрепляет свое положение его действительным или измышленным Пермским посланием. Поистине можно сказать, что если бы все православные иерархи знали все то, что было содеяно митрополитом Сергием за это время (за время борьбы его за власть с митрополитом Агафангелом), то ему не пришлось нести того тяжелого креста, о котором он пишет в своем послании. Только именно благодаря малой осведомленности окраин в том, что делается в центре, о чем говорит далее митрополит Сергий как о прискорбном явлении в церковной жизни, и дана ему возможность «возложить на себя этот крест». Ссылка на Господа, таким образом, совершенно здесь неуместна и даже кощунственна»⁶⁰⁶.

Действительно, то обстоятельство, что на окраинах не успевали отслеживать развитие событий в центре, сыграло немалую роль в рассматриваемой истории. Многие, очевидно, узнали уже как о свершившемся факте, что митрополит Агафангел получил возможность вступить в исполнение местоблюстительских обязанностей, вступил было, но уже от этого отказался. Некоторые из периферийных епископов в недоумении обращались к святителю Агафангелу с вопросом, «действительно ли он отказался от возглавления Русской Церкви и поступил ли по добровольному соглашению». Такой вопрос был задан ему, к примеру, архиепископом Ростовским (на Дону) Арсением (Смоленцем) в письме от 16 августа 1926 года. Тогда, согласно сведениям, содержащимся в Деянии митрополита Сергия от 29 марта 1928 года, Ярославский митрополит в ответ «буквально начертал 9/22 августа 1926г. следующее: «Да, Высокопреосвященнейший Владыко, действительно отказался я от местоблюстительства Патриаршего Престола и отказался по собственному своему произволению, что и удостоверяю своей подписью»⁶⁰⁷.

Из отдельных епархий к митрополиту Агафангелу направлялись посланники с целью выяснения его позиции. Так, из Уфы был послан епископ Питирим (Лодыгин или Ладыгян, в схиме Петр). Послан он, правда, был не столько по делу митрополита Агафангела, сколько по делу епископа Андрея (Ухтомского), ставленником которого являлся⁶⁰⁸. В итоге, вернувшись в свою Уфимскую епархию, епископ Питирим, согласно обновленческому источнику, распорядился поминать: «Восточных Православных Патриархов, местоблюстителя патриаршего престола митрополита Агафангела и далее по чину»⁶⁰⁹. Свое посещение митрополита Агафангела уже схиепископ Петр описал позднее так: «Я <... > лично поехал в Ярославль, и он мне сам объяснил свое положение и сказал, что теперь действительно остается каноническое управление за Кириллом и временно, до прибытия Кирилла, за митрополитом Петром. Сергия и Григория он не признавая. Я его спросил: как же нам быть дальше, если ни Кирилла, ни Петра не будет? Кого же мы должны тогда поминать? Он сказал: «Вот еще есть канонический митрополит Иосиф, бывший Угличский, который в настоящее время в Ленинграде. Он был назначен Святейшим Патриархом Тихоном кандидатом в случае смерти Патриарха, меня, Кирилла и Антония»⁶¹⁰. Достоверность данного сообщения, конечно, может быть поставлена под вопрос (особенно в той его части, где речь идет о митрополите Иосифе⁶¹¹). Однако то, что святитель Агафангел считал управление Русской Церковью митрополитом Сергием явлением определенно неканоничным, подтверждается и другими источниками (главный из них является известное обращение Ярославских иерархов от 6 февраля 1928 года, о котором ниже речь пойдет особо).

События, связанные с попыткой святителя Агафангела возглавить Русскую Церковь, пронеслись довольно стремительно. Можно полагать, что если бы была возможность в начале лета 1926 года, известив широкие слои российского епископата обо всех обстоятельствах дела митрополита Агафангела, спокойно опросить иерархов, чьи права на местоблюстительство им кажутся более предпочтительными, итог этого дела был бы несколько иным. Однако ситуация была экстремальной, и иерархам приходилось думать не столько о том, кто из претендентов на высшую церковную власть имеет больше прав на нее, сколько о том, кто из них сможет лучше оградить Церковь от происков ОГПУ. Причем решать нужно было как можно быстрее. В 1926 году той активной части православного епископата, которой пришлось выносить решение, митрополит Сергий показался наиболее приемлемым кандидатом из возможных. Святитель Агафангел многими был просто не понят. Некоторые из тех, кто не понял его в 1926 году, впоследствии переосмыслили значение его выступления. Архиепископ Серафим Угличский, например, писал в 1928 году митрополиту Сергию о Ярославском митрополите, что «и пермское его воззвание было актом его ревности о спасении Церкви»⁶¹². Однако сам святитель Агафангел крайне тяжело переживал тот факт, что его ревность о спасении Церкви вызвала столько недоумений. Это наложило свой отпечаток и на последующие его действия.

Подвести итог рассмотрению событий весны-лета 1926 года можно следующим образом. Выступление митрополита Агафангела хотя и было спланировано ОГПУ, вовсе не явилось результатом каких-то властолюбивых устремлений Ярославского святителя. Однако крайняя сложность ситуации препятствовала осуществлению его благих намерений. Между митрополитом Агафангелом и значительной частью церковного общества обнаружилось явное недопонимание, хотя находились и сторонники возглавления Русской Церкви святителем Агафангелом. Разрешить недоумения в спокойной обстановке оказалось невозможный. Стиль же выяснения отношений, который навязывая митрополиту Агафангелу митрополит Сергий (с угрозами прещений и т. п.), для Ярославского святителя был неприемлемым. В результате, проявив истинное величие духа, святитель Агафангел отказался от своих прав на местоблюстительство и тем самым уберег Церковь от разрастания новой смуты.

Потрясения, пережитые старейшим иерархом Русской Церкви весной–летом 1926 года, заставили его на время отойти от активной церковной деятельности. В информационной сводке местного представительства ОГПУ от 1 августа 1926 года о церковных делах в Ярославской епархии было сказано: «В жизни духовенства необходимо, прежде всего, отметить поражение Агафангела в его притязаниях на место патриаршего местоблюстителя. Его соперник Сергей <так> Нижегородский одержал верх, и митрополиту Агафангелу пришлось удовлетвориться Ярославской епархией. Потерпев неудачу в своих планах, Агафангел затих и занялся исключительно служением торжественных богослужений в г. Ярославле и губернии по приглашению общин»⁶¹³. Согласно показаниям протоиерея Димитрия Смирнова (письмоводителя Ярославской митрополии с конца 1926 года), степень отстранения Ярославского святителя от дел в тот момент была еще большей: «Поскольку Агафангел увидел, что против него Сергий и другие, расстроился и, отказавшись стать главой Тихоновской церкви, уехал из Ярославля в деревню и до конца 1926 года не показывался и в Ярославль»⁶¹⁴.

Причина отъезда митрополита Агафангела, однако, заключалась не только в его «расстройстве». Тому, чтобы он «затих», прямо способствовали сами органы ОГПУ. Планы Тучкова по его использованию в деле организации нового церковною раскола не осуществились, в том же, чтобы дать ему возможность нормальною епархиального служения, власти явно заинтересованы не были. В результате, не получив прописки в Ярославле, святитель Агафангел был вынужден удалиться из своего кафедрального города и поселиться в одной из окрестных деревень⁶¹⁵.

Митрополит Сергий, убедивший тогда основную часть российского епископата в том, что он сможет управлять Церковью более эффективно, чем митрополит Агафангел, престарелою Ярославского святителя, похоже, всерьез уже не воспринимая и иронически именовал его в своем кругу «Агафьей». Такое прозвище даже вызвало подозрения у бдительно следивших за внутренней церковной жизнью сотрудников 6-го отделения СО ОГПУ. На допросе 20 декабря 1926 года уполномоченный отделения А. В. Казанский спрашивая митрополита Сергия: «Почему и Вы, и <архиепископ> Корнилий <Соболев> называли митрополита Агафангела «Агафьей»? Не является ли это секретной кличкой?» Ответ Заместителя был таким: «Нет, это просто шутка, так прозвал его какой-то сибирский епископ».⁶¹⁶ Видимо, суровая обстановка тех лет многих приучила к тому, что стоящий во главе церковною управления иерарх должен уметь действовать очень решительно, если не сказать – жестко. Митрополит Агафангел в событиях 1926 года повел себя иначе и в результате стал объектом таких «шуток».

Когда в конце того же года митрополит Сергий, не оставив себе заместителя, был арестован, святитель Агафангел не стал использовать, казалось бы, удобный момент для того, чтобы снова заявить о своих правах на возглавление Русской Церкви. Он не возражая против вступления в должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя сначала своего бывшего викария архиепископа Иосифа (ставшею к тому времени уже митрополитом Ленинградским), а затем уже викария действительного – архиепископа Серафима (Самойловича). Есть основания думать о наличии у ОГПУ расчетов спровоцировать трения между ними. В конце декабря 1926 года святитель Агафангел, получив разрешение властей, вернулся из своего деревенскою полузатвора в Ярославль и приступил к непосредственному управлению епархией⁶¹⁷. С канонической точки зрения, отношения между ним и архиепископом Серафимом в тот момент стали крайне двусмысленными. Мог возникнуть вопрос, кто кому должен подчиняться в Ярославской епархии. Как прокомментировал сложившееся тогда положение протоиерей Д. Смирнов, «снова в Ярославле получился куръез»⁶¹⁸. Однако оба святителя в этой непростой ситуации повели себя очень тактично, и никаких осложнений между ними не возникло. Это видно даже из информационной сводки, подготовленной для Ярославскою губкома партии местными органами ОГПУ (у которых не было никаких резонов замалчивать внутрицерковные проблемы). В сводке от 15 февраля 1927 года говорилось: «В связи с назначением Серафима Угличского на пост заместителя местоблюстителя патриаршего престола среди тихоновского духовенства идут разные толки и разговоры, в большинстве своем такого сорта, что местоблюстителем нужно быть Агафангелу, а не Серафиму, который молод, высшего духовного образования не имеет, человек слабовольный и авторитетом не пользуется. Митрополит Агафангел на разговоры о назначении Серафима отвечает с улыбкой, из чего можно заключить, что в душе он остался недоволен этим назначением, считая Серафима неподходящим, а себя обиженным. Из разговоров Агафангела также видно, что Серафим просил его о помощи в деле управления церковью и что часто обращается к нему за советами. Отсюда можно понять, что фактически церковью управляет Агафангел, а Серафим является не больше как ширмой».⁶¹⁹

Сотрудники центральною аппарата ОГПУ, составлявшие информационные обзоры уже для высшею партийного руководства, пытались, было, изобразить, что в Русской Церкви назревает новый конфликт, но и они не смогли найти повод развить всерьез эту тему. Так, в обзоре политического состояния СССР за январь 1927 года сообщалось: «Часть тихоновцев по-прежнему отрицательно относится к временному местоблюстителю Серафиму Угличскому, считая, что викарный епископ (Серафим) не должен властвовать над епархиальным (Агафангел) и что положение церкви теперь хуже и безнадежнее, чем это было во время ареста Петра Крутицкого»⁶²⁰. В следующем же обзоре, за февраль, было сказано: «Отношение белого духовенства и епископата к митрополиту Агафангелу несколько изменилось в более благоприятную для последнего сторону. Так, некоторые реакционные епископы обратились к исполняющему должность местоблюстителя Серафиму с предложением передать власть Агафангелу. Серафим уступить власть отказался, однако пытается наладить хорошие отношения с Агафангелом»⁶²¹.

Существует свидетельство, что в тот момент святителя Агафангела в своих интересах вновь пытался использовать Е. А. Тучков, предложив ему встать во главе Русской Церкви при условии подчинения ее внутренней жизни контролю ОГПУ. Сообщение об этом содержится в очерке Е. В. Апушкиной «Крестный путь преосвященного Афанасия (Сахарова)»: «Перед тем как митрополит Сергий стал заместителем Местоблюстителя, его роль Тучков предлагая тем архиереям, имена которых стояли в завещании Патриарха, т. е. митрополитам Агафангелу и Кириллу. Рассказывали, что митрополиту Агафангелу запретила идти на это одна блаженная (слепая Ксения) из г. Рыбинска, которую он очень почитая, сказав: «Если согласишься, то потеряешь все, что раньше приобрел»⁶²². Поскольку факт ведения Тучковым переговоров со священномучеником Кириллом о судьбе высшею церковною управления в начале 1927 года подтверждается документально⁶²³, свидетельство о его аналогичной обращении к святителю Агафангелу кажется вполне правдоподобным.

Митрополит Сергий между тем, как известно, согласился с условиями Тучкова (в противном случае из заключения он бы так скоро не вышел) и, вернувшись в апреле 1927 года к церковной власти, принялся претворять их в жизнь. Изменение курса церковной политики, предпринятое под давлением ОГПУ митрополитом Сергием, многих из тех, кто активно поддерживая его в период его первого заместительства, привело в замешательство. Так, например, с серьезными недоумениями по поводу июльской Декларации обратился к митрополиту Сергию архиепископ Серафим, почитавший его ранее как «мудрого кормчего в Церкви» и, по собственному признанию, «с радостию» передавший ему управление Церковью после его освобождения весной 1927 года. Митрополит Сергий писал в ответ о своей вере в то, что избранный им путь принесет мир Церкви, обещал вырывать по два, по три страдальца и возвращать их к обществу верных⁶²⁴. Однако надежды митрополита Сергия на то, что его политика принесет мир Церкви, не оправдывались, церковные нестроения, вызванные этой политикой, нарастали.

В сентябре 1927 года начал развиваться конфликт между митрополитами Сергием и Иосифом. Поводом здесь, как известно, послужило перемещение митрополита Иосифа с Ленинградской кафедры на Одесскую – перемещение, им отвергнутое как «противоканоническое, недобросовестное, угождающее злой интриге»⁶²⁵. Влияние митрополита Иосифа при этом сказывалось не только в Ленинградской, но и в Ярославской епархии, поскольку местом его пребывания оставался его бывший кафедральный город – Ростов Великий (за вычетом периода с декабря 1926 года по сентябрь 1927 года, когда он находился в ссылке в Моденском монастыре Новгородской епархии)⁶²⁶.

Сведения о настроениях самого митрополита Агафангела в этот период (до начала 1928 года) весьма скудны. Против самой по себе легализации церковною управления он, очевидно, ничего не имел. Конечно, могли возникнуть подозрения насчет того, какова была цена этой легализации (неприятный опыт общения с Тучковым у святителя Агафангела был, и он знал, чего тот добивался). Но какое-то время еще могли оставаться надежды на то, что искусный в дипломатии Нижегородский митрополит смог найти более или менее приемлемый для Церкви вариант компромисса с властью. По этой причине постановление Заместителя от 27 мая 1927 года, предписывавшее всем епархиальным Преосвященным подать заявления в органы местной власти о их регистрации⁶²⁷, святителем Агафангел ом было без промедления принято к исполнению. В июне 1927 года им было подано в Административный отдел Ярославского губисполкома заявление о регистрации его самого в качестве митрополита Ярославской епархии и епархиального совета при нем. По этому поводу из Ярославского Адмотдела был послан срочный запрос в центр о том, «допустима ли данная регистрация». Прошло более месяца, прежде чем ответ из Центрального Административного управления НКВД был получен. Смысл его заключался в том, что торопиться с регистрацией епархиальных управлений «Тихоновской ориентации» не следует, нужно ждать, когда «по этому вопросу, по согласовании его с ОГПУ, на места будут преподаны от НКВД исчерпывающие указания и распоряжения»⁶²⁸. Политика ОГПУ очевидный образом состояла не в том, чтобы просто взять и зарегистрировать епархиальные управления такими, как их предложат сами «Тихоновские» архиереи, а в том, чтобы навязать им такой состав этих управлений, который будет, прежде всего, отвечать собственным интересам ОГПУ⁶²⁹.

Принудив митрополита Сергия к ведению просоветской политики, власти внимательно следили за реакцией на его действия со стороны церковных кругов. Конечно, не обойден был вниманием и старейший иерарх Русской Церкви. В составленном ОГПУ для Политбюро обзоре политическою состояния СССР за июнь 1927 года (датированном серединой августа) митрополит Агафангел упоминался в числе не согласных с новой политикой Заместителя: «С выдвигаемым митрополитом Сергием положением «лояльность к советской власти не есть измена православию» многие церковники не согласны, как, например, «непримиримые», группа Агафангела, ссыльные епископы, группа Новоселова. Эти группы держатся пока выжидательно»⁶³⁰. Очевидно, что Ярославский святитель уже тогда вполне мог в частных беседах выражать сомнения в правильности курса, взятого Заместителем. Посредством своих осведомителей ОГПУ все это отслеживало. Но открыто своего несогласия с митрополитом Сергием митрополит Агафангел никак не обнаруживал, держался выжидательно, настороженно наблюдая за дальнейшим развитием событий.

Согласно свидетельству протоиерея Димитрия Смирнова, июльскую Декларацию святитель Агафангел воспринял спокойно. «В июле 1927года, – показал протоиерей Димитрий, – появляется в газетах известная декларация митр[ополита] Сергия, и Агафангел послал меня в Ярославский Гублит испросить разрешение на размножение этой декларации. Гублит не возражая, но с условием напечатать комментарии к декларации в духе общегражданском. Агафангел на это не согласился, и декларация не перепечаталась. Затем уже в конце года Агафангел получил в Москве несколько экземпляров и сам раздавая кому находил нужным»⁶³¹. Обращает на себя внимание отказ святителя Агафангела составить свой, угодный властям, комментарий к Декларации митрополита Сергия («в духе общегражданском»). Еще не выступая против политики Заместителя, становиться ее активный соучастником и пропагандистом митрополит Агафангел явно не хотел. Вскоре власти сами напечатали Декларацию митрополита Сергия многомиллионным тиражом в газете «Известия», сопроводив ее таким комментарием, который им был наиболее угоден⁶³².

То, что позиция святителя Агафангела по отношению к июльской Декларации была именно такой, как она изображена в показаниях протоиерея Димитрия, подтверждает докладная записка в Главлит ярославскою инспектора по делам печати и зрелищ: «Запрещена полных изданий было одно – ярославскому епископу Агафангелу не разрешено издание листовки «Обращение Временного Патриаршего Синода» в количестве 200 экземпляров, текст которого был помещен в Известиях ВЦИК от 19 августа с. г., которую предполагалось разослать подведомственным советам. Издать эту листовку он хотел без каких-либо комментариев в советском духе, как это было сделано в Известиях ВЦИК»⁶³³.

Дополнительные подробности о том, как восприняли июльскую Декларацию в Ярославской епархии и какое она получила там распространение, можно найти в показаниях архиепископа Варлаама (Ряшенцева) от 18 сентября 1929 года: «Относительно моего отношения к декларации митр[ополита] Сергия, то я [и] все епископы Ярославские вполне разделяли ее политическую часть, но не во всем соглашались в церковной. Эта декларация в количестве 100 экземпляров была разослана по епархии и местами была расклеена в храмах. Специально она не разъяснялась верующим потому лишь, чтобы не вызвать разных кривотолков среди верующих»⁶³⁴. 100 экземпляров на всю Ярославскую епархию. Много это или мало, можно понять, если учесть, что только в ее Любимском и Ростовском викариатствах, согласно показаниям того же архиепископа Варлаама, в 1929 году было приблизительно 300 общин православных⁶³⁵.

В отношении же указа митрополита Сергия о поминовении за богослужениями от 21 октября 1927 года можно с уверенностью говорить, что он в Ярославской епархии при митрополите Агафангеле вообще хода не получил. «Указа о молении за гражданскую власть я не получая от Агафангела и вообще его не видал», – показал протоиерей Димитрий Смирное. Если этого указа не видал митрополичий письмоводитель, то тем более его не посылали рядовым клирикам епархии. Это подтверждается и всем дальнейшим ходом ярославских событий конца 1920-х годов.

Ситуация между тем все более обострялась. В показаниях протоиерея Д. Смирнова на этот счет говорилось: «Примерно в конце 1927 г. стали ходить слухи, что митроп[олит] Сергий смещает и увольняет архиереев, на что и Ярославские архиереи насторожились и чувствовалось недовольство к Сергию, но еще никаких протестов не предпринималось»⁶³⁶.

Как известно, Ярославский протест был громко заявлен только 6 февраля 1928 года – заявлен возглавляемой святителем Агафангелом группой иерархов, в которую кроме него вошли митрополит Иосиф, архиепископы Серафим и Варлаам и епископ Евгений (Кобранов). Однако вопрос о том, как готовилось это выступление, кто какую роль сыграл при этом, – вопрос этот является весьма непростым. Разными заинтересованными лицами, участниками событий и их наблюдателями, на него давались практически противоположные ответы. Понять, хотя бы отчасти, как в действительности обстояло дело, можно лишь сопоставив имеющиеся свидетельства и приняв во внимание исторический контекст их появления.

Стоит начать с дневника архиепископа Серафима. Святитель в нем, правда, был весьма немногословен. О подготовке коллективной) протеста в начале 1928 года в дневнике почти ничего не говорится. Можно отметить только три краткие записи, имеющие определенное отношение к делу. За 24 января (по новому стилю; сам архиепископ Серафим использовал в дневнике старый стиль): «Был у митрополита Агафангела. В этот же день случайно видел митрополита] Иосифа и виделся с архиеп[ископом] Варлаамом». За 5 февраля: «Служил с м[итрополитом] Агафангелом литургию в Крестовоздвиженской церкви в день ангела м[итрополита] Агафангела. Сказал ему приветственное слово. Скромный обед был у м[итрополита] Агафангела». И, наконец, за 6 февраля: «Был приглашен в гости. В этот же день подписал отделение от м[итрополита] Сергия»⁶³⁷. Складывается впечатление, что участие Угличского архиепископа в подготовке Ярославского выступления было минимальным. Это впечатление усиливается от того, что, как видно из дневника, в тот момент святитель Серафим столкнулся еще и с серьезными личными проблемами. 25 января ему был поставлен тяжелый диагноз (впоследствии, правда, не подтвердившийся) – рак губы. Владыка готовился к операции. Кроме того, в самом начале февраля ему пришлось на два дня съездить к родственникам в Дарницу (под Киевом) для решения семейных проблем. Понятно, что все это не способствовало активной церковной деятельности.

Были, однако, очевидцы, считавшие, что архиепископ Серафим сыграл в ярославских событиях едва ли не главную роль. Так, протоиерей Димитрий Смирнов в своих показаниях от 18 сентября 1929 года описал эти события следующим образом: «Помню, в начале января 1928 г. я зашел по делам к Агафангелу и встретил там Серафима и Иосифа. Язаметил их как будто возбужденными. На мое приветствие Серафим сказал, что приехал к врачу, а Иосиф сообщил, что уходит на покой и приехал проститься к Агафангелу. Я, конечно, не вступая в дальнейшие разговоры и ушел. После отъезда Серафима с Агафангелом получился сердечный припадок. Очевидно, у них был какой-то крупный разговор.

5/ІІ-1928 г., в день именин Агафангела приехали с поздравлениями епископы Евгений, Серафим и Варлаам. Приходили приветствоватъ и местные священники. Я тоже был. Ничего необычного я не заметил в тот день. После именин, т. e. 6/ІІ-28 г., Агафангел передал мне письменную декларацию о том, что Ярославская епархия отделяется в административном отношении от Сергия. Декларация была подписана Агафангелом, Варлаамом, Иосифом, Евгением и Серафимом. Декларацию я по просьбе Агафангела снес в местное ГПУ и раздал благочинным. О подготовке этой декларации я совсем не знал и думаю, что из рядового духовенства г. Ярославля никто не знал. Мое мнение, что Агафангел пошел на этот шаг под давлением Серафима, Угличского викария»⁶³⁸.

Здесь следует учесть одну немаловажную деталь: после кончины святителя Агафангела протоиерей Димитрий, как это следует из его же показаний, сохранил свою должность письмоводителя Ярославского архиерея. А как известно, этим архиереем стал архиепископ Павел (Борисовский) – бессменный член Синода при митрополите Сергии и один из самых активных апологетов его политики. Неудивительно поэтому, что, излагая свое мнение об оказанном на митрополита Агафангела давлении, протоиерей Димитрий во многом выражал официальную версию об обстоятельствах выступления ярославцев, хотя и с небезынтересными подробностями, о которых мало кто еще мог знать (как, например, о доставке им экземпляра Ярославской декларации в местное ГПУ).

Главным же популяризатором официальной версии о Ярославской выступлении в конце 1920-х – начале 1930-х годов был митрополит Елевферий (Богоявленский). По его собственному признанию, писал он в соответствии с тем, как ему «выяснил историю этого откола» митрополит Сергий⁶³⁹. Согласно этой версии митрополитов Сергия-Елевферия, ответственность за новое обострение отношений митрополита Агафангела с Заместителем нес, прежде всего, митрополит Иосиф, а также архиепископ Серафим и епископ Евгений. Эту версию митрополит Елевферий практически сразу же после своего возвращения из Московской Патриархии в декабре 1928 года изложил в докладе митрополиту Евлогию. Он писал тогда: «Положение Ярославскаго откола таково: в нем не столько виновен сам митрополит Агафангел, сколько митрополит Иосиф и викарные.

Я не буду говорить об обстоятельствах, обусловливавших это грустное явление, но только замечу, что оно произошло после второго удара, бывшего с митрополитом Агафангелом, когда он уже не мог серьезно вдумываться в сущность дела, а доверялся окружавшим его иерархам, возглавившим его именем временный церковный откол»⁶⁴⁰.

Через некоторое время в своей книге «Неделя в Патриархии» митрополит Елевферий счел необходимый поведать миру и об «обстоятельствах грустного явления»: «Откол от митрополита Сергия Ярославских иерархов, возглавлявшихся покойным митрополитом Агафангелом, не имел ничего принципиального, а всецело возник на личной почве по инициативе митрополита Иосифа, бывшего архиепископа Ростовского». (Можно вспомнить, что неодобрение деятельности Заместителя митрополитом Кириллом, согласно митрополиту Елевферию, также было «лишено канонической принципиальности» и объяснялось скорее «личным чувством».) Митрополит Иосиф, по объяснению митрополита Елевферия, не мог простить митрополиту Сергию «обиды и унижения» из-за перевода его в Одессу. Подобные объяснения находились и для других иерархов, подписавших Ярославское воззвание: «Не трудно было митрополиту Иосифу подсилить свою оппозицию Ярославскими викариями, ибо два из них едва ли были с надлежащими чувствами в отношении митрополита Сергия и до этой истории». Говоря об архиепископе Серафиме, митрополит Елевферий делал акцент на том, что он – бывший Заместитель Местоблюстителя, «освобожденный от сего митрополитом Сергием». Из-за этого освобождения от должности, по мысли Высокопреосвященного «сердцеведца» из Литвы, «у архиепископа Серафима могло залечь нечто греховное, которое могло побуждать его зорче следить за деятельностью митрополита Сергия и правильное действие последнего счесть за неправильное, поставить ему в вину». Далее митрополит Елевферий указывал на личные мотивы и у епископа Евгения: хиротонисанный во епископа Муромскою, он «вдруг заявил, что в Муром не поедет, а желает остаться в Москве», и лишь после угрозы лишения сана «смирился и поехал». Единственный, о ком митрополит Елевферий замечал, что о нем «ничего не слышно с этой стороны» (то есть не усматривается личных обид на митрополита Сергия), был архиепископ Варлаам. Самого святителя Агафангела Литовский митрополит касался под конец и вскользь, поскольку, согласно предложенной версии, дело было вовсе не в нем: «И сам митрополит Агафангел, как известно, в свое время ошибочно считая себя обиженным митрополитом Сергием, будто бы незаконно воспринявшим права Местоблюстителя, принадлежавшие ему»⁶⁴¹.

Таким образом, по митрополиту Елевферию, практически все сводилось к личным обидам. Особенно удобной была версия об обиде за понижение в должности, якобы двигавшей митрополитом Иосифом. Эта версия, распространению которой всячески содействовал митрополит Сергий, сразу же была принята многими. Например, епископ Сестрорецкий Николай (Клементьев) писал в феврале 1928 года: «Получается впечатление при чтении Иосифовских документов такое, что они не появились бы на свет, если бы автор их не был затронут служебным передвижением к некоторому понижению»⁶⁴². Архиепископ Иларион (Троицкий) в июле того же года писал: «А остовы письма уж очень не понравились. Будто и не он пишет вовсе. У него будто злоба какая. И самый главный грех тот, что его на другую должность перевели»⁶⁴³.

Насколько оправдай такой взгляд? Здесь нет возможности углубляться в рассмотрение обстоятельств назначения митрополита Иосифа на Ленинградскую кафедру и его последующего отрешения от нее, «в угоду злой интриге», как он сам считал. Видный Ленинградский протоиерей Михаил Чельцов (не отошедший с «иосифлянами» от митрополита Сергия) свидетельствовал о широком распространении среди ленинградской) духовенства представления о том, что архиепископ Алексий (Симанский) действовал в Синоде против Иосифа в личную свою пользу. (Архиепископ Хутынский Алексий, хотя и был в 1926 году назначен управляющим Новгородской епархией, «исходатайствовал себе право остаться на жительство в Петрограде» и всячески стремился «послужить в кафедральном соборе Воскресения-на-крови <... >, куда его не пускали»⁶⁴⁴.)

Дело, однако, не в том, интриговал ли архиепископ Алексий против митрополита Иосифа, желая занять его место, или нет. При рассмотрении событий сквозь призму борьбы архиерейских честолюбий упускается из виду исторический контекст того времени. Сам по себе титул, носимый тогда архиереем, вовсе не гарантировал положения и почестей, подобающих этому титулу. Так и для митрополита Иосифа назначение на Ленинградскую кафедру очень скоро обернулось высылкой. Его перевод в Одессу, санкционированный ОГПУ, давал ему, сосланному в труднодоступный монастырь, сравнительную свободу и возможность реального использования своего митрополичьего положения. Отказываясь от предложенных ему митрополитом Сергием и Тучковым условий, митрополит Иосиф понимая, что за такую неуступчивость он может вскоре оказаться в месте еще более отдаленной, чем Моденский монастырь. В этом отказе правильнее видеть не проявление честолюбия со стороны митрополита Иосифа, а его нежелание становиться проводником навязанной ОГПУ политики митрополита Сергия.

Смещенный с кафедры, митрополит Иосиф не стал организовывать оппозицию и первоначально был готов устраниться от активного участия в церковной жизни. «Ни на какой раскол я не пойду и подчинюсь беззаконной расправе со мной – вплоть до запрещения и отлучения, уповая на одну правду Божию», – говорил он смущенным ленинградцам. Объясняя в связи с этим заявлением свой последующий отказ повиноваться митрополиту Сергию, митрополит Иосиф писал архимандриту Льву (Егорову): «Но оказалось, что жизнь церковная стоит не на точке замерзания, а клокочет и пенится выше точки простого кипения. Мое «маленькое дело» вскоре же оказалось лишь малой крупицей столь чудовищного произвола, человекоугодничества и предательства Церкви интересам безбожия и разрушения этой Церкви, что мне оставалось только удивляться отселе не только одному своему покою и терпению, но теперь уже приходится удивляться и равнодушию и слепоте тех других, которые полагают, что попустители и творцы этого безобразия творят дело Божие, «спасают» Церковь»⁶⁴⁵. Невозможность смириться с тем, в чем он видел «предательство Церкви интересам безбожия», – вот главный побудительный мотив выступления митрополита Иосифа, а не «обида» за перевод его в Одессу⁶⁴⁶.

Что же касается архиепископа Серафима, то подозрения митрополита Елевферия о том, что у него «могло залечь нечто греховное» из-за того, что он был митрополитом Сергием освобожден от заместительства, – эти подозрения вообще ничем не обоснованы. Священномученик Серафим не был освобожден от своих полномочий, а сам передал их митрополиту Сергию, причем, как уже отмечалось, передал их с радостью. Причина того, что эта радость сменилась затем горечью, опять же лежала в неприятии взятого митрополитом Сергием курса церковной политики. «Раньше мы страдали и терпели молча, зная, что мы страдаем за Истину и что с нами несокрушимая никакими страданиями сила Божия, которая нас укрепляла и воодушевляла надеждою, что в срок, ведомый единому Богу, Истина Православия победит, ибо ей не ложно обещана и, когда нужно, будет подана всесильная помощь Божия», – писал архиепископ Серафим митрополиту Сергию в письме от 6 февраля 1928 года и продолжая далее: «Своей декларацией и основанной на ней политикой Вы силитесь ввести нас в такую область, в которой мы уже лишаемся этой надежды, ибо отводите нас от служения Истине, а лжи Бог не помогает». Фактически святитель Серафим указывая на то, что путь Заместителя – это путь отступничества, и умолял его не идти самому и других не вести по этому пути. «Проявите мужество, сознайтесь в своей роковой ошибке», – писал он митрополиту Сергию⁶⁴⁷. Можно ли в свете таких писем говорить, что «откол от митрополита Сергия Ярославских иерархов не имел ничего принципиального, а всецело возник на личной почве»? Очевидно, нет.

Только в отношении епископа Евгения версия о том, что в основе его участия в оппозиции Заместителю преобладала личная подоплека, не лишена правдоподобности. Вынести такое суждение можно потому, что сам епископ Евгений эту версию о себе подтверждая. Так, во время допроса 28 августа 1934 года он показал: «Ввиду того, что в 1928 году он, Сергий, оскообил меня, не назначив викарным епископом московской кафедры, я вступил в дружеские связи с митрополитом Агафангелом, Иосифом и другими, которые были в оппозиции к митрополиту Сергию С группой Агафангела, в последуюшем Иосифа. я был в общении по 1932 год включительно. Примерно к году 1930–31 я осознал. что группа митрополита Иосифа в оппозиции к Сергию находится по чисто политическим причинам, что группа Иосифа по отношению к советской власти была не лояльна, но я продолжай оставаться среди нее не по политическим соображениям. а по мотивам личного характера, не хотел первый обратиться к Сергию с просьбой о принятый в свое общение»⁶⁴⁸. Здесь, правда, следует иметь в виду, что в показаниях следствию епископ Евгений мог умышленно вывести на передний план тему личного оскорбления, чтобы не говорить о более принципиальных мотивах расхождения с митрополитом Сергием – мотивах, бывших преступными в глазах ОГПУ. В показаниях 1937 года, после того как епископ Евгений согласился (очевидно, в результате особых мер воздействия) «встать на путь откровенности», он уже не говорил о мотивах личного характера. На допросе 29 июля 1937 года он признал, что «состоял в контрреволюционной организации церковников». «К этой организации, – показал он далее, – примкнул я в феврале 1928 г., подписав вместе с Иосифом Петровых, Варлаамом Ряшенцевым, Серафимом Самойловичем и Кириллом Смирновым ярославскую декларацию протеста против позиции, занятой митр[ополитом] Сергием по отношению к соввласти. К этому меня привело то, что я под влиянием специального богословского образования сделал своим политическим кредо единство и независимость православной церкви по типу средневекового папства или допетровского патриаршества, тем самым встал на путь а/с. к/р. деятельности»⁶⁴⁹. Очевидно, что и в этих показаниях нельзя видеть исчерпывающий ответ на вопрос о мотивах участия епископа Евгения в оппозиции Заместителю. Показания писались следователем в угодном ему ключе (отсюда появление в них имени митрополита Кирилла, который, как известно, никакого отношения к Ярославской декларации не имел), и личные счеты епископа Евгения с митрополитом Сергием его не интересовали, как не относившиеся к фабрикуемому делу. Однако слова о средневековом папстве и допетровском патриаршестве, равно как и ссылка на специальное богословское образование, явно принадлежали не следователю, а самому епископу Евгению. Отсюда видно, что в основе протокола допроса действительно лежали его собственные показания. Установить же в точности соотношение личных и принципиальных мотивов его действий, по всей видимости, не удастся. Но ясно, что даже в случае с епископом Евгением нельзя рассматривать проблему так упрощенно, как это делал митрополит Елевферий.

Вообще, чтобы правильнее оценить версию Литовскою митрополита о причинах выступления ярославцев, следует принять во внимание, в какой конкретно ситуации в конце ноября – начале декабря 1928 года митрополит Сергий «выясняя» ему историю недавних событий. Митрополит Агафангел к тому времени уже скончался, по официальной версии полностью примирившись перед смертью с Патриархией. Любое акцентирование его роли в февральской выступлении было этой официальной версии явно не на пользу. Архиепископ Варлаам был единственным из подписавших обращение от 6 февраля, кто оставался тогда в Ярославле и вроде бы подчинился митрополиту Сергию и присланному им архиепископу Павлу. В распространении о нем какой-то негативной информации Заместитель также в тот момент не был заинтересован. В отношении высланных архиепископа Серафима и епископа Евгения ситуация тогда была не вполне определенной. Что же касается митрополита Иосифа, то он, напротив, в своем отмежевании от Заместителя продвинулся к тому времени уже столь далеко, что можно было без опасения повредить церковной дипломатии возложить основную ответственность за ярославский инцидент именно на него. Так утвердилась официальная версия о том, что инициатива выступления Ярославских иерархов принадлежала «обиженному» митрополиту Иосифу и, в меньшей степени, архиепископу Серафиму, а митрополит Агафангел лишь пассивно следовал за ними. Когда в 1932 году другой зарубежный апологет митрополита Сергия – И. А. Стратонов – выпустил книгу «Русская церковная смута (1921–1931)», он придерживался этой же версии (хотя и без деталей): «Противно всяким канонам епископы, проживающие в Ярославской епархии, отделились от митрополита Сергия и образовали самостоятельную церковную область. Это была новая форма церковного разделения. Увлечен был в это предприятие и митрополит Агафангел»⁶⁵⁰. Именно так, в страдательной залоге: «был увлечен».

Нужно, однако, иметь в виду, что до кончины святителя Агафангела, когда ситуация была иной, митрополит Сергий в своих оценках Ярославского выступления расставлял акценты по-другому. В марте 1928 года, когда с митрополитом Агафангелом только еще велись переговоры о примирении и вопрос, казалось, мог упереться в позицию архиепископа Серафима, Заместитель писал Ярославскому святителю: «Я же позволяю себе думать, что архиепископ Серафим, подписавший заявление вслед за Вами, еще с большей готовностью последует за Вами в Вашем решении исправить допущенное»⁶⁵¹. То есть, по логике этого рассуждения, не митрополит Агафангел следовал за викариями, а они за ним. Через полгода с неболыпим митрополит Сергий «выяснял» митрополиту Елевферию, что все было наоборот.

Если же теперь обратиться к свидетельствам митрополита Иосифа, то можно увидеть, что и он интерпретировал ситуацию посвоему и также не всегда одинаково. Так, в своем обращении от 8 февраля 1928 года он писал: «Архипастыри Ярославской церковной области <...> особым актом объявили о своем ОТДЕЛЕНИИ от митрополита Сергия и о самостоятельном от него управлении вверенными им от Бога паствами. Акт, подписанный 24-го января <ст. ст.> с. г., настолько вызывается обстоятельствами времени и настроением верующих масс народа и настолько обстоятельно обосновывает означенное отделение, что и я, проживающий в Ярославской области, принял в нем участие и скрепил своею подписью. Таким образом, все распоряжения митрополита Сергия отныне для нас не имеют никакой силы»⁶⁵². Как видно, согласно этому письму митрополита Иосифа, Ярославские архипастыри сами составили свой акт, а он лишь «принял в нем участие и скрепил своею подписью».

Существует и значительно более подробное свидетельство митрополита Иосифа об обстоятельствах появления Ярославского воззвания от 6 февраля 1928 года. Не имеющие точной датировки показания митрополита Иосифа «Об Ярославской декларации» содержатся в следственном деле «Всесоюзной организации ИПЦ» 1930–1931 годов. В этих показаниях митрополит Иосиф сообщая, что после заявления им протеста по поводу его перемещения в

Одессу он, «с разрешения Москвы, отбыл в Ростов Ярославский, где жил зиму 1927 года, служа в Яковлевском монастыре и не проявляя близкого участия в церковных делах». Указав на свою отрешенность от церковных дел, митрополит Иосиф затем следующим образом изложил ход событий, предшествовавших обнародованию Ярославской декларации: «Мне известны следующие обстоятельства, сопровождавшие отложение Ярославля от Сергия. Вызвав однажды меня в Ярославль, митр[ополит] Агафангел сообщил мне, что деяния митр[ополита] Сергия и его произвол в управлении вызывают настолько серьезное против него возбуждение, что он (Агаф[ангел]) завален и телеграфными, и письменными просьбами и требованиями взять бразды правления в свои руки и избавить их, таким образом, от всякой зависимости от Сергия, каждому начавшего угрожать запрещениями и др. репрессиями. Далее, м[итрополит] Агафангел сообщил, что у него имеется также проект собственной декларации, которым он предполагает выступить против Сергия, что эта декларация одобряется всеми Ярославскими архиереями и что и я приглашаюсь присоединиться к ней, как проживающий в пределах Ярославской епархии и обязанный этим самым к единомыслию с местными иерархами, среди коих я нашел убежище в своем изгнании. Я попросил разрешения ознакомиться с текстом этой декларации, и м[итрополит] Агафангел обещал мне прислать ее с нарочным сразу, как только ее подпишет архиеп[ископ] Варлаам, который был в отлучке и к которому она была послана для подписи также с нарочным. Вернувшись в Ростов после этой беседы, я через несколько дней получил эту декларацию, уже подписанную тремя архиереями, и, найдя ее соответствующей требованию момента, также подписал ее. Затем подписал ее и Ростовский епископ Евгений. Всего было 5 подписей – проживавших в епархии архиереев. Кем составлена эта декларация, с кем она обсуждалась у м[итрополита] Агафангела, были ли у него какие собрания, я не знаю – в составлении ее я не принимая ни малейшего участия»⁶⁵³.

Как видно, согласно этим показаниям митрополита Иосифа, главную роль в отложении Ярославля сыграл вовсе не он, а именно митрополит Агафангел. В других своих показаниях (от 22 сентября 1930 года) митрополит Иосиф еще более подчеркивал значение Ярославского митрополита в антисергиевском движении: «Дело мое, по которому я привлекаюсь, как мне представляется, зиждется на мнении обо мне как лидере особого течения в нашей церкви, возникшего 4 года тому назад в связи с декларацией митрополита Сергия, грубо нарушившего, по убеждению верующих, глубочайшие основы строя церковной жизни и управления. Это течение совершенно несправедливо окрещено «иосифлянами» <...>. Гораздо основательнее оно должно быть названо вообще «антисергианским». А так как первый протест против Сергия был громко провозглашен не мною, а митроп[олитом] Агафангелом Ярославским, то справедливее было бы именовать это течение «агафангелизмом» или κακ-либо еще в этом роде, а уж никак не «иосифлянством»⁶⁵⁴.

Можно сразу заметать, что первый протест против Сергия был громко провозглашен, конечно, не митрополитом Агафангелом (если только не брать за точку отсчета его выступление 1926 года, которое было попыткой вступить в управление Русской Церковью, а не протестом против политики Заместителя, ассоциируемой с июльской Декларацией). После издания Декларации митрополита Сергия первый громкий протест, сопровождавшими отходом от него, был заявлен в Окружном послании Архиерейского Синода РПЦЗ от 9 сентября 1927 года. В России выступлению группы митрополита Агафангела предшествовал целый ряд заявлений архиереев об отделении от Заместителя: епископа Виктора (Островидова), двух Ленинградских викариев – епископов Димитрия (Любимова) и Сергия (Дружинина), епископа Алексия (Буя) и др. Ставить во главу «антисергианского течения» митрополита Агафангела, а тем более изобретать термины вроде «агафангелизм», конечно, некорректно. Сам же митрополит Иосиф в других своих показаниях (от 30 сентября 1930 года) свидетельствовал, что «связь < антисергианского течения> с митр[ополитами] Петром, Кириллом, Агафангелом и другими лицами вначале была совершенно неощутительна»⁶⁵⁵.

Показания митрополита Иосифа о митрополите Агафангеле становятся более понятными, если учесть обстановку, в которой они появились. Реальное руководство антисергиевским движением бывшему Ленинградскому митрополиту, действительно, не принадлежало. Гораздо более активную роль играл его викарий, епископ Димитрий, и органам ОГПУ это было хорошо известно. Однако лишний раз подчеркивать роль епископа Димитрия и тем самым осложнять его положение митрополиту Иосифу, проходившему с ним тогда по одному делу, очевидно, не хотелось. Показания же о митрополите Агафангеле повредить никому не могли, поскольку прошло уже два года, как он скончался. Оснований приуменьшать его роль в оппозиции митрополиту Сергию (участие в которой расценивалась ОГПУ как преступление), с точки зрения подследственного, не было. Это, конечно, прямо влияло на характер этих показаний.

Сопоставляя время различных антисергиевских выступлений, митрополит Елевферий замечал о Ярославском обращении, что «последнее было не самодовлеющим церковным актом, а ответом на действия митрополита Сергия в отношении петроградских бесчинников, сторонников митрополита Иосифа. Оно стоит в связи с петроградскою смутою, исключительно вышедшею из личного чувства митрополита Иосифа»⁶⁵⁶. Что касается темы «личного чувства», то выше уже на этот счет было сказано достаточно. Однако следует согласиться с митрополитом Елевферием в том, что Ярославское выступление нельзя рассматривать в отрыве от ленинградских событий.

Акт отхода от митрополита Сергия двумя Ленинградскими викариями был подписан, как известно, 26 декабря 1927 года⁶⁵⁷. Практически сразу же после этого, а именно 30 декабря, епископы Димитрий и Сергий были запрещены Заместителем и его Синодом в священнослужении⁶⁵⁸. Спустя примерно еще неделю митрополит Иосиф наложил на докладе запрещенных викариев резолюцию, в которой полностью поддержал их действия. «Отмежевываясь от митрополита Сергия и его деяний, мы не отмежевываемся от нашего законного первосвятителя митрополита Петра», – писал он 5-го или 7-го (сведения разнятся) января 1928 года⁶⁵⁹. Обращает на себя внимание слово «мы». Можно говорить в связи с этим, что о своем отмежевании от митрополита Сергия митрополит Иосиф фактически заявил уже в начале января 1928 года. Сведения о его резолюции на докладе викариев довольно быстро дошли до самого Заместителя, который своим постановлением от 25 января 1928 года потребовал от митрополита Иосифа объяснений на этот счет⁶⁶⁰. За разъяснениями 2 февраля к нему в Ростов прибыли два члена Синода митрополита Сергия – архиепископы Сильвестр (Братановский) и Анатолий (Грисюк). Согласно постановлению Заместителя от 11 апреля 1928 года, митрополит Иосиф тогда ответил им, что он «решительно отходит и отмежевывается от митрополита Сергия, игнорирует его распоряжения»⁶⁶¹. В данном случае не имеет существенного значения, с буквальной ли точностью переданы в этом постановлении слова митрополита Иосифа. Ясно, что миссия членов Синода оказалась неудачной. После разговора с визитерами из Москвы митрополит Иосиф со дня на день мог ждать наложения на него прещений.

Все эти обстоятельства, конечно, следует иметь в виду при рассмотрении того, как назревало Ярославское выступление. Кажется, что сама сложившаяся ситуация требовала от митрополита Иосифа проявления особой активности. Трудно представить, что он выступая лишь в роли отстраненною наблюдателя подготовки Ярославских иерархов к заявлению об отходе от Заместителя и присоединился к ним только тогда, когда все уже было готово. Однако каких-либо достоверных (не основанных на одних предположениях) свидетельств о том, что он обращался к митрополиту Агафангелу и его викариям с инициативой вместе отделиться от митрополита Сергия, – таких свидетельств пока нет, и не исключено, что и не будет.

Можно резюмировать, что обе приведенные здесь версии – и изложенная митрополитом Елевферием версия митрополита Сергия, и версия митрополита Иосифа – нуждаются в корректировке (что касается архиепископа Серафима, то он, по сути дела, никакой версии не представил). Крайняя напряженность ситуации вокруг митрополита Иосифа и его ленинградских единомышленников, несомненно, накладывала свой отпечаток на действия Ярославских иерархов, катализировала процесс их размежевания с Заместителем. Однако из этого еще не следует, что митрополит Иосиф был инициатором их выступления. Что же касается составления самого обращения от 6 февраля, то оно, действительно, могло быть осуществлено без его непосредственного участия. В пользу этого говорит и порядок подписей под обращением. Понятно, что, в любом случае, первой под ним должна была стоять подпись митрополита Агафангела. Но если бы в его написании участвовал митрополит Иосиф, то было бы естественный вторым подписаться ему, а не архиепископу Серафиму, который был младше его во всех отношениях: и по хиротонии, и по сану, и по порядку получения прав на высшее управление Русской Церковью. Таким образом, не стоит как преувеличивать влияние митрополита Иосифа на ход дел в Ярославской епархии в конце 1927-го – начале 1928 года, так и преуменьшать его.

Вывод о том, какую роль мог играть в ярославских событиях митрополит Иосиф, конечно, следует иметь в виду. Однако здесь более важным представляется другое: митрополит Агафангел в составлении Ярославского воззвания, несомненно, участие принял, причем весьма активное. В этом можно убедиться путем анализа содержания этого документа – уже первых его слов.

Обращение Ярославских иерархов к митрополиту Сергию начиналось так: «Хотя ни церковные каноны, ни практика Кафолической Церкви Православной, ни постановления Всероссийского Церковного Собора 1917–1918 гг. далеко не оправдывают Вашего стояния у кормила высшего управления нашею отечественною Церковью, мы, ниже подписавшиеся епископы ярославской церковной области, ради блага и мира церковного считали долгом своей совести быть в единении и в иерархическом Вам подчинении».

Именно святитель Агафангел, а не его викарии, последовательно утверждал, что возглавление митрополитом Сергием Русской Церкви канонически не оправдано, и лишь ради мира церковного соглашался на подчинение ему. История событий 1926 года, подробно рассмотренная выше, подтверждает это вполне. Достаточно вспомнить письмо Ярославского митрополита от 24 мая 1926 года, в котором он свой отказ от местоблюстительства объясняя не чем иным, как заботой о мире церковном. Что же касается митрополита Иосифа и архиепископа Серафима, то трудно представить, что инициатива указать Заместителю на каноническую ущербность его правления исходила от них. Они не только не высказывали ранее никаких сомнений на этот счет, но и сами некоторое время управляли Русской Церковью на тех же основаниях, что и митрополит Сергий (причем святитель Серафим – на основаниях еще более, с формальной точки зрения, сомнительных). Если бы в составлении Ярославской декларации митрополит Агафангел не принял активное участие, едва ли в ней сразу же и столь сильно была бы так акцентирована неполноценность возглавления Церкви не Патриаршим Местоблюстителем, а его заместителем.

Митрополит Иосиф и архиепископ Серафим, подписывая составленное таким образом воззвание, давали другой стороне прекрасный повод обвинить их в противоречии самим себе, что, конечно, митрополитом Сергием и было сделано. В своем Деянии от 29 марта 1928 года он не без пафоса замечал: «Кстати, обратите внимание и на подписи под Ярославским заявлением. Один подписывается: «Серафим, архиепископ Угличский, викарий Ярославской епархии, бывший Заместитель Патриаршего Местоблюстителя», а другой: «митрополит Иосиф, 3-й из указанных Патриаршим Местоблюстителем Заместителей». Архиепископ Серафим восприял в свое время права от митрополита Иосифа, а Иосиф от митрополита Петра в таком порядке, как и митрополит Сергий. Так где же правда, где же совесть?»⁶⁶²

После указания на каноническую неоправданность стояния Заместителя у кормила высшего управления Церковью – указания, по мнению митрополита Сергия, столь «неправедного и бессовестного», – авторы Ярославского воззвания сочли необходимый дополнительно разъяснить, почему они до той поры все же считали долгом своей совести быть в единении и в иерархическом подчинении Заместителю: «Мы ободряли и утешали себя молитвенным упованием, что Вы, с Божией помощью и при содействии мудрейших и авторитетнейших из собратий наших во Христе – епископов, охраните церковный корабль от грозящих ему со всех сторон в переживаемое нами трудное для Церкви время опасностей и приведете его неповрежденным к спасительной пристани – Собору, который уврачует живое и жизнеспособное Тело Церковное от постигших его, по попущению Промысла Божия, недугов и восстановит надлежащий канонический порядок церковной жизни и управления.

Но заветные чаяния и надежды наши не сбылись.»

В этом объяснении уже может быть услышан голое митрополита Иосифа и особенно архиепископа Серафима. Они, действительно, ранее считали, что митрополит Сергий сумеет, быть может, лучше, чем кто-либо еще, охранить церковный корабль от грозящих ему со всех сторон опасностей. Что же касается святителя Агафангела, то он, как можно было увидеть из описания событий 1926 года, с самого начала никаких особых чаяний и надежд с митрополитом Сергием не связывал, потому и рекомендовал митрополиту Петру передать местоблюстительство либо митрополиту Кириллу, либо митрополиту Арсению.

В следующем абзаце обращения снова подхватывалась мысль, уже прозвучавшая в самом его начале: «Сознавая всю незаконность своего единоличного управления Церковью, управления, никаким соборным актом не санкционированного, Вы организуете при себе «Патриарший Синод».

Надо отметить, что, вообще говоря, такая постановка вопроса для кругов «правой» оппозиции была не характерна. Так, например, в приписываемой протоиерею Феодору Андрееву и мученику Михайлу Новоселову брошюре «Беседа двух друзей» по этому поводу говорилось: «Спрашивается, с какого времени единоличное управление Русской Церкви стало неканоничным: с момента ли роспуска избраннаго Всероссийским Собором 1917 г. Синода при Патриархе, или с момента смерти Святейшего Патриарха Тихона и принятыя власти Местоблюстителем митрополитом Петром Крутицким, или с момента принятыя митрополитом Сергием прав и обязанностей заместителя Патриаршего местоблюстителя, т. е. с 6 декабря 1925 г.? Если считать неканоничность единоличного возглавлена Русской Церкви с момента сих трех событий, то это неправильно, т. к. на это единоличное назначение и возглавление было закрытое постановление Всероссийского Собора, как это разъяснил в момент спора между митрополитом Сергием и архиепископом Григорием, председателем ВВЦС, за права Местоблюстителя в 1926 г. Василий (Зеленцов), епископ Прилуцкий, бывший на том закрытом заседании, на котором давалось Патриарху полномочие от собора: «в виду исключительности переживаемого времени, избрать себе единоличного заместителя». Что Патриарх и исполнил в мае 1922 г., передав права и власть патриаршую митрополиту Агафангелу, а перед смертью актом от 25 декабря 1924 г. / 7 января 1925 г. единолично назначил себе трех местоблюстителей; митрополит Петр Крутицкий в свою очередь единолично актом от 6 декабря 1925 г. свои права и власть передал митрополиту Сергию. Точно так же поступил и митрополит Сергий в декабре 1926 г., и митрополит Иосиф, передавший власть архиепископу Серафиму Угличскому. Следовательно, с этого момента считать неканоничность митрополита Сергия не приходится, а если считать с момента освобождения митрополита Сергия, – это будет нелогично».

В связи с этим по поводу слов Ярославскою обращения о неканоничности единоличного управления Церковью в «Беседе двух друзей» замечалось: «Это темное место заявления многих верующих привело в смущение и наступило минусом к выступлению ярославских архипастырей»⁶⁶³.

Есть все основания полагать, что и это, столь непопулярное («темное»), место в Ярославской заявлении появилось, прежде всего, благодаря митрополиту Агафангелу. Ничто не указывает на то, что митрополит Иосиф и архиепископ Серафим единоличное управление Церковью считали незаконным. Первый, едва став в конце 1926 года Заместителем Местоблюстителя, составил весьма развернутое завещательное распоряжение о преемстве именно единоличной высшей церковной власти, в котором ни о каком Синоде не было и речи⁶⁶⁴. Второй после этого в течение трех месяцев сам управляя Церковью единолично. Митрополит Елевферий по этому поводу в своем разборе Ярославского обращения резонно замечал: «А архиепископ Серафим в пору своего заместительства, разве он управляй Церковью при существовании при нем указанных Московским Собором 1917–1918 гг. церковных учреждений, избранных Собором?»⁶⁶⁵ Напротив, представление митрополита Агафангела о том, что при Первоиерархе обязательно должен функционировать Синод, было прямо засвидетельствовано еще в его Пермском послании 1926 года. Тогда он призвал всех «объединиться вокруг восстанавливаемого <...> «Патриаршего Священного Синода», получившего свое бытие от 1-го Всероссийского Поместного Собора (1917–1918 гг.) и, следовательно, власти законной и канонической»⁶⁶⁶. Более того, есть сведения (о них шла речь в предшествующем разделе), что вопрос о Синоде во время переговоров с Тучковым в апреле 1926 года митрополитом Агафангелом был поставлен первым (к немалому удивлению лубянского деятеля). При этом важно, что каноничным святитель Агафангел считая только тот Синод, который был сформирован Собором, а не как-то иначе. Отсюда логически вытекало продолжение мысли, выраженной в Ярославской декларации: «Но ни порядок организации этого «Синода», Вами единолично учрежденнаго и от Вас получающего свои полномочия, ни личный состав его из людей случайных, доверием епископата не пользующихся <...>, не могут быть квалифицированы иначе, как только явления определенно противоканонические».

Что касается личного состава Синода, то его неприятие, конечно, было характерным не только для митрополита Агафангела, а являлось общим для всей оппозиции митрополиту Сергию. Так, например, еще до отхода от Заместителя делегация ленинградцев во главе с епископом Димитрием (Любимовым) требовала от митрополита Сергия «удалить из состава Синода пререкаемых лиц»⁶⁶⁷. Существует свидетельство о том, что архиепископу Серафиму, в бытность его Заместителем Местоблюстителя, власти также предлагали учредить при себе Синод, причем из тех же самых членов, которые затем вошли в Синод при митрополите Сергии. Священномученик Серафим, по воспоминаниям его келейника (дошедшим, правда, не через самого беспристрастного посредника), не согласился с предложенными ему кандидатурами и выдвинул собственные, в том числе кандидатуру митрополита Кирилла⁶⁶⁸. Видно, однако, что и ленинградцами, и другими оппозиционерами выражалось несогласие с присутствием в Синоде ряда конкретных фигур, навязанных ОГПУ (таких, как митрополит Серафим (Александров), прозванный в народе «Лубянским»⁶⁶⁹). Против же самого по себе единоличнаго учреждения Синода, получающего свои полномочия от Заместителя, большинство представителей «правой» церковной оппозиции не выступало. Против этого выступая митрополит Агафангел.

Можно, таким образом, заметать, что, по крайней мере, в разобранной части обращения Ярославских иерархов от 6 февраля рука святителя Агафангела просматривается совершенно явственно.

Вопросы каноничности или неканоничности положения и деяний митрополита Сергия, конечно, были весьма важными, однако не они в наибольшей степени волновали церковную оппозицию. Ярославские иерархи не были исключением. Вслед за первой, вводной, частью их обращения (не самой убедительной, по отзывам ряда современников) шло весьма откровенное изложение главных мотивов неприятия политики Заместителя: «В своем обращении к чадам Православной Церкви 29.07.1927 г. Вы в категорической форме объявляете такую программу Вашей будущей руководящей деятельности, осуществление которой неминуемо принесло бы Церкви новые бедствия, усугубило бы обдержащие Ее недуги и страдания. По Вашей программе начало духовное и Божественное в домостроительстве церковном всецело подчиняется началу мирскому и земному; во главу угла полагается не всемерное попечение об ограждении истинной веры, а никому и ничему не нужное угодничество «внешним», не оставляющее места для важного условия устроения церковной жизни по заветам Христа и Евангелия – свободы, дарованной Церкви Ее Небесным Основателем и присущей самой природе Ее – Церкви».

Процитированный фрагмент, вероятно, являлся самым выразительным во всем Ярославском воззвании. В нем, как видно, речь шла не о частностях, вроде состава Синода, а о сути расхождения с митрополитом Сергием. Заместителево угодничество «внешним», не оставляющее места для свободы Церкви, претило, безусловно, всем представителям «правой» церковной оппозиции. Но далеко не все с такой прямотой об этом заявляли вслух. Возникает вопрос, в какой мере святитель Агафангел был причастен к составлению этой части воззвания.

Как известно, архиепископ Серафим, подписав общее обращение, направил митрополиту Сергию и личное письмо. В нем со всей ясностью выражалась та же мысль, что и в процитированном выше абзаце общего воззвания: «Факты чуть ли не ежедневно свидетельствуют, что еще труднее стало жить православно верующим людям. Но особенно тяжело, прямо мучительно им сознавать, что Вы приносите в жертву кому-то и чему-то внутреннюю свободу Церкви. До слез горько сознавать, что Вы, так мудро и твердо державший знамя Православия в первый период своего заместительства, теперь свернули с прямого пути и пошли по дороге компромиссов, противных Истине»⁶⁷⁰.

С еще большей горячностью в защиту внутренней церковной свободы писал митрополит Иосиф в письме архимандриту Льву (на данный момент установить, когда было написано это письмо – до или после Ярославского воззвания, – не удалось): «Мы зовем вас и укрепляем ваши силы на борьбу за независимость Церкви, только со всем не так, как Вы полагаете должным: не согласием с поработителями этой Церкви и убийцами Ее святой независимости, выявляющейся сейчас в Ее святом бесправии, а громким и решительным протестом против всякого соглашательства и лживых компромиссов и предательства интересов Ее интересам безбожного мракобесия и ожесточенной борьбы со Христом и Его Церковью»⁶⁷¹.

Тема отказа митрополита Сергия от борьбы за внутреннюю свободу или независимость Церкви в известных письмах самого митрополита Агафангела в таком заостренной виде не поднималась. Однако это еще не означает, что слова в защиту этой свободы появились в воззвании без его участия. Он мог даже отчетливее других представлять, какую цену заплатил митрополит Сергий за легализацию своего церковного управления. Как было сказано, Тучков на рубеже 1926–1927 годов предлагая святителю Агафангелу возглавить подобное легализованное управление при условии подчинения внутренней жизни Церкви контролю со стороны ОГПУ. Он отказался от такой сомнительной чести. Программу всецелого подчинения начала духовнаго и Божественнаго в домостроительстве церковном началу мирскому и земному Ярославский святитель отверг. Подписаться под воззванием, в котором такая программа осуждалась во всеуслышание, было для него вполне естественным.

Далее в Ярославском обращении говорилось о требовании лояльного отношения к гражданской власти. «Мы приветствуем это требование, – писали Ярославские иерархи, – и свидетельствуем, что мы всегда были, есть и будем лояльны и послушны гражданской власти; всегда были, есть и будем истинными и добросовестными гражданами нашей родной страны, но это, полагаем, не имеет ничего общего с навязываемыми Вами политиканством и заигрыванием и не обязывает чад Церкви к добровольному отказу от тех прав свободнаго устроения внутренней религиозной жизни церковного общества, которые даны ему самою гражданскою властью (избрание общинами верующих духовныхруководителей себе)».

Появление в обращении этих фраз сразу же за словами о попираемой внутрицерковной свободе кажется несколько неожиданным. Очевидно, оно было вызвано желанием составителей воззвания не дать повода в их словах о «никому и ничему не нужном угодничестве «внешним»» усмотреть выражение гражданской нелояльности. Митрополит Сергий, как известно, начиная с июля 1927 года довольно активно использовал такой прием, когда несогласие с его политикой объявлялось следствием контрреволюционной настроенности протестующих⁶⁷². В результате эти протестующие автоматически ставились под удар ОГПУ. На самом же деле дилемма – либо принять политику Заместителя, либо расписаться в своей принадлежности к контрреволюции (со всеми вытекающими последствиями) – создавалась искусственно. Вопрос стоял иначе.

Выступления большинства оппонентов Заместителя были направлены не против гражданской лояльности, а против услужливости власти. Святитель Серафим (Самойлович) писал в своем личном письме митрополиту Сергию от 6 февраля: «Мы – лояльные граждане СССР, покорно исполняем все веления советской власти, никогда не собирались и не собираемся бунтовать против нее, но хотим быть честными и правдивыми членами и Церкви Христовой на земле и не «перекрашиваться в советские цвета»⁶⁷³ потому что знаем, что это бесполезно и этому люди серьезные и правдивые не поверят»⁶⁷⁴. Ту же мысль, только в более резких словах, выражал и митрополит Иосиф в своих собственноручных показаниях от 27 сентября 1930 года об отношении к современный ему церковный событиям: «Лакейский подход Сергия к Власти в его церковной политике – факт неопровержимый. И вся Советская печать гораздо злее и ядовитее нас высмеяла это лакейство и в стихах, и особых фелъетонах, и юмористических иллюстрациях. Почему же нам это воспрещено? <...> Сергий хочет быть лакеем Сов. Власти, мы – хотим быть честными, лояльными гражданами Сов. Республики с правами человека, а не лакея, и только»⁶⁷⁵.

Как видно, лояльность здесь понималась как отказ от участия в политической борьбе с советской властью, как нейтралитет по отношению к ней. Митрополит Сергий же, с точки зрения его оппонентов, перешел с позиции нейтралитета, занятой еще святителем Тихоном в годы гражданской войны, на позицию политической солидарности с властью, стал служить ей. Это-то и вызывало возмущения, а не просто лояльность (в смысле аполитичности Церкви). По этой причине заявления оппозиционных митрополиту Сергию епископов о лояльности советской власти были достаточно обычным явлением⁶⁷⁶. Неудивительно, что такое заявление оказалось и в Ярославском воззвании, и довольно трудно определить, кому именно могла принадлежать инициатива включения его туда.

Что же касается попутной апелляции к гражданскому законодательству (праву избрания общинами верующих духовных руководителей себе), то она, с точки зрения церковного сознания, была, вероятно, самым неудачным местом во всем обращении. Было ясно, что советские законы о религиозных организациях принимались не для того, чтобы оградить внутрицерковную свободу, а для того, чтобы способствовать дроблению и ослаблению Церкви. В письмах представителям власти, в показаниях на следствии и других подобных документах ссылки представителей «правой» церковной оппозиции на советские законы встречаются нередко⁶⁷⁷. Но в церковном документе, каковым является Ярославское воззвание, они, конечно, не могли не резать слух. Крайне жестко прокомментировал это место в своем разборе обращения Ярославских иерархов митрополит Елевферий: «Не прибавляй они последних слов о даровании советской властию «чадам Церкви» «права свободнаго устроения внутренней религиозной жизни церковнаго общества» в выборе себе духовных руководителей, еще можно было бы читать me строки с доверием к искренности составителей их. Тут изнутри смотрит и страх, страх естественный перед дателями церковных прав, и тонкое, но большее политиканство, чем то, если бы кто-либо хотел найти таковое в послании митрополита Сергия»⁶⁷⁸. Вероятно, и сами Ярославские иерархи понимали, что не вполне искренняя ссылка на советские законы может скомпрометировать их выступление в глазах церковною общества. Ниже будет показано, что епископ Евгений (Кобранов) в попытках опереться во внутрицерковной полемике на гражданское законодательство шел еще дальше. Возможно, что и в общее воззвание Ярославских иерархов ссылка на это законодательство (антицерковное по своей сути) была внесена по его инициативе. Но, может быть, инициатором этого был и кто-то другой.

«На место возвещенной Христом внутрицерковной свободы, – продолжали авторы обращения к митрополиту Сергию, – Вами вводится административный произвол, от которого много потерпела Церковь и раньше». Далее говорилось о том, в чем этот произвол прежде всего проявлялся: «По личному своему усмотрению Вы практикуете бесцельное, ничем не оправдываемое перемещение епископов, часто вопреки желанию их самих и их паствы, назначение викариев, без ведома епархиальных архиереев, запрещение неугодных Вам епископов в священнослужении и т. п.»

Митрополит Елевферий в своем разборе дал этому месту следующий комментарий: «Конкретизация обобщенных указаний якобы неканонических деяний митрополита Сергия, вероятнее всего, имела место только в Ярославской и Петроградской епархиях в связи с назначением архиепископа Иосифа Петроградским митрополитом, ибо действия митрополита Сергия и Синода в этой области в отношении других епархий, за отсутствием специального осведомительного о них органа, едва ли были известны ярославским иерархам»⁶⁷⁹. Не вызывает сомнения то, что Ярославские иерархи здесь действительно в первую очередь имели в виду перемещение митрополита Иосифа (только не на Петроградскую кафедру, а на Одесскую) и запрещение в служении двух его викариев. Эти действия митрополита Сергия вызвали наиболее заметный резонанс и были известны лучше, чем другие, им подобные. Однако было много и других случаев сомнительных, с точки зрения церковной пользы, перемещений архиереев, о которых в церковной среде знали и без «специального осведомительного органа», типа «ЖМП» (митрополит Елевферий почему-то не принимал в расчет существование весьма интенсивной переписки, которую вели даже ссыльные иерархи, не говоря уже о находившихся на свободе). На слуху, например, была история, связанная с выступлением епископа Виктора (Островидова) – выступлением, поводом к которому также послужило его перемещение на другую кафедру⁶⁸⁰. В каноническом обосновании «иосифлянами» своего отхода от Заместителя, написанном вскоре после выхода в свет Ярославского воззвания, говорилось об одновременном переводе свыше сорока епископов⁶⁸¹. Подсчет, произведенный автором настоящей работы, показал, что это число не было завышено (правда, следует оговориться, что понимать под одновременностью перевода). По этому подсчету, в период с начала апреля 1927 года (времени возвращения митрополита Сергия к управлению Русской Церковью) по начало февраля 1928 года (времени обнародования Ярославского воззвания) новые назначения на кафедры получили сорок пять православных российских архиереев⁶⁸² (не считая вновь хиротонисанных и принятых из обновленческого и григорианского расколов), причем некоторые из них даже не по одному разу⁶⁸³. Таким образом, в указании воззвания на бесцельные перемещения епископов видеть вслед за митрополитом Елевферием лишь «прозрачное отображение петроградской смуты» было бы неправильно.

В наибольшей мере влияние митрополита Иосифа может быть усмотрено в последней, «резолютивной» части воззвания: «Мы, епископы Ярославской церковной области, сознавая лежащую на нас ответственность перед Богом за вверенных нашему пастырскому руководству духовных чад наших и почитая священным долгом своим всемерно охранять чистоту Святой Православной веры и завещанную Христом свободу устроения внутренней религиозной церковной жизни, в целях успокоения смущенной совести верующих, за неимением другого выхода из создавшегося рокового для Церкви положения отныне отделяемся от Вас и отказываемся признавать за Вами и за Вашим Синодом право на высшее управление Церковью». Что означают слова: «мы отделяемся от Вас», митрополиту Агафангелу и его викариям затем пришлось истолковывать особо. Причем истолкование было таким, что становилось ясно: в понятие «отделение» Ярославские иерархи вкладывали несколько иной смысл, нежели митрополит Иосиф и его ленинградские единомышленники (об этом еще пойдет речь ниже).

Свое отделение от митрополита Сергия ярославцы (как, впрочем, и ленинградцы) не мыслили как создание какой-то новой церковной юрисдикции. «Мы остаемся, – заявляли они, – во всем верными и послушными чадами Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви, неизменно пребываем в иерархическом подчинении Местоблюстителю Патриаршего Престола Высокопреосвященному Петру, митрополиту Крутицкому, и через него сохраняем каноническое и молитвенное общение со всеми Восточными Православными Церквами. Оставаясь незыблемо на таком твердом основании, мы будем управлять Ярославской церковной областью и руководить своими паствами в деле угождения Богу и душевного спасения САМОСТОЯТЕЛЬНО – в строгом согласии с Словом Божиим, общецерковными канонами, правилами и преданиями, с постановлениями Всероссийского Собора 1917–1918 гг., с неотмененными распоряжениями Высшей Церковной Власти предсоборного периода, а также с распоряжениями Святейшего Патриарха Тихона, его Синода и Совета».

В конце воззвания оговаривалось время, в течение которого должно было продолжаться самоуправление Ярославской епархии: «Настоящее решение наше остается в силе впредь или до сознания Вами неправильности Ваших руководственных действий и мероприятий и открытого раскаяния в Ваших заблуждениях, или до возвращения к власти Высокопреосвященнаго митрополита Петра»⁶⁸⁴. В этих заключительных словах обращения можно увидеть и его, вероятно, главную цель: побудить митрополита Сергия к открытому раскаянию.

В целом, анализ содержания Ярославского обращения приводит к выводу, что оно явилось результатом именно коллективного труда, причем митрополит Агафангел в его составлении сыграл одну из ведущих ролей (а в составлении его первой части, без сомнения, главную роль).

Кроме того, следует иметь в виду, что к его составлению могли быть (и скорее всего, были) причастны и не только лица, его подписавшие. Митрополит Иосиф, например, свидетельствовал о влиянии, оказанном на ярославцев мучеником Михаилом Новоселовым. Так, на допросе 19 ноября 1930 года он показал: «Новоселов больше говорил и влиял на митрополита Агафангела и <...> на архиепископа Серафима. Ко мне Новоселов приезжал один раз вместе с Серафимом. На отход Агафангела и его группы, на их оформление в самостоятельное течение – он повлиял в том смысле, что подлил, как говорится, масла в огонь: он подтолкнул их на том пути – на котором они уже стояли»⁶⁸⁵.

Существует и не менее важное свидетельство митрополита Иосифа о своеобразной причастности к появлению на свет Ярославской декларации еще одного весьма «заинтересованного» лица. «Прежде чем эта декларация получила широкую огласку, – показывая митрополит Иосиф на следствии в 1930 году, – митр[ополит] Агафангел и я были неожиданно вызваны в Ярославское ГПУ, где нас принял приехавший из Москвы тов[арищ] Тучков (пославший также и за м[итрополитом] Агафангелом). Тучков задал Агафангелу вопрос, что такое затевается в Ярославле против Сергия, м[итрополит] Агафангел сообщил сущность своей декларации и при этом спросил: как вы посмотрите на это выступление, не находите ли его контрреволюционным, долженствующим вызвать с вашей стороны какие-либо неприятности (репрессии) для нас, или нет. Тов[арищ] Тучков заявил, что этого он не думает, и никакого вмешательства в ваши дела со стороны ГПУ не предполагается. Затем, после некоторых разговоров о делах церковных оба мы были отпущены с миром»⁶⁸⁶.

В показаниях митрополита Иосифа не сказано, но вполне вероятно, что Тучков не только осведомился о предполагаемой содержании Ярославскою обращения, но и высказал какие-то свои «пожелания» на этот счет. Может быть, он и подал «идею» внести в текст обращения упоминание о советских законах, якобы давших Церкви столько прав, – упоминание, вызвавшее затем серьезные нарекания в церковной среде.

Повлиял ли Тучков каким-то образом на содержание Ярославскою воззвания или нет – неизвестно, но само по себе свидетельство о том, что он, заранее узнав о готовящемся выступлении, ему не воспрепятствовал, – это свидетельство выглядит весьма правдоподобно (да и едва ли митрополит Иосиф стал бы на следствии сообщать о Тучкове что-либо, чего в действительности не было). В планы ОГПУ по уничтожению Русской Церкви по частям выступление ярославцев вполне вписывалось. Власти специально провоцировали появление внутрицерковной оппозиции с тем, чтобы, дав ей выступить, развернуть после этого против нее репрессии. Это может быть очень хорошо проиллюстрировано на примере внутренних документов ОГПУ, в которых шла речь о возникновении ленинградской оппозиции митрополиту Сергию⁶⁸⁷. И в случае с Ярославской епархией вскоре после обнародования антисергиевского воззвания два подписавших его архиерея, с точки зрения властей, очевидно, наиболее опасные, были без суда и следствия из нее высланы (об этом еще пойдет речь).

В отчете перед высшим партийно-государственным руководством органы ОГПУ о Ярославском выступлении не могли не упомянуть. В обзоре политического состояния СССР за февраль 1928 года о нем содержалось следующее сообщение: «В начале февраля группа ярославских церковников (Агафангел, Иосиф Петровых, Серафим Самойлович и др.) с целью порвать с митрополитом Сергием выпустила от своего имени обращение к Сергию: «Отныне отделяемся от Вас и отказываемся признавать за Вами и Вашим «синодом» права на высшее управление церковью». Данное выступление реакционных церковников большого числа последователей, кроме оппозиционно настроенных епископов, не имело»⁶⁸⁸ . О том, что предприняли сами органы ОГПУ, чтобы число последователей Ярославского выступления не стало большим, они в обзоре предпочли не распространяться.

Оценивая в целом Ярославское выступление февраля 1928 года, можно сказать, что из всех антисергиевских заявлений конца 1920-х гг. оно явилось по-своему самым значимым: троим из пяти иерархов, принявших в нем участие, до этого довелось стоять во главе управления Русской Церкви (митрополит Агафангел в 1922 году замещал арестованного Патриарха Тихона, а Высокопреосвященные Иосиф и Серафим на рубеже 1926–1927 годов – Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра). Это обстоятельство некоторых наводило на мысль (хотя зачастую уже post factum) о возможности применения разработанной на Соборе 1917–1918 годов канонической процедуры увещания Первоиерарха и последующего предания его церковному суду. В статье 8-й соборного Определения «О правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и всея России» от 8 декабря 1917 года говорилось: «При нарушении Патриархом его обязанностей, в зависимости от свойств этого нарушения, три старейших члена Священого Синода или члены Высшего Церковного Совета в архиерейском сане делают Патриарху братское представление; в случае безуспешности сего делают вторичное представление; при безуспешности же этого представления принимают дальнейшие меры согласно cm. 10». В 10-й статье речь уже шла о суде над Патриархом⁶⁸⁹.

В антисергиевской полемике встречались прямые ссылки на эти статьи соборного определения, причем именно в контексте рассуждений о выступлении Ярославских иерархов. Так, в документе, озаглавленной «Голое верующею» (документ, правда, датирован неделей Торжества Православия 1929 года), цитировалась 8-я статья о действиях трех старейших иерархов, а далее следовало такое замечание: «Старейшими же иерархами в данном случае явились митрополит Ярославский Агафангел, митрополит Ленинградский Иосиф и архиепископ Угличский Серафим, не по рукоположению, а по степени каноничности своих прав, так как:

1) М[итрополит] Агафангел указан в патриаршем завещании от 25 дек[абря] ¹⁹24 г. / 7 янв[аря] [19]25 г., как второй местоблюститель.

2) М[итрополит] Иосиф указан актом от 6 дек[абря] 1925 г., как третий заместитель патриаршего местоблюстителя (второй заместителъ экзарх Украины м[итрополит] Михаил за написание своей декларации от 4/17 ноября [19]27 г. потерял свои права на заместительство и в настоящее время доверием церкви не пользуется).

3) Архиеп[ископ] Серафим Угличский был назначен м[итрополитом] Иосифом и управляя церковью во время изоляции митрополита] Сергия»⁶⁹⁰.

В приписываемой протоиерею Феодору Андрееву и мученику Михаилу Новоселову брошюре «Беседа двух друзей» эта мысль развивалась дальше: «Протест старейших русских иерархов Русской Церкви митрополита Агафангела, митрополита Иосифа, архиепископа Серафима от 24 января / 6 февраля 1928 г. был сделан на основании cm. 8 соборного определения от 8 декабря 1917 г. Этот протест должен быть сделан вторично официалъным путем и, если, после вторичного вразумления, митрополит Сергий не исправит своих ошибок, то, согласно cm. 10 того же соборного определения, епископат должен собрать 2/3 наличных епископских голосов и предать его (митрополита Сергия) церковному суду, заменив его другим заместителем»⁶⁹¹ .

В другом месте в брошюре говорилось: «Ярославские архипастыри допустили ошибку в том, что не сделали, согласно требованиям канонов Церкви, троекратного представления митрополиту Сергию его ошибок официальным путем, путь же неофициальный для этого недостаточен, т. к. о нем большинство епископата и верующих не знают, а посему никто и не последовал за ними. Т. е., другими словами, Ярославские архипастыри в точности не исполнили заповедь Христа о согрешившем брате (Мф.18:15–17), они обличили его наедине, но т. к. он не послушался, то им следовало бы поведать о том Церкви, но они этого не сделали, а прямо, хотя только административно, отделились от него»⁶⁹².

Таким образом, по поводу выступления Ярославских иерархов выражалось сожаление, что они упустили возможность сразиться с Заместителем его же оружием– оружием формальных процедур. Надо думать, однако, что им с самого начала была понятна бесперспективность такого пути в условиях того времени. Вести неспешную официальную переписку с митрополитом Сергием, а затем начать собирать голоса епископов можно было лишь в том случае, если бы Церковь в СССР в решении своих внутренний проблем была предоставлена сама себе и над протестующими против политики Заместителя не висел бы меч репрессий со стороны ОГПУ. Кроме того, зная с кем они имели дело, Ярославские иерархи могли не сомневаться, что митрополит Сергий нашел бы в их «официальном» заявлении, будь оно сделано, множество слабых в формальной отношении мест (например, то, что в соборном определении шла речь о старейших членах Священного Синода или членах Высшего Церковнаго Совета в архиерейском сане, каковыми Ярославские иерархи не были; сами эти органы к тому времени либо прекратили свое существование, как ВЦС, либо были полностью видоизменены, как Синод). Наконец, общеизвестной была способность митрополита Сергия самих своих обвинителей быстро ставить в положение обвиняемых. Тем более что в отношении митрополита Иосифа необходимый для предания его суду обвинительный материал у Заместителя уже как будто бы имелся (обвинение в поддержке «учинивших раскол» Ленинградских викариев). Выдвинуть какое-нибудь подобное обвинение в отношении митрополита Агафангела и архиепископа Серафима при желании для митрополита Сергия также не составило бы большого труда.

Архиепископ Серафим писал в письме от 19 мая 1928 года Т. Л. Катуар по поводу рассуждений, подобным тем, что изложены в «Беседе двух друзей»: «Нас упрекают, что мы порвали с м[итрополитом] С[ергием], не употребив формы увещания. Но вы знаете, как много раз увещевал я, наш Авва, М. А., дядя и др. – а Е. Ник. даже до смерти»⁶⁹³. Все эти увещания мало действовали на Заместителя, повторять подобные опыты не имело особою смысла (хотя, как видно из следующих слов архиепископа Серафима, несмотря на это, он ради блага церковною согласен был писать и официальные формы увещания).

Однако и при всем своем неофициальном характере Ярославское воззвание имело огромное значение. Можно было оспорить, имели ли тогда Высокопреосвященные Агафангел, Иосиф и Серафим особые права старейших иерархов, но в любом случае это были иерархи очень известные в церковной среде и имевшие немалый авторитет. Их нельзя было, как какого-нибудь епископа Алексия (Буя), просто взять и запретить в служении, объясняя при этом всем интересующимся, что, дескать, этот «действительный Буй» обманный путем «в годы церковной разрухи» добился «продвижения себя по иерархической лестнице» из келейников во епископы⁶⁹⁴. Ярославские святители себя по иерархической лестнице, да еще пользуясь церковной разрухой, не продвигали. Напротив, все знали, сколько усилий ими было приложено для преодоления этой разрухи.

Сложившаяся в феврале 1928 года ситуация для Заместителя была критической. Движение протеста против его политики достигло невиданных прежде масштабов. Если бы митрополит Агафангел, имевший не меньше, чем митрополит Сергий, прав на возглавление Русской Церкви, объявил, что готов вновь вступить в обязанности Патриаршего Местоблюстителя, не исключено, что Заместитель мог бы потерять контроль над положением. В отличие от ситуации 1926 года вокруг святителя Агафангела не было своего рода области отчуждения от него церковного общества. Напротив, область отчуждения разрасталась вокруг митрополита Сергия. В связи с этим архиепископ Серафим (Самойлович), например, писал митрополиту Сергию: «Мне кажется, что один из выходов из создавшегося положения – это обратить Вам и всем православно мыслящим верующим нашей страны свои взоры к старейшему иерарху Российской Церкви Высокопреосвященному Агафангелу, митрополиту Ярославскому. <... > Протяните к нему свои братские руки, скажите ему свое теплое братское слово, попросите его помочь Вам выйти из ужасного тягостного положения и передайте ему заместительские права впредь до возвращения к власти Высокопреосвященнаго Петра, митрополита Крутицкого»⁶⁹⁵.

К такому же выходу из создавшегося положения склонялись тогда и некоторые другие представители церковной оппозиции, в том числе один из самых активных ее деятелей – мученик Михаил Новоселов. Митрополитом Иосифом на этот счет в ноябре 1930 года были даны следующие показания: «Он <Новоселов>, передавая мне мнение какой-то «группы интеллигентных верующих» о необходимости возглавления церковников, не согласных с политикой митрополита Сергия, только информировал меня о том, что решено митрополита Агафангела просить возглавить новую церковную организацию, которая, по существу, тогда только складывалась»⁶⁹⁶. Правда, из показаний того же митрополита Иосифа следует, что сам М. А. Новоселов предпочел бы видеть во главе оппозиции другого иерарха. «Позже, – показал митрополит Иосиф, – архиепископ Серафим Угличский показал мне, переслав, кажется, его, письмо Новоселова, в котором последний анализировал троих лиц с точки зрения пригодности их к возглавлению нового церковного течения. Относительно меня и Агафангела говорилось, что мы мало для этого пригодны: я – как склонный более к созерцательной жизни, а Агафангел – как престарелый. Называя Серафима «сынком», Новоселов выдвигал на эту роль его, как более молодого и энергичного»⁶⁹⁷. Однако видно, что и М. А. Новоселов, вопреки личным предпочтениям, готов был в какой-то момент обратиться к митрополиту Агафангелу с призывом встать во главе отделившейся от Заместителя части Русской Церкви.

Письма, в которых выражалась готовность признать святителя Агафангела своим если не иерархическим, то, по крайней мере, духовным возглавителем, зимой – весной 1928 года поступали к нему из разных мест России. Так, например, в письме от представителей одной из церквей города Иркутска говорилось (письмо датировано днем 19 марта 1928 года): «Ваше Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший Владыко. Исторический акт, подписанный Вами и единомысленными с Вами архипастырями Ярославской церковной области 24 января <ст. ст> сего 1928 года достиг, наконец, и родного Вашему Высокопреосвященству Иркутска. До последней буквы разделяя роковую необходимость и своевременность такого выступления против создавшейся невыносимо тяжелой атмосферы в области высшего управления Российской Церковью, когда от личного произвола митрополита Сергия и его «Священного Патриаршего Синода» немало пострадала правда и в нашей Иркутской церкви, мы, нижеподписавшиеся, решили, в интересах защиты попранной правды, обратиться к Вашему Высокопреосвященству с настоящим нашим письмом».

Далее в письме перед митрополитом Агафангелом ставился ряд вопросов, в частности такие: «Можете ли Вы, Ваше Высокопреосвященство, принять Иркутскую Глазковскую Николо-Иннокентьевскую общину под свое духовное православное окормление на тех строго канонических, Православною Церковью содержащихся, началах, кои возвещены в подписанном Вашим Высокопреосвященством акте от 24 января 1928 г., и <... > можете ли поручить непосредственное руководительство этой православною общиною проживающему в г. Иркутске единомысленному с Вами Преосвященному Венедикту <Плотникову>, епископу Кронштадтскому, или Преосвященному епископу Забайкальскому Евсевию <Рождественскому>, после заявленнаго им единомыслия на платформе акта 24 января»⁶⁹⁸.

Действительно ли названные епископы были тогда во всем единомысленны митрополиту Агафангелу, уверенности нет (впоследствии и тот и другой приняли назначения на кафедры от митрополита Сергия). Важно, однако, что предложения о принятии под духовное окормление от представителей других епархий к митрополиту Агафангелу поступали, и неизвестно, как стали бы разворачиваться события, если бы он во всеуслышание заявил, что готов их всех принять.

Святитель Агафангел таких заявлений делать не стал. Вероятно, сказались тяжелые воспоминания о событиях 1926 года. Он понимая, что в случае его выхода за границы полномочий епархиального архиерея Заместителем будут вновь подняты все те же аргументы, усугубленные к тому еще и ссылками на последовавший тогда со стороны митрополита Агафангела отказ от местоблюстительства и принятие этого отказа митрополитом Петром. Архиепископу Серафиму, призвавшему обратить взоры к митрополиту Агафангелу, равно как и всем, кто готов был это сделать, митрополит Сергий именно так затем и ответил, процитировав слова Патриаршего Местоблюстителя из его послания от 1 января 1927 года: «За отказом митрополита Агафангела – вопрос о его местоблюстителъстве отпадает сам собою. И посему подвергнутся строгому суду-осуждению те, кто, прикрываясь благами Церкви, станут употреблять усилия выдвинуть старца Божия на местоблюстительский пост, – они будут чинить тяжкое преступление пред Св. Церковью»⁶⁹⁹. Это предостережение митрополита Петра, обращенное тогда, прежде всего, против раскольников-григориан, пытавшихся вовлечь Ярославского святителя в свои интриги, оказывалось теперь для митрополита Сергия как нельзя более кстати.

Однако и в том случае, если бы митрополит Агафангел не стал претендовать на пост Местоблюстителя (что и произошло), его пример объявления о самостоятелъном управлении епархией был для Заместителя крайне опасен. Могла начаться цепная реакция в других епархиях. Были иерархи, желавшие последовать за ярославцами. В качестве иллюстрации можно привести показания управлявшею до февраля 1928 года Каргопольской и Олонецкой епархиями епископа Василия (Докторова) (фигурирующий в его показаниях Большаков Иван Евграфович – в прошлой видный хлеботорговец, а в конце 1920-х годов активный прихожанин и член двадцатки одного из храмов Ленинграда): «С момента выпуска митрополитом Сергием декларации я от Большакова стаи получать письма, в которых он писая, что митр[ополит] Сергий продался большевикам, выпустил воззвание и указ о молении за власть. Предупреждая меня не входить в общение с митропол[итом] Сергием и присоединиться к митрополиту Иосифу и Ленинградскому епископу Дмитрию Любимову. При своих письмах Большаков присылая документы, написанные в защиту отхода от митрополита Сергия многих епископов и духовенства».

Епископ Василий не уточнял, какие именно документы были ему присланы, но поскольку он говорил про отход от митрополита Сергия многих епископов, можно думать, что Ярославское воззвание было среди них. Во всяком случае, действия, которые он предпринял или собирался предпринять, были весьма похожи на действия Ярославских иерархов. «Я, – продолжая епископ Василий, – не зная сущности отхода, все же по присланным документам и письмам Большакова прекратил поминовение за службой митр[ополита] Сергия и поминая только Петра Крутицкого. Боясь, что за прекращение поминовения я буду лишен епархии, я и хотел создать автокефалию с подчинением только Петру Крутицкому, т. е. фактически перейти на сторону истинно-православных, но, по-видимому, о моих действиях прослышал митр[ополит] Сергий и указом от управления епархии меня устранил и прислал на мое место епископа Артемия. После этого я вынужден был поехать в Ленинград»⁷⁰⁰. Увольнение епископа Василия произошло 19 февраля 1928 года⁷⁰¹, то есть через 13 дней после Ярославскою акта. В случае с Каргопольским епископом митрополит Сергий успел предотвратить нежелательное для себя развитие событий. Но мог и не успеть.

Конечно, нельзя упускать из виду того, что многие архиереи (не менее сорока) за время, прошедшее с момента издания июльской Декларации, были перемещены Заместителем с кафедры на кафедру и, из послушания приняв от него назначения (согласованные с ОГПУ), оказались своего рода заложниками проводимой им политики. Они уже подчинились митрополиту Сергию, и выступать после этого с протестами против него им было трудно. (Отсюда такое нежелание митрополита Иосифа и некоторых других иерархов принимать после 1927 года назначения от Заместителя.) Однако митрополит Сергий был вынужден делать все больше уступок ОГПУ, а каких-то положительных для Церкви результатов от этого было все меньше. Смущение от происходившего вокруг нарастало и в среде тех, кто ранее оказывал Заместителю послушание. Гарантий того, что они и далее пребудут в послушании ему, что бы ни произошло, не было.

Заканчивая разговор об обстоятельствах и значении выступления Ярославской оппозиции в начале 1928 года, можно кратко суммировать сказанное в данном разделе следующим образом. Было бы ошибкой считать действия Ярославских иерархов (за исключением, быть может, младшего из них – епископа Евгения) следствием каких-то личных обид и недоразумений, ранее случавшихся у них с митрополитом Сергием. Конечно, их выступление нельзя рассматривать вне контекста предшествовавших ему церковно-исторических событий, в том числе и ленинградских событий, толчком к которым послужило смещение митрополита Иосифа с кафедры. Однако протест ярославцев был направлен не столько против конкретных административных действий Заместителя Местоблюстителя, сколько против его политики в целом. Главное обвинение, выдвигавшееся ими против митрополита Сергия, было прямо сформулировано в их обращении от 6 февраля 1928 года: «никому и ничему не нужное угодничество «внешним», не оставляющее места для важного условия устроения церковной жизни по заветам Христа и Евангелия – свободы, дарованной Церкви Ее Небесным Основателем и присущей самой природе Ее – Церкви». В составлении этого обращения, ставшего кульминационным актом Ярославскою выступления, как показывает анализ его содержания, святитель Агафангел принял весьма активное участие. Говорить, что он лишь пассивно следовал за своими викариями, нельзя. Выступление Ярославских архиереев во главе со святителем Агафангелом, в силу того места, которое они занимали в ряду Российской иерархии, было чрезвычайно важным. Для митрополита Сергия сложилась критическая ситуация: оппозиция ему приобрела небывалую силу и грозила усилиться еще более. Если бы митрополит Агафангел и его единомышленники имели своей целью добиться перехода к ним церковной власти, они вполне могли бы рассчитывать на успех (при условии, конечно, невмешательства ОГПУ в церковные дела). Однако цель у них была другая: не произвести «переворот» в Церкви, а побудить митрополита Сергия к открытому раскаянию.

Выступление Ярославских иерархов, способное привести к самым серьезным последствиям в церковной жизни, конечно же, не могло быть оставлено митрополитом Сергием без внимания. С самого начала Заместителем стали предприниматься активные усилия по ликвидации ярославского очага сопротивления его политике. Уже через несколько дней после появления Ярославского воззвания, а именно 10 февраля, митрополит Сергий направил с письмом к святителю Агафангелу видного члена своего Синода митрополита Серафима (Александрова). (Свои поручения, очевидно, дало митрополиту Серафиму и ОГПУ, секретным сотрудником которого, как уже документально установлено, он являлся).⁷⁰²

Отправленное с митрополитом Серафимом письмо митрополита Сергия было в своем роде уникальным. «Усерднейше прошу Ваше Высокопреосвященство, – писал Заместитель митрополиту Агафангелу, – принять и благосклонно выслушать Владыку митрополита Серафима, имеющего поручение от меня и Синода доложить Вам все касающееся наших злободневных церковных дел». Обращает на себя внимание слово «доложить». Насколько известно, никогда, ни до того, ни после, митрополит Сергий с докладом никого к старейшему иерарху Русской Церкви не посылал. Вообще тон этого письма Заместителя поразительно отличается от тона его предыдущей) письма, написанного им Ярославскому святителю в июне 1926 года (когда он, по сути дела, угрожал митрополиту Агафангелу лишением сана). «С своей стороны, – продолжая митрополит Сергий, – не нахожу достаточно сильных слов, чтобы умолять Вас сохранить общение с нами, потерпев еще немного нашим немощам».

На первый план во всем ярославском деле здесь митрополитом Сергием выдвигались личные аспекты: «Митрополит Иосиф и епископ Евгений имеют причины быть недовольными мною. Повинуясь служебному долгу, я не поколебался по отношению к ним применить правило: не Церковь для архиереев, а архиереи для Церкви. И вот свое недовольство мною они отмщают на Церкви, поддерживая и учиняя разделение. Архиепископ Серафим, будучи Заместителем, имел возможность воспользоваться плодами моих (в ноябре 1926 г.) переговоров с властями, но не воспользовался; и, передав мне управление, теперь негодует, что я не последовал его примеру и не стал своими же руками разрушать все то, чего с таким трудом добивались мои предшественники и я». По-видимому, начиная именно с этого письма митрополита Сергия, в церковное сознание стала внедряться мысль о том, что причины Ярославского выступления следует искать в личном недовольстве Заместителем со стороны митрополита Иосифа, архиепископа Серафима и епископа Евгения, – мысль, впоследствии усердно развитая митрополитом Елевферием. «Но мы с Вами, – обращался далее митрополит Сергий к святителю Агафангелу, противопоставляя его, таким образом, другим иерархам ярославской группы, – подошли уже к той черте, у которой все земные ценности и всякие земные счеты теряют свою абсолютную значимость, и остается только одно: дать добрый ответ на судище Христовом».

Заговорив о «земных счетах», Заместитель, конечно, не смог обойти стороной тему особою положения митрополита Агафангела среди иерархии Русской Церкви: «Побуждает меня умолять Вас остаться и то обстоятельство, что Ваше Высокопреосвященство являетесь, в данных условиях, непосредственным преемником митрополита Петра, если бы он по каким-либо причинам оставил должность Местоблюстителя. Представьте, какое будет смущение в Церкви, если Вы тогда окажетесь среди отколовшихся, какая богатая почва для всяких самочиний. Что касается меня, то я всегда готов передать Вам полномочия, лишь только будут у меня в руках достаточные к тому основания. И в 1926 г. я не передал Вам этих полномочий только потому, что после Вашего Пермского воззвания я получил от митрополита Петра совершенно определенное письменное указание, что он продолжает считать себя законным Местоблюстителем и меня обязывает оставаться в должности Заместителя»⁷⁰³.

Бросается в глаза, что митрополит Сергий писал так, будто бы в свое время митрополит Петр не приветствовал вступление митрополита Агафангела в отправление обязанностей Местоблюстителя, а он (митрополит Сергий) не противостал этому так, что и самого митрополита Петра объявил подлежащим наказанию за это приветствие. Достаточно было посмотреть материалы дела полуторагодичной давности, чтобы сильно усомниться в искренности заявления митрополита Сергия о готовности передать полномочия. Будь бы на месте митрополита Агафангела более искусный в обличительной полемике иерарх, Заместитель мог бы получить здесь самый жесткий ответ. Однако он, видимо, полагал (и не без оснований), что у святителя Агафангела не будет ни желания, ни сил опускаться до такой полемики.

Действительно, состояние здоровья Ярославского святителя быстро ухудшалось. 12 февраля он в сослужении архиепископа Серафима совершил свое последнее богослужение (литургию) и более до самой своей кончины уже служить не мог⁷⁰⁴. Не смог он, судя по всему, и ответить сразу на письмо Заместителя. Как написал митрополит Мануил (Лемешевский): «Неизвестно, ответил ли митрополит Агафангел на это письмо. Он почувствовал себя больным и, по-видимому, решил пока отделаться молчанием»⁷⁰⁵. Да и ответить, по сути дела, было нелегко. Как было сказано, своим выступлением Ярославские иерархи надеялись вызвать раскаяние у митрополита Сергия. Из письма же Заместителя, несмотря на всю его учтивость, следовало, что отказываться от своего курса он не собирался. Что в связи с этим дальше делать ярославцам, было неясно.

Характеризуя письмо митрополита Сергия от 10 февраля в целом, нельзя не отметать, что оно написано так, чтобы как можно больше расположить к Заместителю лично Ярославского святителя (в отношении его викариев митрополитом Сергием была выбрана более традиционная для него линия поведения). Конечно, особый тон в письме митрополиту Агафангелу не в последнюю очередь определялся его особым положением старейшего Российского иерарха. Однако, как было показано, и старейшему иерарху митрополит Сергий мог писать предельно жестко, так сказать, с позиции силы. Дело, видимо, было в том, что в тот момент Заместитель несколько усомнился в этой своей силе.

Выше уже говорилось о том, что в феврале 1928 года еще неясно было, как дальше будут развиваться события. Возможность того, что в широких кругах Русской Церкви выступление ярославцев найдет поддержку, никак нельзя было исключать. К этому следует добавить еще одну немаловажную деталь. До середины февраля 1928 года у любого осведомленного наблюдателя процессов, происходивших в церковной жизни, не могло не сложиться впечатление, будто бы ОГПУ прямо потворствует усилению оппозиции митрополиту Сергию. Так, незадолго до того в Ленинграде местные власти позволили протоиерею Василию Верюжскому так переформировать «двадцатку» кафедрального собора Воскресения-на-крови, что храм остался в руках «иосифлян», хотя прежняя его «двадцатка» в большинстве своем поддерживала Заместителя⁷⁰⁶. Митрополит Сергий об этом знал. В такой ситуации ему, всегда умевшему хорошо оценить расклад сил, ничего больше не оставалось, как обратиться к митрополиту Агафангелу с умоляющим письмом и тем самым протянуть время до того момента, когда этот расклад сил изменится в его пользу.

Вскоре такое изменение действительно произошло. Игра в нейтралитет со стороны ОГПУ продолжалась недолго. Уже 15 февраля архиепископу Серафиму было объявлено о его высылке из пределов Ярославской губернии⁷⁰⁷. Через несколько дней он, простившись с паствой, отправился на новое место жительства в Буйничский монастырь Могилевской епархии. Вскоре вслед за ним в Моденский монастырь Череповецкой (ранее Новгородской) епархии был выслан митрополит Иосиф (не позднее 29 февраля он, уже на пути в ссылку, побывал в Ленинграде, где, по сведениям осведомителя ОГПУ, «убеждал всех крепко стоять за него, ни в каком случае не каяться перед митрополитом Сергием»⁷⁰⁸). Самого митрополита Агафангела хотя и не стали арестовывать, но запретили ему выезд из города Ярославля куда-либо, даже в Ярославскую губернию⁷⁰⁹. Начались репрессии против оппонентов митрополита Сергия и в других епархиях⁷¹⁰. Власти недвусмысленно давали понять, что дальнейшего роста «правой» церковной оппозиции они не допустят. Святитель Агафангел в результате активных действий ОГПУ фактически оказался в изоляции.

В то же время становилось ясно, что цепной реакции отхода епархий от Заместителя не будет. На позиции Ярославского воззвания встали лишь немногие. О двух таких епископах говорилось в обвинительном заключении по делу «Ярославского филиала ИПЦ» 1929 года: «Хотя, как говорят, эта <Ярославская> декларацию сначала не афишировалась, но все же стало о ней широко известно, и к ней примкнул вскоре епископ Василий Преображенский, викарий Кинешемский, и заштатный епископ Николай Голубев, проживающий в селе Ширяеве, Кинешемского уезда, а затем часть священников в Юрьев-Польском уезде»⁷¹¹. При этом сам епископ Николай (Голубев) уточнял: «Связи лично с Ярославской оппозицией я не имел, но знал о ней через епископа Василия Преображенского, который туда ездил»⁷¹². Конечно, сведения, приводимые в деле «Ярославского филиала ИПЦ», неполны. Но даже если удастся восполнить их еще несколькими именами, принципиально картина не изменится: выступление Ярославской оппозиции было локализовано и не пошло вширь.

После того как ситуация для митрополита Сергия стала более благоприятной, он смог заметным образом изменить тон своих обращений к святителю Агафангелу. В конце марта 1928 года он вновь послал с письмом в Ярославль члена своего Синода, на этот раз – архиепископа Павла (Борисовского)⁷¹³. В этом письме Заместитель обращался к митрополиту Агафангелу уже не столько как проситель, сколько как обвинитель, и писал, что «движение, поднятое в Церкви посланием Ярославской группы, принимает все признаки раскола и задается целию объединить оппозицию под главенством раздраженного митрополита Иосифа»⁷¹⁴. В беседе с архиепископом Павлом святитель Агафангел обстоятельно изложил свое видение дела, о котором шла речь, но сразу ответить митрополиту Сергию письмом на письмо не смог, как он объяснил потом, «вследствие своего болезненного состояния и тяжелых условий управления епархией (отсутствие трех викариев)»⁷¹⁵.

Разъяснения Ярославского святителя, очевидно, Заместителя не удовлетворили, и в результате на свет за его подписью появился новый документ – Деяние от 29 марта 1928 года. Этот весьма пространный документ представляя собой, прежде всего, полемическое произведение, но в нем была и резолютивная часть. В ней говорилось: «Преосвященные – Ярославский митрополит Агафангел, Угличский архиепископ Серафим, бывший Пермский архиепископ Варлаам, викарий Ярославской епархии епископ Ростовский Евгений, бывший Гдовский епископ Димитрий, Копорский Сергий, Шадринский епископ Виктор, Никольский епископ Иерофей и епископ Алексий, заявившие, что они отделяются от митрополита Сергия как Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, отказываются признавать за ним и за Временным Патриаршим Синодом право на высшее управление Церковью, как отделившиеся без достаточных причин, учинили раскол, порвавшие благодатный союз с Матерью Церковью Христовой, – подлежат церковному суду и должному наказанию».

Учитывая то, что на упомянутых здесь епископов Димитрия (Любимова), Сергия (Дружинина), Виктора (Островидова), Иерофея (Афоника) и Алексия (Буя) митрополитом Сергием и его Синодом уже ранее были наложены прещения⁷¹⁶, нетрудно понять, что новое деяние Заместителя было средством давления, в первую очередь, на Ярославских архиереев. Митрополит Агафангел и единомышленники прямо квалифицировались как «учинившие раскол». Далее митрополит Сергий приводил выдержки из 13-го, 14-го и 15-го правил Двукратного Собора и заявляя, что «по смыслу приведенных правил, указанные епископы, в том числе и митрополиты Агафангел и Иосиф, как отступившие от своего Первоиерарха, митрополита Сергия, и порвавшие общение с ним и всем единомышленным ему православныя епископатом, не обличив последнего пред судом Собора епископов в какой-либо ереси, преступлении, без соборного рассмотрения и осуждения переставшие возносить его имя в священных молитвах, по церковному обычаю должны быть лишены всякой священнической чести, подлежать не только запрещению в священнослужении, но и низложению, как отступники, сотворившие раскол»⁷¹⁷.

Таким образом, вновь, как и в 1926 году, митрополит Сергий стал угрожать старейшему иерарху Русской Церкви ни много ни мало лишением сана. Причем складывается такое впечатление, что Заместитель определенно рассчитывал на то, что больной митрополит Агафангел не сможет вникнуть во все его аргументы и указать на явные натяжки, содержащиеся в них. Митрополит Сергий не был Первоиерархом, как он сам себя величая. Общепризнанный Первоиерархом Русской Церкви оставался святой митрополит Петр, от которого никто из церковной оппозиции не отделялся. Ссылаться на 15-е правило Двукратного Собора у Заместителя не было достаточных оснований.

Однако у святителя Агафангела явно уже не было сил для того, чтобы вести полемику с Заместителем. 7 апреля 1928 года он наконец-то отправил митрополиту Сергию письмо (судя по всему, первое с момента февральского выступления). С обвинениями в расколе митрополит Агафангел был совершенно не согласен и писал на этот счет: «Что же касается нашего заявления оботделении от Вашего Высокопреосвященства и Вашего Синода, то оно, при внимателъном прочтении его, не может подать повода обвинять нас, подписавших его, в каком-то расколе. Мы ни одним словом не обмолвились, что отделяемся от Вас по разномыслию в вере, тайнодействии и молитве, а только в порядке административнаго управления и притом до определенного назначеннаго в конце заявления времени. Причины отделения изложены, по моему мнению, ясно и определенно и не могут обличать нас в расколе. Мы остаемся с Вами в союзе веры и молитвы. Что же касается объединения оппозиции под главенством митрополита Иосифа, то это от Ярославского епископата не зависит и им не одобряется».

Далее святитель Агафангел выражал принципиальное согласие пересмотреть вопрос об отложении от Заместителя и его Синода, но при условии, что в этом деле «примут участие все лица, которые составляли это решение» (то есть подписали обращение от 6 февраля). «Соглашаясь на пересмотр нашего решения отложиться от Вас и остаться по-прежнему в рядах единомысленной с Вами иерархии, – писал митрополит Агафангел митрополиту Сергию, – я просил бы Ваше Высокопреосвященство оказать содействие к возвращению архиепископа Серафима в Углич, чтобы он имел возможность принять участие в пересмотре. Что же касается митрополита Иосифа, который не входит в состав Ярославской иерархии, хотя и подписал заявление, и который, по слухам, принимает меры к объединению оппозиции, то я полагал бы возможным – пересмотр без его участия»⁷¹⁸.

Можно заметать, что вернуться в ряды единомысленной с Заместителем иерархии святитель Агафангел не очень спешил, понимая, очевидно, что полного единомыслия между ними все равно нет. Разрешить свои сомнения он хотел с обязательный участаем архиепископа Серафима, а потому с такой настойчивостью и просил митрополита Сергия оказать содействие к его возвращению. Но в то же время линию митрополита Иосифа (а точнее – его ленинградских сторонников), направленную на создание надъепархиального центра антисергиевской оппозиции, Ярославский митрополит также принять не мог. Поэтому он соглашался внести коррективы в заявление от 6 февраля.

В ответном письме митрополиту Агафангелу митрополит Сергий приветствовал выраженную им готовность пересмотреть февральское решение, но при этом продолжал, обыгрывая букву канонов, оказывать на него психологическое давление. «Я не могу скрыть своих опасений, – писал Заместитель, – что церковный суд, следуя канонам, вынужден будет дать выступлению Вашей группы несколько иную оценку сравнительно с той, какую даете этому выступлению Вы сами.

Ваше Высокопреосвященство утверждаете, что раскола Вы учинять не намерены, так как «отделяетесь не по разномыслию в вере, а только в порядке административнаго управления». Но, по мысли канонов, расколом называется именно разделение не из-за веры, а из-за вопросов, допускающих врачевание, или же из-за нежелания подчиниться распоряжению законной церковной власти («самочинное сборище»)».

Вслед за этим митрополит Сергий продолжал доказывать, что отношение к нему должно быть таким, как к Первоиерарху Поместной Церкви, но делал это более тонко, чем в Деянии от 29 марта.

«По распоряжению нашего «Первого епископа», – писал он, – я имею тяжкий долг заменять его; несу все его обязанности по управлению Русской Церковью и потому имею право ожидать от своих собратий-епископов того же канонического послушания, каким они обязаны по отношению к самому «Первому епископу». Объявить себя состоящим в послушании первому епископу и в то же время административно порвать с Заместителем, которого первый епископ поставил, значило бы противоречить самому себе. «Приемляй аще кого послю, Мене приемлет» (Ин.13:20) и наоборот; это общий закон, не допускающий исключений.

Таким образом, административный разрыв со мною – Заместителем первого епископа Русской Церкви – не может быть признан деянием безразличным для епископа той же Церкви, а будет, несомненно, оценен с канонической точки зрения как отказ в послушании первому епископу. А такой отказ не считается, по канонам, наказуемым только в том случае, когда первый епископ всенародно начнет проповедовать явную ересь»⁷¹⁹.

Митрополит Сергий начиная с правильною указания на то, что «Первым епископом» Русской Церкви был митрополит Петр. Но далее следовал довольно спорный тезис о том, что Заместитель «несет все его обязанности по управлению Русской Церковью». Из действий митрополита Петра вовсе не следовало, что он все свои обязанности передал митрополиту Сергию. Каноническим послушанием Заместителю собратия-епископы были обязаны лишь постольку, поскольку сам Заместитель состоял в послушании Патриаршему Местоблюстителю. А проявляя ли митрополит Сергий в свою очередь такое послушание по отношению к митрополиту Петру, было тогда большим вопросом (подробнее об этом речь пойдет в следующей главе). Кроме того, и полноправному Первому епископу остальные епископы обязаны послушанием лишь тогда, когда он, согласно 34-му Апостольскому правилу, «ничего не творит без рассуждения всех». Таким образом, при наличии сил и желания у митрополита Агафангела было бы что возразить на все обвинения в расколе, но он этого делать не стал.

За перепиской двух митрополитов внимательно следило ОГПУ. В подготовленном им обзоре политического состояния СССР за март 1928 года сообщалось: «Митрополит Агафангел, возглавивший оппозицию реакционных церковников, за отчетное время изменил свое отношение к митрополиту Сергию в сторону присоединения к нему. В своей переписке с Сергием он выставляет необходимый условием этого присоединения возвращение в Ярославль Серафима Угличского. Главной причиной, побудившей Агафангела говорить о присоединении к Сергию, является постановление сергиевского синода о запрещении всем отклонившимся от Сергия церковникам принимать участие в священнослужении. Однако количество оппозиционных церковников, несмотря на репрессивные мероприятия сергиевского синода, отнюдь не уменьшается, а местами даже увеличивается»⁷²⁰. Следует отметить, что за то «отчетное время», о котором шла речь в обзоре, Заместитель собственно к самим «репрессивным мероприятиям» против ярославцев еще не приступил, только угрожал ими. Органы ОГПУ здесь несколько опережали события (или же направляли их). Опережение это, однако, не было большим, и вскоре митрополит Сергий, действительно, перешел от слов к действиям административной) характера.

Видимо, чтобы стимулировать ярославцев к скорейшему воссоединению, вслед за разъяснениями их, с его точки зрения, неправоты, постановлением от 11 апреля Заместитель подвергая Ярославских иерархов тому «должному наказанию», которым он грозил им в Деянии от 29 марта. Преосвященный Евгений, «который и прежде неоднократно нарушая церковную дисциплину», увольнялся от управления Ростовским викариатством, с преданием его «каноническому суду православных архиереев» и запрещением в священнослужении «впредь до раскаяния и решения о нем дела Собором православных епископов». Преосвященные Серафим и Варлаам отстранялись от управления соответственно Угличским и Любимским викариатст вами, также с преданием их «каноническому суду» и запрещением священнослужения, но только в Ярославской и Московской епархиях. Учитывая, что к тому времени архиепископ Серафим уже почти два месяца как был органами ОГПУ удален из Ярославской епархии в Могилевскую, постановление о его запрещении фактически оставалось мертвой буквой и, по сути дела, представляло собой пример изобретательной дипломатии митрополита Сергия. Существенно, однако, было то, что одновременно с запрещением архиепископу Серафиму служить там, где он и так служить не мог, от него требовали в месячный срок подать письменное отречение от заявления 6 февраля и выразить послушание Заместителю Патриаршего Местоблюстителя и Временному при нем Патриаршему Священному Синоду. То же самое требование было обращено и к архиепископу Варлааму. В случае отказа исполнить это требование в указанный срок названных Преосвященных предполагалось запретить в священнослужении уже безотносительно к месту.

В одном из полемических документов того же апреля 1928 года (документ анонимный) по поводу этих прещений делалось следующее, заслуживающее внимания, замечание: «Между прочим, ему < архиепископу Серафиму> совсем на днях через еп[ископа] <Могилевского> Иоасафа <Шишковского-Дрылевского> м[итрополшп] Сергий предложил (подлежащему запрещению преосвященному] Серафиму) на выбор кафедры в Тамбове, Рязани, Пензе и на Дону, «только падши поклонися мне». При этом преосвященный] Иоасаф обещал Вл[адыке] Серафиму белый клобук и крестик на митру, но пр[еосвященный] Серафим отказался, заявив, что предпочитает страдать за правду. Об этом в Москве в надежных руках имеется документ. Так недалеко у них от повышения до запрещения»⁷²¹. Сам архиепископ Серафим, правда, об этом предложении в своем дневнике ничего не написал, лишь отметил, что епископ Иоасаф привез ему увещание от митрополита Сергия⁷²².

Что же касается самого митрополита Агафангела, то и он, по мысли авторов синодального постановления, должен был «подлежать увольнению от управления епархией с запрещением в священнослужении». Однако, «принимая во внимание многолетнюю и полезную службу Церкви Божией Преосвященного митрополита Агафангела и его болезненное состояние», от этой меры решили отказаться и также отвели ему месячный срок, чтобы «дать письменный ответ, отказывается ли он от своего заявления от 24 января (6 февраля) 1928 г. и остается ли он в каноническом послушании Заместителю Патриаршего Местоблюстителя и в единении с ним и единомышленными ему епископами». Далее следовала угроза: «Если же, паче чаяния, в указанный срок от митрополита Агафангела ответа не последует или получится ответ, что он остается в прежнем упорстве и расколе, то, на основании 34-го правила Святых Апостолов, 6-го правила II Вселенского Собора, 1-го правила Василия Великого и 14–15-го правил Двукратного Собора, – уволить митрополита Агафангела от управления Ярославской епархией на покой и предать его каноническому суду православных архиереев с запрещением в священнослужении впредь дораскаяния или дорешения дела судом архиереев».

В постановлении от 11 апреля Заместитель не удержался от новой попытки развить свою каноническую аргументацию, цитируя на свой лад известного сербского канониста епископа Никодима (Милаша): «Административная власть епископа, а в данном случае Первоиерарха < слова про Первоиерарха – вставка митрополита Сергия >, зависит от его духовной власти, полученной им при хиротонии. Эта власть может прекратиться тогда, когда подлежащий епископ решением Синода, как пишет выдающийся православный канонист Никодим Милаш, лишен будет ее, т. е. когда он будет низложен. Если же он не лишен синодальным постановлением духовной власти, т. е. прав священнодействовать, то он не может быть лишен и административной власти до тех пор, пока не совершит преступления, по своей тяжести влекущего за собой низложение». Митрополит Сергий ссылался на толкование епископом Никодимом 16-го правила Двукратного Собора и далее заключал от себя: «Митрополит Сергий не лишен духовной власти, не совершил преступлений, влекущих по своей тяжести низложение, не лишены по этому же духовной власти и члены Временного Патриаршего Синода... А потому, отказавшись от административнаго подчинения митрополиту Сергию без достаточных поводов и оснований, Ярославский митрополит Агафангел подлежит на основании 14–15-го правил Двукратного Собора суду и наказанию – запрещению в священнослужении»⁷²³.

Приведенная ссылка на толкования епископа Никодима является одним из наиболее впечатляющих примеров того, что святитель Кирилл (Смирнов) называя «диалектической каноникой» митрополита Сергия – его стремления перетолковывать в свою пользу практически любой канонический материал, порой даже вопреки простому здравому смыслу. Любому было ясно, что административную власть Заместителя Местоблюстителя митрополит Сергий получил вовсе не при хиротонии, совершенной над ним в 1901 году, а в силу завещательного распоряжения митрополита Петра 1925 года (причем оставался еще вопрос, в каком объеме ему была передана эта власть). 16-е правило Двукратного Собора было здесь ни при чем, в нем решался совсем другой вопрос – вопрос замещения епископской кафедры после устранения с нее прежнего епископа⁷²⁴. Заместительские полномочия (в отличие от патриарших) не вытекали из замещения определенной кафедры. Заместителю Местоблюстителя вполне возможно было лишиться надъепархиальной части своей административной власти, не лишаясь при этом духовной (равно как и административной) власти в своей (Нижегородской) епархии. В случае с ним той неразрывной связи между этими двумя видами церковной власти, о которой писал епископ Никодим, не было. Вставлять в его толкование слова о Первоиерархе, имея в виду митрополита Сергия, было неправомерно.

Однако и на этот раз святитель Агафангел вступать в полемику с митрополитом Сергием и указывать на слабые места в его аргументации не стал. Но при этом ни он, ни другие Ярославские иерархи подчиниться апрельскому постановлению Синода не спешили. Епископ Евгений и архиепископ Варлаам, несмотря на наложенное на них запрещение, продолжали служить в Ярославской епархии. Епископ Евгений в своем викариатстве даже предпринял меры для организации сопротивления митрополиту Сергию. Так, благочинному округа Ростовского уезда он направил следующее письмо (точно датировать это письмо не удалось): «Настоящим предлагается Вам уведомить оо. Настоятелей, Причты и Приходские Советы храмов вверенного Вам округа о том, что они должны стать на строже Святого и Непобедимого Православия. Св. Церкви Ростовской угрожает опасность с двух сторон. Обновленческий синод, по имеющимся письменным документам, озабочен приисканием в Ростов своего епископа и в согласии с таковым намерением действует чрез своих подчиненных. Новообновленческий Синод, возглавляемый Сергием, митрополитом Нижегородском, по только что поступившим сведениям, пытается всех епископов Ярославской области, во главе с митрополитом Агафангелом, подписавших декларацию, устранить от дел управления и заменить их кафедры своими ставленниками. Так, например, в Углич на место архиепископа Серафима уже назначен Неофит, епископ Тородецкий, совратившийся в новообновленчество. Возможно, такая же участь угрожает и Ростовской Православной кафедре. От всего происходящего и имеющего произойти умоляю не смущаться, но еще более укрепляться духом, помня, что Православную Церковь «врата ада» не одолеют, как бы враг ни свирепствовал. Прошу хранить благодатное единение с Нашим Смирением, как мы храним такое с митрополитом Агафангелом, митрополитом Иосифом, архиепископом Серафимом, архиепископом Варлаамом, митрополитом Петром и чрез него с Восточными Патриархами. Действия двух синодов, обновленческаго и новообновленческого – Сергиевского, канонически незакономерны и по гражданским законам преступны».

Далее епископ Евгений цитировал 16-е правило Двукратного Собора (то самое, толкование на которое в полемике с ярославцами использовал митрополит Сергий) и выдержки из инструкции НКЮ и НКВД от 19 июня 1923 года («ни одна религиозная организация не имеет права вмешиваться, как власть имущая, в деятельность какой-либо другой религиозной организации против ее воли» и «от добровольнаго согласия самих верующих или религиозных обществ зависит подчинение распоряжениям центральных или епархиальных организаций делаемым в порядке внутренней церковной дисциплины»). Оценка подобным ссылкам во внутрицерковной полемике на советское законодательство уже была дана при разборе обращения Ярославских иерархов от 6 февраля.

В заключении письма епископ Евгений рекомендовал следующие «меры предосторожности»:

1) Ключи от храмов должны храниться у оо. Настоятелей или надежных Членов Приходских Советов.

2) Оо. Настоятели не должны допускать до богослужения в их храмах иноепархиальных епископов и священнослужителей без решения благочинного и епископа.

3) Прекратить громкое поминовение в храмах епископа Неофита даже в порядке частной молитвы о здравии.

4) Все распоряжения обоих Синодов, посылаемые помимо митрополита Агафангела, немедленно доставлять в канцелярию епископа Ростовскаго.

5) Где будут разрешаться гражданской властью общеприходские и благочиннические собрания, там выносить письменные протокольные постановления о подчинении митрополиту Агафангелу и нашему Смирению с протестом против религиозных насилий двух обновленческих синодов»⁷²⁵.

Как видно, епископ Евгений готов был вступить в борьбу с митрополитом Сергием, причем с немалым воодушевлением. Однако другие Ярославские иерархи такого воодушевления, насколько можно понять, не испытывали. Было ясно, что от внутрицерковных разногласий более всего выигрывали безбожники, в частности органы ОГПУ. Но отказ от своей позиции и безоговорочное подчинение митрополиту Сергию также не казались выходом, поскольку за его политикой виделось действие тех же самых сил.

Месяц, отведенный Заместителем митрополиту Агафангелу, истекая, а ответа от него все не было. Тогда митрополитом Сергием к нему «в последний и третий раз с братским призывом к воссоединению с Православной Церковью» были посланы архиепископ Рязанский Иувеналий (Масловский) – один из немногих членов Синода того времени, ныне причисленных к лику святых, – и московский благочинный протоиерей Владимир Воробьев. В итоге беседы с ними 10 мая 1928 года позиция митрополита Агафангела и находившегося при нем архиепископа Варлаама была зафиксирована в следующих шести пунктах (к ним следом присоединился и епископ Евгений):

«1. Мы до сих пор не прерывали и не прерываем нашего молитвенного общения с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием.

2. Никакого раскола мы не желаем учинить и не учиняем.

3. Никаких новшеств в церковной жизни нашей епархии не вводили и не вводим.

4. Принципиально власть Вашу, как Заместителя, не отрицаем.

5. Распоряжения Заместителя, смущающие нашу и народную религиозную совесть и, по нашему убеждению, нарушающие каноны, в силу создавшихся обстоятельств на месте, исполнять не могли и не можем.

6. Всех обращающихся к нам иноепархиальных епископов, клириков и мирян с просьбой возглавить их и принять в молитвенное и каноническое общение мы не отторгали и не отторгаем от единства церковного, а, внося мир, направляли их непременно к Вашему Высокопреосвященству и Синоду, предварительно, насколько возможно, успокоив их смущенную религиозную совесть»⁷²⁶.

Находившийся в Буйничском монастыре архиепископ Серафим, голое которого был так важен святителю Агафангелу, поддержал это разъяснение. 16 мая им была отправлена телеграмма следующего содержания: «М[итрополиту] А[гафанге]лу. Мой нравственный долг оказать послушание Вашему Высокопреосвященству, блюстителю правды, ангелу церкви Ярославской. Вашему разъяснению присоединяюсь»⁷²⁷. Вслед за этим архиепископ Серафим послал через митрополита Агафангела письменное объяснение митрополиту Сергию. В письме Т. Л. Катуар от 19 мая 1928 года святитель Серафим писал: «Мне кажется, что это правильно. Ведь мы должны испробовать все пути к примирению. Жаль, что я не могу прислать Вам моего объяснения – оно все сказало бы. Мы остаемся на прежней позиции – но нужно же выйти из положения, которое может сделаться безнадежным. Я думаю, что Вы одобрите и разъяснение, мою телеграмму м[итрополиту] А[гафанге]лу, и то, что я пишу. Почему же еще раз не попытаться примириться»⁷²⁸.

Таким образом, в понимании Ярославских иерархов, событие 10 мая 1928 года было примирением, но примирением с сохранением их прежней позиции. Не все, однако, истолковали его так же. Протоиерей Димитрий Смирнов, например, по поводу майского разъяснения показал следующее: «10 мая 1928 г. Агафангел написал письменное соглашение о полном признании митр[ополита] Сергия и мне отдал таковое. Я попросил обнародовать этот документ, но он мне ответил, поскольку февральский документ не обнародован, то и этот не стоит. Все же благочинным города было известно. Мы, духовенство, этим шагом Агафангела были довольны, да и сам он видимо успокоился, и это было заметно»⁷²⁹.

Как видно, протоиерею Димитрию (и не только ему) очень хоте лось, чтобы митрополит Агафангел полностью признал митрополита Сергия. И это желаемое он не удержался выдать за действительное. Однако даже беглое прочтение разъяснения от 10 мая показывает, что митрополиту Сергию немногого удалось тогда добиться от святителя Агафангела и его единомышленников. Пятый пункт разъяснения недвусмысленно свидетельствовал о том, что они остались на своей позиции неприятия диктуемой ОГПУ политики Заместителя. При более внимательном прочтении документа становится ясно, что о том же в мягкой форме говорил и третий пункт. Как будет показано ниже, под новшествами в церковной жизни ярославцы прежде всего понимали именно нововведения митрополита Сергия: поминовение властей и т. п. Разъяснения от 10 мая были явно не такими, какие хотелось бы получить митрополиту Сергию.

Есть сведения о том, что после визита к митрополиту Агафангелу священномученика Иувеналия Заместитель посылал в Ярославль еще одного архиерея – епископа Германа (Ряшенцева, родного брата архиепископа Варлаама), по-видимому, за дополнительными разъяснениями⁷³⁰. Святитель Агафангел, судя по всему, ничего нового в тот раз не добавил. Напротив, как кажется, встреча с ним больше повлияла на самого епископа Германа. Он, хотя и не отделялся от митрополита Сергия и был им в июне 1928 года назначен епископом Вязниковским, управляющим Владимирской епархией, в своей практической деятельности обнаруживая значительную близость к образу действий Ярославских архиереев. Так, например, вместо употребления предписываемой Заместителем формулы богослужебною поминовения «О стране нашей и о властех ея»⁷³¹ священномученик Герман ввел в своей епархии формулу, которая звучала так: «О державе Российской и спасении ея»⁷³². Это послужило одним из оснований для его ареста 14 декабря 1928 года. Один из свидетелей по делу дал даже такие показания: «Во время богослужений в нашей церкви, после приезда Германа, поминается «богохранимая держава Российская» и Петр Крутицкий, а Сергий не поминается».⁷³³ Последнее утверждение, может быть, было и не совсем верное (другими свидетельствами оно не подтверждено). Но и без этого видно, что от проведения в жизнь распоряжений Заместителя, смущающих религиозную совесть, и сам епископ Герман в меру сил уклонялся. Было бы странно, если бы он убедил поступать иначе митрополита Агафангела. Ярославцы остались на позиции, выраженной ими 10 мая.

Митрополиту Сергию, поскольку он был очень заинтересован в ликвидации ярославского разделения (можно вспомнить свидетельство об обещанном священномученику Серафиму белом клобуке), пришлось довольствоваться тем, что было. В результате в постановлении митрополита Сергия и Синода при нем от 30 мая 1928 года было сказано: «С сожалением отмечая, что письменное заявление Преосвященных митрополита Ярославского Агафангела, архиепископа бывшего Пермского Варлаама и епископа Ростовского Евгения от 10 мая 1928 г. не обнаруживает с желательною определенностью их сознания размеров и пагубности произведенного ими церковного соблазна; пятый же пункт заявления и совершенно отнимает надежду на устранение произведенного соблазна, учитывая, однако, с другой стороны, поспешность, с какою писалось это заявление; в особенности же имея в виду совершенно определенные устные дополнения к письменному заявлению, сделанные названными Преосвященными в беседе с членом Священного Синода Преосвященным архиепископом Рязанским и протоиереем Воробьевым, – признать, что Преосвященные митрополит Ярославский Агафангел, архиепископ бывший Пермский Варлаам и епископ Ростовский Евгений вышеуказанным своим письменным заявлением выразили:

а) свой полный отказ от выпущенного ими ко всеобщему церковному соблазну 24 января (6 февраля) с. г. заявления об отделении от Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Священного при нем Синода с публичным осуждением всей деятельности оных по управлению Русской Православной Церковью и даже с обвинением их в нарушении церковных канонов; и

б) свое административно-каноническое подчинение Заместителю с Синодом, с чем вместе приняли на себя обязательство исполнять, согласно архиерейской присяге, распоряжения законной Высшей Церковной Власти, а посему постановления от 29 марта (11 апреля) 1928 г. за № 76 в части, касающейся Преосвященных митрополита Ярославского Агафангела, архиепископа бывшего Пермского Варлаама и епископа Ростовского Евгения, в исполнение не приводить»⁷³⁴.

Таким образом, на основании нигде не зафиксированных «устных дополнений к письменному заявлению» было объявлено, что митрополит Агафангел и его викарии приняли на себя обязательство исполнять распоряжения Заместителя и Синода при нем (независимо, очевидно, от того, смущают эти распоряжения совесть или нет).

Когда это постановление дошло до архиепископа Серафима в Буйничский монастырь, он не смог удержаться от недоумения. В своем дневнике он написал (запись от 12/25 июня): «Был в ГПУ– без перемен. Оставил там распоряжение м[итрополита] Сергия и его «Синода» о примирении Ярославской группы с Москвой. Мое имя там не проставлено. Видно ждут от меня «покаяния». Странные люди! Самые яросл[вские] бумаги мне не понравились, много передержек»⁷³⁵.

Действительно, вопросы при чтении синодального постановления («ярославских бумаг») возникали. Главный вопрос – верно ли интерпретировал митрополит Сергий разъяснения митрополита Агафангела? Можно ли говорить, что Ярославский святитель полностью примирился с политикой Заместителя и согласился подчиняться любым его распоряжениям?

В пользу того, что примирение двух митрополитов действительно состоялось, как будто бы говорит весьма болезненная реакция на произошедшие события ленинградских «иосифлян». Так, мученик Михаил Новоселов в письме В. М. Лосевой-Соколовой (первой жене А. Ф. Лосева) от 19 мая 1928 года писал: «Сообщаю вам, что, услышав о переходе Ярославских купцов в сергиянский трест, мы послали телегр[амму] С[ерафиму] Угл[ичскому]: «Сообщают, дедушка ослабел, переехал [в] С[окольни]ки. Неужели с согласия Симы? Очень беспокоимся. Федя». Ответ одной знакомой: «Прошу успокоить Федю, подробности письмом». Пока письма нет, но и рано ему быть»⁷³⁶. Сима и Федя – это, соответственно, архиепископ Серафим (Самойлович) и протоиерей Феодор Андреев (один из руководителей ленинградской оппозиции); Сокольники – район, в котором по адресу: улица Короленко, дом 9, размещалась в 1920–1930-х годах Московская Патриархия («сергиянский трест»). Тема получила развитие в другом письме Новоселова того же периода: «Сегодня получил письмо от Симы Угл[ичского]. Он пишет, что напрасно смущаемся относительно Агаши. За ним (Симой), по-видимому. начинают ухаживать, чуть ли не готовы амнистировать. Буду писать, чтобы не поддавался лести»⁷³⁷.

Как видно, письмо архиепископа Серафима Михаила Александровича не успокоило, и со стороны «иосифлянских» кругов были предприняты усилия самостоятельно прояснить ситуацию вокруг митрополита Агафангела, а при случае и повлиять на нее. По этому поводу мученик Михаил писал Лосевой-Соколовой 8 июня 1928 года: «У вас д[олжен] б[ыл] быть с коротеньким рекоменд[ательным] письмом от меня доктор Жижиленко. Он же д[олжен] б[ыл] съездить к Агаше (т. к. знаком с ней), выяснить состояние ее здоровья и немедленно сообщить о результатах обследования»⁷³⁸. Доктор Жижиленко – это не кто иной, как будущий «иосифлянский» епископ Максим, долгое время до того бывший главным врачом больницы Таганской тюрьмы, через которую в 1920-е годы прошли многие иерархи, в том числе и святитель Агафангел.

«Результаты обследования», очевидно, ленинградцев не удовлетворили. Крайне резко по этому поводу высказался в письме епископу Димитрию (Любимову) от 6 августа 1928 года митрополит Иосиф (если только митрополит Иоанн (Снычев) – первый, кто ввел это письмо в научный оборот, – правильно его атрибутировала «Ярославские «дезертиры», – говорилось в письме, – меня как-то мало смутили и удивили. Да и, в конце концов, не в них дело и не они когда-либо являлись опорою нам или давали содержание и питание нашему образу мыслей и действий. Самое их выступление и в хронологическом отношении было позднее нашего, и если в свое время, казалось, было на пользу нам, то теперь – лишение этой «пользы» не составило для нас никакого вреда, оказавшись укором лишь для новых изменников и предателей истины и правды дела»⁷³⁹. Причислять святителя Агафангела к «новым изменникам и предателям истины» автор письма мог бы только в том случае, если бы был уверен, что он действительно полностью примирился с митрополитом Сергием.

Еще один документ подобного рода – имевшие довольно широкое хождение в среде «правой» церковной оппозиции «Ответы востязующим», автором которых был, по некоторым сведениям, М. А. Новоселов⁷⁴⁰. На вопрос: «Как вы оцениваете возвращение к м[итрополиту] Сергию и его Синоду ярославских архипастырей?» – в этом документе давался такой ответ: «Смысл отходов от м[итрополита] Сергия и его Синода в том, что отходящие выводят чистую Невесту Христову из сергианского «блудилища» в которое, со времен декларации и многообразными способами – лжи, прельщений, угроз и насилий, – пытаются вовлечь ее осоюзившиеся с богоборным миром и предавшие ему церковь Божию «прелюбодеи». <...> Отсюда ясно, какое значение имеет возврат ярославцев, если он действительно состоялся. И, в последнем случае, не мимо их идет слово Апостольское: «Лучше бо бе им не познати пути правды, нежели познавшим возвратиться вспять... Случися бо им истинная притча: пес возврашься на свою блевотину, и свиния, омывшися, в кал тинный» (2Петр.2:21–22).

Но дело церковных переметчиков этим не ограничивается. Спровоцировав чад Церкви Христовой своим отходом, они предали их своим возвратом, предоставляя им одним идти путем крестным, а для себя избрав путь житейского беспечалия. Начав Симоном Киринейским, кончили Иудой Искариотским. Но «Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет» (Гал.6:7)»⁷⁴¹.

Видно, что автор «Ответов» до конца не был уверен, состоялся ли возврат ярославцев. Но в то же время ясно, что сомнений на этот счет у него было немного, иначе он не расточая бы столько резких слов по адресу «церковных переметчиков».

Недовольные разъяснением от 10 мая были и в самой Ярославской епархии. О них, не называя имен, писал архиепископ Варлаам (Ряшенцев) в своем рапорте архиепископу Павлу (Борисовскому) от 25 ноября 1928 года: «Из недавнего прошлого Ярославской епархии уже достаточно известно всем, какое великое влияние оказывают здесь на церковную жизнь миряне, недаром в епархии много юристов из Демидовского лицея, канонистов и людей с широким богословским образованием и глубоким церковным сознанием, ревностно отстаивающих чистоту Православия и верность канонам. Отсюда при малейшем духовном уклоне появляются с их стороны протест и религиозное смущение с осуждением виновных, хотя бы и самых высоких лиц». Далее архиепископ Варлаам приводил ряд примеров выражения подобного протеста, в том числе и такой: «Соглашение наше от 10 мая далеко не везде встречает одобрение»⁷⁴².

Еще одно свидетельство в пользу версии о примирении Ярославских иерархов с Патриархией можно увидеть в поведении ОГПУ в тот момент. 7 августа 1928 года в городе Ростове был арестован епископ Евгений (Кобранов). При аресте у него было изъято 30 листов переписки митрополитов Сергия и Агафангела. Однако следователь не счел, что данные документы могут иметь отношение к следственному делу, и они были возвращены епископу Евгению под расписку⁷⁴³. В итоге в материалах дела ни имена митрополитов Агафангела и Сергия, ни факт участия епископа Евгения в февральском выступлении не фигурировали. ОГПУ вело себя так, будто бы считало февральский инцидент полностью исчерпанным.

Согласно сообщению митрополита Елевферия (Богоявленского), митрополит Агафангел в своем движении навстречу митрополиту Сергию не ограничился своим актом от 10 мая. «За несколько времени до смерти он формально заявил Синоду о своей ошибке и просил принять его в общение с Церковью; был принят и умер умиротворенным», – писал митрополит Елевферий в своей книге «Неделя в Патриархии»⁷⁴⁴. Возникает, однако, вопрос: что представляло собой это формальное заявление? Есть все основания считать, что никакого письменного заявления Синоду о своей ошибке святитель Агафангел не подавал. В противном случае, невозможно объяснить, почему митрополит Сергий не предал огласке столь выигрышный для него документ. Известно, что в его канцелярии активно размножали любые документальные свидетельства, которые могли бы быть истолкованы в его пользу. Размножался, например, рапорт майкопскою протоиерея Сергия Молчанова епископу Кубанскому Феофилу (Богоявленскому), в котором он сообщал, что запросил митрополита Агафангела телеграммой: «Правда ли, что соединились канонически [с] митрополитом Сергием». На это, согласно рапорту, последовал ответ: «Верно. Митрополит Агафангел»⁷⁴⁵. Если бы в канцелярии Заместителя имелся документ, в котором сам митрополит Агафангел, а не какое-то третье лицо, заявляя не просто о своем каноническом соединении с митрополитом Сергием, а признавая свою ошибку, то не подлежит сомнению, что такой документ и внутри страны распространили бы настолько широко, насколько хватило бы сил канцеляристов Патриархии, и дали бы копию митрополиту Елевферию для опубликования его за рубежом.

Недавно обнаружены свидетельства близких святителю Агафангелу священнослужителей, проливающие, до некоторой степени, свет на вопрос о том, что же произошло между ним и митрополитом Сергием незадолго до его кончины. Архиепископ Варлаам (Ряшенцев), остававшийся с августа 1928 года единственный викарием при больном митрополите Агафангеле, писал 15/28 октября находившемуся в ссылке в Западной Казахстане епископу Романово-Борисоглебскому (Тутаевскому) Вениамину (Воскресенскому) о последних днях Ярославского святителя: «Он заранее сделал все распоряжения о похоронах, за неделю сдал мне все дела, а еще ранее того, недели за 2 до кончины, когда он был очень плох, послал о[тца] Д[имитрия] Смирнова за св. миром в Москву. «Теперь там все узнают о моей болезни, будут говорить», – заметил он мне. «Да, Владыко, – ответил я, – что ж, пусть помолятся о Вас, скрывать нечего». Митрополит Сергий отнесся очень участливо к тяжелому положению Старца, передал ему через о[тца] Дм[итрия] привет и сочувствие»⁷⁴⁶.

Упоминаемый здесь отец Димитрий, чьи показания от 7 сентября 1929 года уже неоднократно привлекались в настоящей работе, также тему своей миссии в Москву не обошел стороной. «Осенью 1928 г. он <митрополит Агафангел> стал чувствовать себя плохо и все торопил меня съездить к Сергию за получением церковного «мира», чтобы этим еще раз подчеркнуть свое примирение. Я ездил. Перед смертью он мне завещал, что если я умру и Сергий пришлет архиерея, то его примите. Эти слова я передал ярославцам>>⁷⁴⁷.

Данные показания протоиерея Димитрия, конечно, имеют большую важность. Прежде всего можно отметить, что в них ничего не говорится ни о каком формальном письменном заявлении митрополита Агафангела. Этим еще раз подтверждается то, что такого документа не было. В то же время в них прямо засвидетельствовано, что он весьма желал подчеркнуть свое примирение с Заместителем. Но как понимать это примирение? Понятно желание Ярославского святителя умереть в мире, по возможности, со всеми, в том числе и с митрополитом Сергием. Однако готов ли он был ради этого изменить свое отношение к церковной политике Заместителя, полностью ему подчиниться и исполнять любые его распоряжения?

У некоторых церковных историков, ознакомившихся с показаниями протоиерея Димитрия, сложилось впечатление, что речь идет именно о полном и безоговорочном подчинении⁷⁴⁸. Но следует иметь в виду, что именно на такое впечатление от своих показаний он, очевидно, и рассчитывал. Если бы ему удалось убедить представителей ОГПУ (а нужно помнить, что показания давались для них, а не для историков) в том, что митрополит Агафангел перед смертью подчеркнуто примирился с митрополитом Сергием, то это сняло бы всякие подозрения в контрреволюционности и с покойного Ярославского митрополита, и с его бывшею письмоводителя, протоиерея Димитрия Смирнова, через которого и было достигнуто такое примирение. Таким образом, в своих показаниях протоиерей Димитрий мог несколько преувеличить степень сближения святителя Агафангела с Заместителем (это подтверждается и тем, что и майское разъяснение ярославцев он интерпретировал как «полное признание митрополита Сергия», хотя оно таковым явно не было). Так или иначе, но в своей непричастности к противникам советской власти и митрополита Сергия он органы ОГПУ убедил. Арестованный 6 сентября 1929 года, протоиерей Димитрий Смирнов по постановлению уполномоченного ИВГООГПУ от 19 сентября того же года был освобожден. (Одновременно с ним был арестован и освобожден и архиепископ Павел (Борисовский). Об этом еще пойдет речь ниже⁷⁴⁹.)

Однако из того, что показания протоиерея Димитрия нельзя воспринимать некритически (как, впрочем, и любые показания, данные на следствии), еще не следует, что эти показания заведомо неверны. То, что митрополит Агафангел посылал его в Москву, в свете письма архиепископа Варлаама, не вызывает сомнения. Просьба предоставить святое миро, освящаемое по традиции Первоиерархом Поместной Церкви, несомненно, выражала признание иерархических полномочий Заместителя. Но фактически это признание мало что добавляло к разъяснению митрополита Агафангела от 10 мая. «Принципиально власть Вашу, как Заместителя, не отрицаем», – было заявлено уже тогда. Если бы Ярославский святитель желал примириться с Заместителем во всем, то логично было бы предположить, что в силу такого желания он, наконец-то, принял к исполнению те распоряжения Заместителя, о которых прежде писал, как о смущающих религиозную совесть, и которые казались ему нарушающими каноны. То есть такие распоряжения, как введение прошений на ектеньях о властях и упразднение молитв за репрессированное духовенство, введение обязательного богослужебного поминовения митрополита Сергия и т. п. Конечно, прикованный к постели святитель Агафангел сам совершить богослужение со всеми предписываемыми Заместителем особенностями не смог бы, даже если бы захотел. Однако он мог бы дать на этот счет указание по епархии: исполнить прежде неисполняемые распоряжения митрополита Сергия. Возможность сделать это, несмотря на болезнь, у него оставалась. Согласно описанию последних дней жизни Ярославскою святителя, составленному приближенным к нему протоиереем Сергием Лилеевым, «Владыка Митрополит, несмотря на то, что при нем во время его этой болезни почти безотлучно находился для управления епархиею Высокопреосвященный архиепископ Варлаам, лежа в постели, с затрудненным дыханием, выслушивая поступавшие к нему бумаги и давал по ним соответствующие решения»⁷⁵⁰. По свидетельству племянницы митрополита Агафангела Алевтины Преображенской, лишь 6 октября он велел подать свои печати и срезал каучук с них всех, кроме одной, которую оставил архиепископу Варлааму, «на его пастырскую совесть», сказав, «чтобы он ей не злоупотребляя». До этого, предчувствуя приближение своей кончины, святитель Агафангел довольно активно делал последние распоряжения, в том числе, например, и такие, как «замазать потолки и обить железом фундамент»⁷⁵¹. Трудно представить, что Ярославский святитель, не упускавший из виду даже потолки и фундамент, не сделал бы нужных распоряжений, касающихся церковной жизни, если бы он, в самом деле, так желал подчеркнуть свое примирение с Заместителем. Судить о том, что сделал митрополит Агафангел перед своей кончиной и чего он не сделал, до некоторой степени позволяют последующие события в Ярославской епархии.

3/16 октября 1929 года святитель Агафангел скончался. При самом поверхностной взгляде на дальнейший ход дел в епархии может показаться, что все противоречия между ярославцами и Патриархией при нем были уже преодолены. Погребение почившего святителя было возглавлено специально командированный из Москвы членом Синода при Заместителе архиепископом Павлом (Борисовским), он же принял и управление епархией. Митрополит Елевферий в этом видел подтверждение того, что митрополит Агафангел «умер умиротворенным»⁷⁵². Протоиерей Димитрий Смирнов свидетельствовал об архиепископе Павле, что «принят он был хорошо»⁷⁵³.

В оппозиционных митрополиту Сергию кругах факт отпевания митрополита Агафангела членом Синода прокомментировали иначе. В издаваемых в Сремских Карловцах «Церковных ведомостях», к примеру, в номере за июль–декабрь 1929 года было написано: «Отношение митрополита Агафангела к митрополиту Сергию было такое же, как митрополита Кирилла⁷⁵⁴. <...> Отпевали его действительно члены Сергиевского Синода, так как митрополиту Сергию надо было создать видимость примирения с ним митрополита Агафангела, а иерархи, не признающие митрополита Сергия, не были советской властью допущены в Ярославль для отпевания митрополита Агафангела»⁷⁵⁵.

По поводу назначения архиепископа Павла управляющим Ярославской епархией в уже цитированном документе «Голое верующего», датированном неделей Торжества Православия 1929 года, было сказано: «М[итрополит] Сергий, вопреки обычая не взирая на административное отделение от него Ярославской церковной области, отделившейся от заместителя м[итрополита] Сергия для поддержания своего законного протеста, на другой день после смерти м[итрополита] Агафангела назначил со своим синодом на Ярославскую кафедру архиеп[ископа] Павла (Борисовского), подписавшего его декларацию и состоящего членом его олигархии, чем произвел раскол в Ярославской церковной области. Этим своим поступком м[итрополит] Сергий, не имеющий нравственнаго права навязывать местной церкви неугодного ей предстоятеля, лишний раз показал, что он глух ко всем справедливым заявлениям своей паствы и все делает в угоду «внешним»»⁷⁵⁶.

Нужно заметить, что в комментариях и с той, и с другой стороны были натяжки. Архиепископ Серафим действительно не получил разрешения приехать в Ярославль, хотя очень хотел⁷⁵⁷. Однако отпевали святителя Агафангела не только члены Сергиевского Синода. Вместе с членом (в единственном числе) Синода в отпевании, разумеется, участвовал и архиепископ Варлаам. Он и далее допускал сослужения с архиепископом Павлом и даже объявил, чтобы поминали за службой только правящею епископа, а его самого – только тогда, когда он служит⁷⁵⁸. Нельзя сказать, что для всех в Ярославле архиепископ Павел был таким уж «неугодным предстоятелем». Но в то же время факты свидетельствуют, что принят он был там далеко не так «хорошо», как показывал протоиерей Димитрий. Или точнее сказать, далеко не всеми «принят он был хорошо». Из показаний другого ярославского протоиерея, Василия Добровольского (отнюдь не оппозиционера), следует, например, что даже до служения в городском соборе архиепископ Павел (правящий архиерей!) не допускался⁷⁵⁹.

Вопрос о том, как такое могло произойти, тесно связан с вопросом о том, в каком состоянии оставил после себя Ярославскую епархию митрополит Агафангел. Недавно открытые документы позволяют разобраться в этих вопросах лучше, чем это можно было сделать раньше. Архиепископ Варлаам в своем письме епископу Вениамину от 15/28 октября довольно подробно описал прибытие и начало служения в Ярославле архиепископа Павла. «Когда старец скончался, – писал архиепископ Варлаам, – я счел нравственным и служебным долгом известить заместителя такой телеграммой: «Митрополит Агафангел тихо скончался. Архиепископ Варлаам». Это было во вторник. Даны были подобные же телеграммы архиепископу Серафиму (он хотел приехать на погребение, но не смог) и другим ближайшим⁷⁶⁰. Из показаний протоиерея Димитрия Смирнова следует, что в срочном порядке извещены были не только иерархи: «Агафангел помер 16-го октября 1928 г., и я по поручению архиеп[ископа] <Варлаама> послал телеграмму в Москву Сергию и поставил в известность Ярославское ГПУ»⁷⁶¹.

«Время погребения выяснилось в среду, – писал далее архиепископ Варлаам епископу Вениамину, – и я счел нужным дать опять об этом весть в Москву митрополиту Сергию – на случай, если бы кто из архиереев пожелал помолиться над почившим великим Святителем. Приглашать же прямо кого-либо из архиереев на погребение я постеснялся по многим причинам и во избежание всяких кривотолков. Телеграфировал я митрополиту Сергию так: «Погребение митрополита Агафангела [в] воскресенье. Помолитесь. Архиепископ Варлаам». Но не успела эта моя телеграмма прийти в Москву, как получаю от заместителя такую телеграмму: «Погребение митрополита Агафангела и временное управление Ярославской епархией возлагается на члена Патриаршего Синода архиепископа Вятского Павла, выезжает сегодня. Митрополит Сергий».

Столь молниеносная реакция Заместителя многих в Ярославле неприятно удивила, но, как видно, архиепископ Варлаам попытался сделать все от него зависящее, чтобы не произошел новый конфликт. «Признаться, – продолжал он свое письмо, – мы все поразились такому быстрому распоряжению об управлении епархией. Но что же. Распоряжение заместителя принимаем как волю Божию, согласно канонам. В четверг утром я сам встретил архиепископа Павла, поведал ему о добром состоянии епархии, о том церковном мире, который водворился у нас благодаря мудрым церковным распоряжениям почившего, его такту, когда он оберегал людскую совесть от религиозного соблазна и не вводил ничего, смущающего ее. «Пункт этот очень важный, и ярославцы, – говорил я, – примут всякого архиерея православнаго, который только будет продолжать прежний уклад церковной жизни, и не будет смущать религиозной совести». По-видимому, архиепископ Павел принял это к сведению».

Уже исходя из этих слов архиепископа Варлаама можно сделать вывод о том, что прежний уклад церковной жизни в Ярославской епархии сохранялся вплоть до кончины митрополита Агафангела, смущающие религиозную совесть поминовения Заместителя и властей введены не были. Дальнейшие слова письма епископу Вениамину подтверждают этот вывод. «Далее пошли обычные службы, и вот, за обедней в субботу, в архиерейской церкви св. великомуч[еника] Никиты, где было тело почившего, архиепископ Павел впервые помянул на великом входе после митрополита Петра и его заместителя – митрополита Сергия. Все в этот момент насторожились, и все очень смутились слышанным. Многие из духовенства и мирян обращались ко мне с вопросом: “Что это значит?» Я старался смягчить тяжелое впечатление указанием, что архиепископу Павлу все же неудобно не упомянуть своего патрона, тем более что нам пока он не приказывает изменять что-либо у себя. Этим немного успокоились, и после того за следующими службами у нас сама собой установилась такая практика: архиепископ Павел поминает заместителя, а мы – никто и нигде»⁷⁶².

«Никто и нигде», кроме архиепископа Павла, в Ярославле не поминал Заместителя. Это сообщение само по себе говорит о многом, но, конечно, оно нуждается в проверке. Епископу Вениамину в Казахстан писал не только архиепископ Варлаам. Один из ярославских мирян, активно участвовавших в церковной жизни, Виктор Павлович Розов писал ему так: «Управляющим епархии назначен Павел, архиепископ Вятский, бывший в ссылке с Митрополитом. Что же он представляет собой? Седой, 60 лет, невысокий ростом, говорит хорошо, служит прилично. Это внешнее. А внутренне – сергиевец, раздор с викарием Варлаамом, новшество – поминание митрополита Сергия (дьякон на ектеньи не поминал и клирос так же). Это дало мне основание заявить протест, который подписали я и второй брат – молодой врач. Подал я в начале всенощной старосте в пакете, читал архиепископ Павел перед выходом на литию внимательно, по мере чтения складывались морщины на лбу»⁷⁶³.

По-видимому, после этого морщины на лбу у архиепископа Павла в Ярославле складывались еще не один раз. Позднее, на допросе 17 сентября 1929 года, о своем служении в Ярославской епархии он дал в качестве «подозреваемого» такие показания: «Служу я там сравнительно недавно и поскольку, как ставленник митрополита Сергия и сам член его синода, назначен не по выбору ярославцев, как известно, стоявших в оппозиции митроп[олиту] Сергию, являлся для них не совсем своим человеком и, безусловно, близостью от них не пользовался. За последнее время как будто натянутость стала изживаться, и оставшийся один из Ярославской оппозиции архиепископ Варлаам стал со мною в контакте»⁷⁶⁴.

Почему же архиепископ Павел оказался для ярославцев «не совсем своим человеком», если незадолго до того митрополит Агафангел будто бы подчеркнуто примирился с митрополитом Сергием и его Синодом? О причинах неприятия архиепископа Павла В. П. Розов писал 25 ноября 1928 года епископу Вениамину так: «Ни духовенство, как мне удалось выяснить, ни верующие не потому не признают Павла, что имеют что-либо против его личности, но мы все воодушевлены отрицанием сергиевщины как системы мировоззрения и не можем допустить насаждения этой системы в пределах Ярославской церковной области»⁷⁶⁵.

Активно выступая против «насаждения сергиевщины в пределах Ярославской церковной области», В. П. Розов писал 8 ноября 1928 года архиепископу Варлааму: «Зная Вашу стойкость, мы обращаемся к Вам с просьбой продолжить дело митр[ополита] Агафангела. Неуспел приехать сюда архиеп[ископ] Павел, как уже начал вводить новшества. Он начинает вводить публичное поминовение митр[ополита] Сергия, иуды Нижегородскаго. И это возмутительнейшее явление происходит и тогда, когда и Вы с ним служите. Вы великолепно знаете настроение ярославцев по этому вопросу. Почему Вы молчите? Мы просим прекратить публичное поминовение в Ярославских храмах «полукрасного» митр[ополита] Сергия. Это голое верующего народа»⁷⁶⁶.

Письмо, как видно, очень эмоциональное (чего стоит один эпитет «иуда Нижегородский»). Но из него ясно, что «насаждение сергиевщины» выражалось, прежде всего, во введении публичного поминовения митрополита Сергия. Вновь обращает на себя внимание, что это поминовение трактовалось в письме как новшество (причем возмутительнейшее). Автор письма от имени верующего народа просил прекратить его и тем самым продолжить дело митрополита Агафангела. Из этого письма также вытекает, что святитель Агафангел до конца оставался на позициях непоминовения. Однако и свидетельства В. П. Розова нуждаются в проверке, тем более что свидетель этот явно небеспристрастен.

Есть, однако, и другие свидетельства о том же самом. Ростовский архимандрит Сергий (Озеров), например, по поводу богослужебных поминовений в Ярославской епархии дал 7 сентября 1929 года такие показания: «Главой церкви я признаю митрополита Петра Крутицкого, имя которого я произношу за богослужением. Что же касается митрополита Сергия, то его считаю законным заместителем, но имя его за богослужением не произношу. Но в этом вопросе у нас создалась какая-то путаница, считают Сергия законным главой, но его распоряжения не исполняются, т[ак], напр[имер], его Указ о молении за Советскую власть не проводится в жизнь во всей Ярославской епархии. Я было сначала ввел это моление, но затем пошли среди верующих разговоры, что я уклонился в обновленчество, и затем, слыша, что и архиереи Ярославские не проводят этот Указ, и я прекратил. К этому еще и слова митрополита Агафангела, что моление о власти «противно народной совести»»⁷⁶⁷. Видно, что архимандрит Сергий относился к митрополиту Сергию гораздо более спокойно, чем В. П. Розов, но и он свидетельствовал о том, что вся Ярославская епархия оставалась «непоминающей», причем он также ссылался на митрополита Агафангела.

Наконец, наиболее значимое свидетельство о том, какой оставил епархию святитель Агафангел, – это уже упоминавшийся рапорт архиепископа Варлаама архиепископу Павлу от 25 ноября 1928 года. В нем в частности говорилось: «С передачей по кончине м[итрополита] Агафангела управления Ярославской епархией Вашему Высокопреосвященству, как и следовало ожидать, произошло большое смущение, а местами и форменный раскол». (Далее из доклада следовало, что назначение архиепископа Павла признало ярославское городское духовенство, признавшее в свое время и обновленцев, но не приняло духовенство викариатств). «Есть немало пастырей и мирны, – продолжая архиепископ Варлаам, – которые болезненно чутко воспринимают всякое «крылатое» слово, сказанное в Москве с кафедры, смущаются всяким отступлением от канонов; многие прямо видят «ересь» наверху и предательство интересов Церкви; отсюда подозрительность к Вам и осуждение меня, как принявшего Вас и служившего с Вами. Ваш вынужденный отказ от московскаго «помина» произвел некоторое успокоение, но до полного доверия к Вам еще далеко: «у нас архиеп[ископ] Павел не поминает, а в Москве поминает и главное – состоит членом неканонического сергиевского Синода». Отсюда теперь некоторые приходы отказываются и меня приглашать, как «погрешившего»»⁷⁶⁸.

Из этого доклада следует уже, что и сам архиепископ Павел был вынужден на какое-то время отказаться от введения в Ярославской епархии «московскаго помина» (то есть поминовения митрополита Сергия и властей).

Здесь следует на короткое время отвлечься от основной темы, чтобы лучше охарактеризовать архиепископа Павла. Этот иерарх не просто являлся постоянный членом Синода при митрополите Сергии с момента его учреждения в мае 1927 года (за что к пятилетию Синода он был возведен в сан митрополита). Архиепископ Павел был одним из идеологов политики митрополита Сергия, причем временами допускал такие заявления, до которых не доходил сам Заместитель. Так, в своем послании к пастырям и мирянам Вятской епархии от 14 декабря 1927 года он заявил: «Воззвание от 16–29 июля с. г., которым митрополит Сергий и члены Синода определенно заявили о своей полной лояльности и искреннем подчинении Советскому Правительству, создало для митрополита Сергия и Священного Патриаршего Синода обстановку вполне мирного, никем и ничем не возбраняемого труда на пользу церкви, под охраною советского законодательства»⁷⁶⁹. Действительно, июльская Декларация дала возможность «тихого и безмолвного жития» не столько Русской Православной Церкви в целом, сколько Синоду митрополита Сергия (и то ненадолго: как известно, и сам Высокопреосвященный Павел, и большинство других членов Синода были в 1937 году расстреляны). Однако, кроме архиепископа Павла, никто из членов Синода публично не выступая с такими откровенными признаниями о том, чего же в итоге удалось добиться благодаря внесшей столько нестроений в церковную жизнь декларации. Признание архиепископа Павла вызвало самые возмущенные отклики. Так, например, епископ Павел (Кратиров), процитировав данное место из послания Вятского архиепископа, написал: «Трудно для меня решить вопрос, кто это изрек, подлец, или церковный негодяй, или дурак предельной степени. Я никогда бы не поверил, что эта фраза принадлежит православному, как он себя называет, архиепископскому члену сергиевского Синода, если бы собственными глазами не прочитал это отвратительное, идиотское послание». Можно пожалеть, что епископ Павел не нашел для выражения своих чувств более подобающих его сану выражений, но само по себе высказанное здесь недоумение кажется понятным.

По поводу упомянутою выше привлечения к следствию архиепископа Павла в 1929 году заслуживающие внимание сведения обнаружены в следственном деле «Всесоюзной организации ИПЦ». В донесении из Полномочного представительства ОГПУ по Ивановской Промышленной области в центр после сообщения об аресте 50-ти человек, обвиняемых в принадлежности к «Истинноправославной церкви», говорилось: «Арестованный в числе этих лиц член Синода архиепископ Павел БОРИСОВСКИЙ по обработке освобожден и в качестве обвиняемого не привлекается. Освобождение обставлено хорошо и подозрений не вызовет»⁷⁷⁰.

Трудно представить, как мог позволить себе постоянный член Синода митрополита Сергия, активно выступающий в защиту его церковной политики, только что назначенный им на одну из важнейших кафедр, не поминать его за богослужением. Однако не мог же архиепископ Варлаам сообщать неверные сведения об архиепископе Павле в рапорте самому архиепископу Павлу. Но если архиепископ Павел до своей «обработки» в ОГПУ не вводил в Ярославле «московскаго помина», то это уже неопровержимо свидетельствует о том, что святитель Агафангел до своей кончины этого помина так и не ввел.

Как следует из обвинительного заключения по делу «Ярославского филиала ИПЦ», «московский помин» архиепископ Павел попытался ввести только под новый, 1929 год. «Он, – говорилось в деле, – в новый год (по нов[ому] стилю) устроил торжественную новогоднюю службу и впервые в Ярославле за этой службой совершил моление о власти. Если верующая масса отнеслась к этому как к вполне нормальному факту, то реакционная часть из духовенства и мирян сразу же объявили ему бойкот и своим давлением повлияли на его помощника архиепископа Варлаама Ряшенцева, который за это новшество отказался от сослужения с архиеп[ископом] Павлом»⁷⁷¹.

Для апробации такого важного нововведения была выбрана Сретенская церковь города Ярославля, настоятель которой протоиерей Василий Добровольский отличался особыми симпатиями к политике митрополита Сергия^{772 773}. Однако и это обстоятельство не позволило утвердиться нововведению. Сам протоиерей Василий на этот счет показал 18 сентября 1929 года: «Я даже один из первых на Новый год 1929-й по н. cm. ввел в присутствии архиепископа и по его распоряжению моление за митроп[олита] Сергия, как за главу церкви, и моление о гражданской власти. <... > Продолжать далее это мне не пришлось, но по независящим от меня причинам». «Независящие причины» – это начавшееся народное возмущение, причем, по словам протоиерея Василия, протестующих «было незначительное число», но их голос оказался достаточный для того, чтобы моление за митрополита Сергия, как за главу церкви, и моление о гражданской власти в храме прекратилось. Заключал свои показания протоиерей Василий так: «Целиком декларация митроп[олита] Сергия в Ярославских церквах не проводится, и ярославцы до сих пор не выявили своего лица по отношению к митроп[олиту] Сергию и его декларации, и верующие массы до сих пор находятся в возбужденном состоянии, идут различные толки и кривотолки и т. п.»⁷⁷⁴ Можно обратить внимание на то, что к тому моменту, когда протоиерей Василий давал эти показания, прошел уже почти год с момента кончины святителя Агафангела, а ярославцы все еще «не выявили своего лица по отношению к митрополиту Сергию».

По поводу нестроений в Ярославской епархии архиепископ Варлаам направил 20 января 1929 года доклад самому митрополиту Сергию, в котором говорилось: «По-видимому, у Вашего Высокопреосвященства об Ярославской епархии составилось не совсем одобрительное представление: здесь-де смута и неповиновение. Ярославский край особенный в духовном отношении. Здесь и миряне очень интересуются церковной жизнью. Знают каноны, подозрительно относятся ко всем новшествам. <...> Волнениеумовувеличилось еще тем, [что] присланный Вами архиепископ Павел назначил службу архиерейскую на новый год по н. cm. Между тем службы эти после попытки ввести в церкви новый стиль любовью не пользовались. Возбужденный народ не отдавая себе отчета, повторил по адресу Павла: «красный», «зачем приехал, зачем смущает народ». Хотя все городское духовенство и было приглашено на молебен, но из-за опасения потерять место не явились. Далее указываете нам, что и Патриарх Тихон вводил моление за власть: вводил, но не настаивая. Вы же настаиваете. Из-за этого люди стали даже уходить в раскол, считая за грех молиться за власть, уничтожающую религию».

Как выход из положения архиепископ Варлаам предлагая митрополиту Сергию «оставить Ярославскую епархию в том положении, в каком она была при митр[ополите] Агафангеле и никаких новшеств не вводить»⁷⁷⁵.

Таким образом, на основании многих свидетельств можно считать установленным, что при митрополите Агафангеле никакие «новшества» (так называемый «московский помин») в Ярославской епархии введены не были. Движение «непоминающих» вплоть до кончины святителя Агафангела продолжало обымать собой всю его епархию. Отправление им перед смертью священника к митрополиту Сергию за святым миром должно было подтвердить только их личное примирение (взаимное прощение всех бывших обид, чтобы не нести их груз в вечность). Что же касается «выявления своего лица по отношению к митрополиту Сергию и его декларации» (или, по-другому говоря, «насаждения сергиевщины как системы мировоззрения»), то никаких шагов в этом направлении святитель Агафангел не сделал, до последнего момента оберегая свою паству от соблазнов, порождаемых политикой Заместителя. Фактически он остался на той позиции, которая была им выражена в заявлении митрополиту Сергию от 10 мая: «Принципиально власть Вашу, как Заместителя, не отрицаем. <...> Распоряжения Заместителя, смущающие нашу и народную религиозную совесть и, по нашему убеждению, нарушающие каноны, в силу создавшихся обстоятельств на месте, исполнять не могли и не можем». Говорить о примирении митрополита Агафангела с митрополитом Сергием можно с оговоркой, что политики Заместителя Ярославский святитель так и не принял. Он лишь согласился восстановить с ним церковно-административное единство.

Как представляется, лучше всего позицию святителя Агафангела выразил его викарий и последователь епископ Вениамин (Воскресенский) в письме от 27 ноября 1928 года Ярославскому благочинному протоиерею Флегонту Понгильскому: «Воссоединение» или вообще «единение» <с митрополитом Сергием> не означает «примирения» и тем более «искания дружбы и покровительства богоборцев» и «общения с велиаром». <... > М[итрополит] Агафангел, находясь в преддверии смерти, не решился выступить с судом (отделение означает именно суд) без суда Церкви. Я тоже не решаюсь и боюсь. Я повинуюсь м[итрополиту] Сергию. Это не значит, что я соглашаюсь с Декларацией, в которой действительно есть «искание» и «общение». Я с ней не соглашаюсь, я против нее, я осуждаю ее. Я не «мирюсь» и не «соглашаюсь» с митрополитом Сергием и считаю его виновным, я просто повинуюсь. Я хочу быть послушным Церкви и ее канону: без суда не суди. Я боюсь выступить с судом без суда Церкви. <Отец ...> не убоялся и выступил. Кто поступает лучше – предоставляю решить церковному сознанию»⁷⁷⁶.

Что касается личности самого святителя Вениамина, то в упоминавшемся уже очерке «Краткая годичная история Русской Православной Церкви. 1927–1928 гг.» о нем было сказано: «Первой жертвой за осуждение декларации митрополита Сергия перед власть имущими был епископ Рыбинский Вениамин, который и поехал на жительство в Туркестан в одном вагоне с сифилитиками»⁷⁷⁷. В действительности, арест епископа Вениамина произошел до опубликования Декларации митрополита Сергия, а именно 12 июня 1927 года, за якобы допущенную им во время богослужения монархическую агитацию⁷⁷⁸. Однако отношение священномученика Вениамина к июльской Декларации в очерке было передано верно. Ему, например, принадлежит такая оценка действий Заместителя: «Митрополит Сергий начал предприятие сложное и трудное по своей духовной основе. В целях упорядочения гражданского положения Церкви в современном государстве, митр[ополит] Сергий совершил опыт беспримерный в истории Церкви – опыт соприкосновения двух взаимоотрицающихся стихий – Царства Божия и царства антихриста. Митр[ополит] Сергий всегда отличался известной гибкостью своего ума, здесь он перешел ее меру и стая ее жертвой. Декларация поставила Церковь в такое отношение к современному государству, какого (отношения) она принять не может, оставаясь Церковью»⁷⁷⁹.

Примечательна и та оценка, которую дал святитель Вениамин выступлению митрополита Агафангела и его единомышленников в целом. В своем письме от 13 ноября 1928 года (письмо цитируется в рапорте архиепископа Варлаама) епископ Вениамин писал: «Архиеп[ископ] Павел должен подумать и узнать, что не личные мотивы были основой выступления митрополита... Личное ушло, а идея осталась... Текущая действительность опровергла и другое порицание м[итрополита] Агафангела, будто его основания очень шаткие и несерьезные, как простые предположения... За митрополитом я признаю историческую заслугу более широкого радиуса, нежели простое скрещение оружия двух противных сторон по принципиальным вопросам. Наша Православная Церковь была и есть в текущей внутренней распре не только субъектом, но и объектом наблюдения различных «внешних». Я читал летом обновленческий вестник, там имеется некоторый материал относительно «внешних»... Кто со скорбью, кто с злорадством, кто с недоумением, но никто не прошел мимо этого знаменитаго своего рода «Пакта Келлога»⁷⁸⁰. При всем разнообразии отношений, у всех проявилось о Православной нашей Церкви и нечто общее: духовная христианская репутация нашей Церкви во взгляде и чувстве их понесла очень существенный ущерб, потерпела заметное умаление. «Стена» церковная пробита. Это общее впечатление у всех указанных «внешних». Митрополит показал, что их впечатление ошибочно. Ошибка в том, что за м[итрополитом] Сергием и его олигархической коллегией видели всю Церковь. Митрополит показал, что м[итрополит] Сергий и коллегия лишь часть Церкви, а не вообще – Русская Церковь. Наложенная «внешними» тень на Русскую Православную Церковь локализована была на небольшом участке. В этом историческая заслуга локализировавшихся»⁷⁸¹.

Теперь, после уточнения позиции святителя Агафангела, остается немного сказать о дальнейшей судьбе других представителей Ярославской оппозиции. Митрополит Елевферий вслед за своим утверждением об «умиротворении» митрополита Агафангела писал: «За митрополитом Агафангелом, как передавали мне, присоединились архиепископ Серафим и епископ Евгений, хотя и высланные властью из Ярославльской митрополии. <...> Не примиренным из «Ярославлъской» группы иерархов, как мне точно известно, остался один митрополит Иосиф»⁷⁸². В примечаниях же к своей книге «Неделя в Патриархии» митрополит Елевферий писал: «Митрополит Иосиф теперь покаялся перед митрополитом Сергием и получил от него в управление епархию»⁷⁸³.

В действительности, не только митрополит Иосиф, но и никто другой из подписавших обращение от 6 февраля 1928 года после этого от Заместителя никаких епархий в управление не получал. Митрополит Елевферий оказался слишком доверчивым к ходившим тогда слухам, в которых тогда и впрямь недостатка не было. Недругами митрополита Иосифа был даже пущен слух о том, что он пытался покончить с собой. В октябре 1928 года в письме протоиерею Александру Советову митрополит Иосиф писал: «То, что Вы написали мне о моих «покушениях» на жизнь, и посмешило меня, и возмутило до глубины души. Да уж, вот действительно «шедевр» клеветы и гнусной лжи. И в мыслях пока еще не бывало ничего подобного, не только в действительности.

То же самое и о моем якобы «покаянии», подчинении и прочих нелепостях. Ну, пусть себе утешаются да подбадривают себя хоть этими нелепостями»⁷⁸⁴.

Распространители слухов, однако, были весьма настойчивы. На Рождество 1928/1929 года митрополит Иосиф вновь писал протоиерею Александру на ту же тему: « «Приятели» пустили новый слух обо мне, якобы я приношу «покаяние» Сергию и получаю «хозяйство» после умершего Агаф[ангела]. Что за цель и кем только придумана эта нелепица? А она уже достигла Могилева и смутила моего сотоварища по

Временный Патриарший Священный Синод при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя. Начало 1929 года.

Первый ряд: архиепископ Алексий (Симанский), архиепископ Константин (Дьяков), архиепископ Иннокентий (Соколов), митрополит Никандр (Феноменов), митрополит Сергий (Страгородский), митрополит Серафим (Александров), архиепископ Филипп (Гумилевский), архиепископ Севастиан (Вести). Второй ряд: неизвестный, епископ Питирим (Крылов), архиепископ Сильвестр (Братановский) (?), архиепископ Павел (Борисовский), священномученики архиепископ Иувеналий (Масловский) и архиепископ Анатолий (Грисюк) Портрет Патриарха Тихона вставлен позднее методом фотомонтажа

6-е отделение Секретного отдела ОГПУ. 1920-е годы.

В первом ряду третий слева – Е.А. Тучков. Из публикации С.С. Бычкова

изгнанию (Сераф[има] Угл[ичского]). Кто-то из Питера «плюнул» ему туда этой харкотиной»⁷⁸⁵.

В конце концов слухи сделали свое дело и очередная «нелепица» была поведана митрополитом Елевферием уже всему миру. Однако, как видно, никаких объективных оснований под собой сообщение о «покаянии митрополита Иосифа перед митрополитом Сергием» не имело. Даже с разъяснением от 10 мая 1928 года, которое вовсе не было покаянием перед митрополитом Сергием, митрополит Иосиф не согласился. Хотя в центре практической деятельности «правой» оппозиции и находился другой иерарх (епископ Димитрий), митрополит Иосиф оставался духовным возглавителем самой многочисленной и организованной ее ветви, получившей в связи с этим наименование «иосифлянства». Впоследствии даже митрополит Мануил (Лемешевский), пустивший в ход ложную версию о «примирении» с митрополитом Сергием митрополита Кирилла, незадолго до его кончины⁷⁸⁶ , не рискнул писать про «покаяние» митрополита Иосифа и констатировал: «Он пошел дальше своих сотоварищей. В то время как они официально пробыли в разделении немногим более трех месяцев, митрополит Иосиф остался в нем до конца жизни, теперь уже открыто возглавив названный его именем раскол»⁷⁸⁷.

Что же касается архиепископа Серафима, то и о нем сторонниками митрополита Сергия охотно распространялись ложные сведения. И. А. Стратонов, например, в 1932 году без тени сомнения писал: «Архиепископ Серафим покаялся и получил кафедру в Западном крае»⁷⁸⁸. Действительно, как было показано, в мае 1928 года священномученик Серафим, в отличие от митрополита Иосифа, признал компромиссное разъяснение февральскою воззвания правильные. Но говорить о примирении архиепископа Серафима с митрополитом Сергием в середине 1928 года можно лишь с той же оговоркой, что и в отношении митрополита Агафангела: от своих взглядов на политику Заместителя Ярославские святители не отказывались и становиться ее проводниками совершенно не желали. Никакой речи о «покаянии» не было, была лишь попытка, говоря словами архиепископа Серафима, «выйти из положения, которое может сделаться безнадежным»⁷⁸⁹.

Однако если и был момент, когда архиепископ Серафим был настроен примирительно, то изменение ситуации после кончины святителя Агафангела привело к новому обострению его отношений с митрополитом Сергием.

Извещенный архиепископом Варлаамом о начавшихся нестроениях в их епархии, священномученик Серафим писал ему в ответ 19 ноября 1928 года: «Получил Ваше скорбное письмо и смутился за мир и благополучие Ярославской Церкви. Меня только удивляет, как м[итрополит] Сергий мог потерять чуткость сердца в таком поспешном назначении управляющим Ярославской епархией архиеп[ископа] Павла. Неужели он только и дожидался смерти великого святителя, чтобы сейчас же после его смерти с еще большим упорством начать проводить в жизнь пресловутую декларацию (1927 г. от 16/29 июля), не считаясь ни с религиозной совестью верующих, ни с тем, что этим актом ущемляет и Вас, не оказывая Вам доверия и снисхождения тем, которые страдают и болезнуют за судьбы Церкви. Он должен был деликатно попросить Вас продолжать управлять Ярославской епархией, как Вы уже и управляли в последние недели перед кончиной м[итрополита] Агафангела по его просьбе, и м[итрополит] Сергий должен это сделать, иначе ничего доброго впереди не ждать: должен отозвать архиеп[ископа] Павла и оставить на Вашем попечении Ярославскую епархию»⁷⁹⁰.

Митрополит Сергий, однако, свой образ действий на более деликатный не изменил (может быть, ему не позволяло сделать это ОГПУ, может быть, у него были какие-то свои причины). Напряжение нарастало. Подводя итог года скорби и печали, архиепископ Серафим писал в своем дневнике: «Страждет наша св. Церковь. Вот и год миновал – канул в вечность – год тяжелый – большой, много пришлось всем пережить и перечувствовать, но и мне лично он много принес горестей, обид и, все же, духовного высокого настроения. Я прошел через великое горнило и испытаний, и искушений. Только к празднику Р[ождества] Хр[истова] получил полное духовное умиротворение, окончательно выравнивается наше делание, и становится определеннее и политика м[итрополита] С[ергия] и наше противление этому новообновленцу. Мне кажется, пора уже сказать свое слово и отмежеваться от м[итрополита] С[ергия], ибо мы своим именем смущаем слабых и немощных, а людям, сожженным в своей совести, даем повод говорить о силе их политики и незыблемости их положения»⁷⁹¹.

В переводе на новый стиль эта дневниковая запись относится к 13 января 1929 года. Через неделю произошел окончательный разрыв Двух Заместителей Патриаршего Местоблюстителя – бывшего и действовавшего. 20 января священномученик Серафим составил «Послание ко всей Церкви», в котором во всеуслышание заявляя: «Мы считаем своим долгом поведать всем верным по нашей архиерейской совести, что все прещения, налагаемые так наз[ываемым] Заместителем Патриаршего Местоблюстителя м[итрополитом] Сергием и его так наз[ываемым] Вр[еменным] Патр[иаршим] Синодом, незаконны и неканоничны, – ибо м[итрополит] Сергий и его единомышленники нарушили соборность, прикрывши ее «олигархической коллегией», попрали внутреннюю свободу Церкви, уничтожили самый принцип выборного начала епископата, принесли много страданий Церкви Божией, заменили на кафедрах многих епископов своими единомышленниками, а противных им лишили общения с их верными паствами, болезнующими со своими страдальцами и мучениками за истину Христову»⁷⁹².

В части административной, по управлению церковными делами, архиепископ Серафим рекомендовал принять к руководству воззвание митрополита Агафангела от 18 июня⁷⁹³ 1922 года и свой циркуляр от 29 декабря 1926 года (в обоих этих документах говорилось о широкой самоуправлении епархий⁷⁹⁴).

Согласно сведениям, приводимый М. В. Шкаровским, вскоре архиепископ Серафим пошел еще дальше. Ссылаясь на неназванный частный архив, М. В. Шкаровский пишет: «В феврале 1929 Владыка <Серафим> отправил ярославскому викарию епископу Романово-Борисоглебскому Вениамину открытку, в которой сообщая, что окончательно отделился от митрополита Сергия, выступил вновь Заместителем Патриаршего Местоблюстителя и даже передал заместительство митрополиту Ленинградскому Иосифу (от которого в свое время его и принял)»⁷⁹⁵. Весьма вероятно, однако, что в данном случае имелся в виду не какой-то новый акт архиепископа Серафима, а все то же его послание от 20 января, в котором, действительно, была рекомендация обращаться в крайней нужде к Высокопреосвященному митрополиту Иосифу⁷⁹⁶.

Выпустив свое послание (как он сам потом на допросе сказал, преждевременно⁷⁹⁷), архиепископ Серафим стал ждать ответных действий митрополита Сергия. В письме Т. Л. Катуар он писал: «По

прошу Вас и дядю <М. А. Новоселова> последить за ответом м[итрополита] С[ергия], который наверно будет разбивать меня по слогам и буквам и едко напишет свою отповедь... Конечно, это он сумеет – распространить и повергнуть меня в прах, но силен Бог и смирных своих он сохранит, а гордых поразит. Я верю, что me, кто будет с нами, найдут теперь твердую точку опоры, а потом и иные прочие примкнут к нам»⁷⁹⁸.

Автору, однако, не известно никаких документов, в которых митрополит Сергий «разбивал бы по слогам» послание священномученика Серафима от 20 января. Известно другое. Кем-то, имевшим доступ к личной печати Заместителя (явно не из доброжелателей архиепископа Серафима), оно было аккуратно перепечатано, заверено, а затем доставлено в ОГПУ. После того как в распоряжении этой организации оказалась такая важная «улика», арест священномученика Серафима не заставил себя долго ждать. Если это все произошло с ведома митрополита Сергия, то такой образ его действий удивительнейшим образом напоминает способ ведения борьбы со своими оппонентами жившего за двести лет до того архиепископа Феофана (Прокоповича), указанием на которого нередко обозначая Заместителя в своих шифрованных письмах митрополит Кирилл⁷⁹⁹. Возможно, однако, что митрополит Сергий к заверению его печатью копии послания архиепископа Серафима и не был причастен. Не исключено даже, что в распоряжении ОГПУ был собственный экземпляр этой печати, который оно использовало для своих провокаций. Можно отметить, что в копии послания архиепископа Серафима, содержащейся в его следственном деле 1929 года⁸⁰⁰, рядом с круглой печатью Патриархии отсутствует подпись заверяющего лица, обычно бывавшая в таких случаях⁸⁰¹.

2 марта 1929 года священномученик Серафим был арестован в Буйничском монастыре и вскоре препровожден в Москву. Хотя никакой контрреволюционной деятельностью он не занимался, уполномоченному 6-го отделения А. В. Казанскому (третьему лицу в отделении после Е. А. Тучкова и И. В. Полянского) с заверенной копией послания от 20 января на руках не составило большого труда найти подходящее обвинение. Святитель Серафим был обвинен в том, что он «выпускал антисоветские документы с призывом к мученичеству, о гонениях со стороны Совправительства на верующих за веру и т. д.»⁸⁰² (Имелись в виду слова послания о страдальцах и мучениках за истину Христову.) В итоге постановленной Особого совещания от 17 мая 1929 года архиепископ Серафим был приговорен к трем годам заключения в концлагере, отбывать которое он был отправлен на Соловки⁸⁰³.

О дальнейшем выявлении взглядов архиепископа Серафима и его постепенном сближении с митрополитом Кириллом было уже сказано в предыдущей главе. Можно лишь добавить к этому выдержку из показаний священномученика Серафима от 17 февраля 1933 года: «Сообщаю, что с занятой мной позиции по отношению к митрополиту Сергию в 1927 году я никогда не отступая и в этом вопросе колебаний у меня не было. Я лично твердо стою на позиции непризнания митрополита Сергия, т. к. я уже сказал, что я не согласен с его политикой в вопросе признания им советской власти и внесения поминовения, т. е. моления за нее при богослужении»⁸⁰⁴. Такое заявление следствию, конечно, требовало немалого мужества. Слова святителя Серафима о том, что у него не было колебаний по отношению к митрополиту Сергию, как видно, плохо согласуются с версией, будто бы он в 1928 году примирился с Заместителем.

Спустя некоторое время после этого ответ о своем отношении к митрополиту Сергию пришлось держать другому Ярославскому викарию, епископу Евгению. На допросе 28 августа 1934 года им были даны на этот счет такие показания (частью уже цитированные выше):

«Вопрос. К какой церковной ориентации Вы принадлежите и почему?

Ответ. С января месяца 1933 года нахожусь в каноническом общении с митрополитом Сергием и подчиняюсь ему по форме и существу. С 1926 по 1928 года тоже был в общении с Сергием, но ввиду того, что в 1928 году он, Сергий, оскорбил меня, не назначив викарным епископом московской кафедры, я вступил в дружеские связи с митрополитом Агафангелом, Иосифом и другими, которые были в оппозиции к митрополиту Сергию. С группой Агафангела. в последующем Иосифа, я был в общении по 1932 год включительно»⁸⁰⁵.

Разница в характере ответов архиепископа Серафима и епископа Евгения весьма ощутима. Последнего, однако, заявленное им подчинение митрополиту Сергию «по форме и существу» не спасло от новой ссылки, в которой и его пути пересеклись с митрополитом Кириллом.

Дольше всех из подписавших воззвание от 6 февраля в Ярославской епархии пробыл архиепископ Варлаам. Как уже говорилось, после кончины святителя Агафангела, он признал назначение управляющим епархией присланного из Москвы архиепископа Павла и поначалу допускал даже сослужение с ним. Затем между ними начались трения, переросшие в открытый конфликт. Протоиерей Димитрий Смирнов в своих показаниях от 18 сентября 1929 года описал события так: «Павел принят был сначала хорошо и все думали, что наступило успокоение, но он пошел служить в церковь Сретения в Новый год по н. cm. и, мало того, начал поминать за службой митроп[олита] Сергия. За этой службой председатель] цер[ковного] совета соборной общины Соколов выступил с протестом против новшества.

Узнав об этом, архиепископ Варлаам говорил ему, что лучше бы не вводить новшества в Ярославле, но Павел настаивал на своем и ему предложил как подчиненному это же проводить. Варлаам отказался и заявил, что служить не будет до тех пор, пока не [пере]станет он, Павел, насиловать его волю, и действительно прекратил с ним сослужение и вообще службу. Ярославцы уважали Варлаама и, узнав о происшедшем, стали обвинять Павла, что он запрещает служение Варлааму, хотя фактически Павел не запрещал. Я и другие священники предпринимали все меры, чтобы их примирить, что нам и удалось. С Пасхи 1929 г. они договорились на том, что Варлаам будет служить по старому, т. е. не поминая Сергия и не введя моления о власти. Арх[иепископ] Павел поручил ему управлять Любимским и Ростовским викариатствами»⁸⁰⁶.

Брат архиепископа Варлаама, епископ Герман, сообщая о нем в августе 1929 года в письме близким людям: «Почти полгода он был в великом борении от своих – друзей Сережи и своего нового шефа, заменившего умершую Агашу. Писал недавно мне, что он отстоял свою позицию и московские не настаивают, чтобы он обезьянничал и плясал по их дудке, какой они хотят умилить и разжалобить своих высоких хозяев»⁸⁰⁷.

Таким образом, видно, что на примирение с архиепископом Павлом архиепископ Варлаам согласился только при условии сохранения за ним права не «обезьянничать» и оставаться «непоминающим».

Примечательно, что «московские» это условие приняли. Однако такое установление церковною мира в Ярославской епархии не устраивало ОГПУ. 6 сентября 1929 года оба архиепископа и с ними еще несколько десятков человек были арестованы. Архиепископ Павел, как уже говорилось, подвергся специальной «обработке» (в том числе, видимо, и затем, чтобы в будущем не шел ни на какие компромиссы с церковной оппозицией) и был освобожден⁸⁰⁸.

Архиепископа Варлаама ждала несколько иная участь, хотя он и пытался убедить следствие в своем полном согласии с архиепископом Павлом, в знак чего ему с июля того же года вверено еще одно викариатство – Ростовское. Архиепископ Варлаам даже указывая на то, что он «несколько раз сообщая письменно епископу Евгению <...>, находящему в ссылке, с целью защиты присланного сюда арх[иепископа] Павла». Чтобы подчеркнуть свою лояльность, архиепископ Варлаам заявил: «Сам я лично считаю своей главой митрополита Сергия и его декларацию в политической части разделяю, но церковная нуждается в уточнении во избежание кривотолков. За время моего пребывания в г. Ярославле я никогда не шел против Советской власти и даже считаю это грехом. С Ленинградскими епископами Димитрием и Иосифом я связи не имею, ибо считаю их раскольниками»⁸⁰⁹. Полностью, однако, затушевать свое расхождение с курсом Заместителя архиепископу Варлааму не удалось, поэтому на другом допросе в том же сентябре 1929 года он пояснил: «Наше расхождение с митрополитом Сергием произошло главным образом благодаря его произволу и нарушению канонов, но в настоящее время я с ним в полном примирении и в полн[ом] согласии с ар[хиепископом] Павлом»⁸¹⁰.

Несмотря на все эти слова о полном примирении с митрополитом Сергием, архиепископ Варлаам был приговорен к трем годам концлагеря⁸¹¹, где через год срок заключения был ему увеличен до десяти лет⁸¹². В 1933 году он был досрочно освобожден и выслан на оставшийся срок в город Вологду⁸¹³. Каких-либо сведений о его участии в деятельности «правой» церковной оппозиции по освобождении из концлагеря у автора нет⁸¹⁴, однако и в ряды иерархии, находившейся в ведении Заместителя, архиепископ Варлаам не вернулся.

Таким образом, хотя обстоятельства жизни у пяти Ярославских иерархов, выступивших вместе в феврале 1928 года, сложились затем по-разному, по пути митрополита Сергия и его единомышленников не пошел ни один из них.

Завершая тему выступления Ярославской оппозиции, можно сказать, что своей прямой цели – побудить митрополита Сергия к открытому раскаянию – оно не достигло. От своей политики «угодничества внешним» он не отказался (впрочем, в условиях того времени сделать он это мог лишь пожертвовав своим заместительством: «внешние», очевидно, смены курса ему бы не простили). Как только Заместитель почувствовал, что его позиции достаточно прочны, он в свойственной ему манере стал грозить прещениями святителю Агафангелу и его викариям, обвиняя их в раскольничестве. Чтобы оставить хоть какие-то пути для выхода из тупика, Ярославские иерархи пошли на уступки и примирительное разъяснение своей позиции. Не отрицая в принципе полномочий митрополита Сергия, они разграничили вопросы сохранения церковного единства и исполнения смущающих совесть распоряжений Заместителя. Святитель Агафангел и его викарии указали границу, за которой церковная дисциплина теряла свою действенность, превращалась из средства укрепления Церкви в средство ее разрушения. Вопреки упрощающим действительную ситуацию утверждениям о том, что перед своей кончиной митрополит Агафангел полностью подчинился митрополиту Сергию, Ярославский святитель остался при своем понимании соотношения значимости велений христианской совести и требований формально должностной дисциплины. Хотя Ярославским иерархам и не удалось добиться от Заместителя изменения его церковной политики, они показали всем, что сохранение единства Русской Церкви не требует обязательного следования этой политике, инициированной ОГПУ. В этом и заключается главный результат их выступления.